Глава 14. Дорога домой.

После того разговора всё осталось на своих местах. В окнах башен горел вечерний свет, лестницы меняли направление без предупреждения, а из Большого зала доносились голоса тех, кто ещё не собрал сундуки и не начал прощаться. Пахло нагретым камнем, старым деревом и пылью от пергаментов. Где-то хлопнула дверь; по ступеням сбежали двое младшекурсников, и один едва не упал, зацепившись каблуком за край мантии. Никто вокруг не знал, что несколько минут назад Гермиона согласилась стать его женой. Гарри был благодарен за это неведение: оно давало им ещё немного времени, пока их решение принадлежало только им. Гарри шёл рядом с Гермионой по пустеющему коридору и ощущал происходящее почти болезненно ясно. Шорох её мантии. Тепло её руки, которую он всё ещё держал — не крепко, не отчаянно, а так, словно отпустить сейчас значило бы нарушить какую-то новую внутреннюю правду. Отсвет закатного солнца на её волосах. То, как она время от времени поднимала на него взгляд — всё ещё немного ошеломлённый, всё ещё влажный от недавних слёз, но уже спокойный. Она сказа «да». Гарри повторял это про себя, пытаясь свыкнуться с простой и невероятной ясностью этого слова. Всего одно слово — и впервые за многие месяцы будущее не требовало от него ни подвига, ни жертвы. Оно требовало только присутствия. Они остановились у окна на лестничной площадке, где на стекле дрожали последние полосы закатного света. Во дворе кто-то из младших, смеясь, гнался за другом; звук доносился приглушённо, словно из другой жизни. — Ты молчишь, — сказала Гермиона. — Боюсь, если начну говорить, выяснится, что я окончательно потерял остатки разума. Уголок её рта дрогнул. — Это случилось ещё до предложения. — Очень поддерживает. — Я стараюсь. Она повернулась к окну, но пальцев его не отпустила. — Мне всё ещё кажется, что сейчас кто-нибудь войдёт, посмотрит на нас и скажет, что мы оба сошли с ума от недосыпа. — Это было бы обидно. — Нет, — тихо сказала девушка. — Это было бы слишком просто. Он посмотрел на неё внимательнее. — Ты жалеешь? Гермиона сразу повернула голову. — Даже не смей. — Я просто… — Нет, — повторила гриффиндорка уже мягче, но твёрдо. — Не пытайся отступить на полшага теперь, когда сам же всё сказал. Я слишком долго ждала именно этих слов, чтобы теперь слушать, как ты ищешь в них ошибку. Гарри медленно выдохнул. Почти с облегчением. — Хорошо. Она ещё несколько секунд смотрела на него, а потом вдруг улыбнулась — не широко, а светло и устало, словно сама только сейчас позволила себе поверить. — Я не жалею, — сказала Гермиона. — Я боюсь. Это да. Но не жалею. — Чего боишься? Она задумалась. — Что всё станет слишком настоящим слишком быстро. Что нас начнут спрашивать. Что придётся отвечать. Что от этого момента жизнь перестанет быть только нашей. Он кивнул. — Я тоже этого боюсь. — И ещё, — добавила девушка, опустив взгляд на их руки, — я боюсь проснуться завтра и на секунду подумать, что мне всё это приснилось. Гарри усмехнулся едва заметно. — Тогда, наверное, мне придётся весь день ходить рядом и раздражать тебя, чтобы ты не забывала. — Ты и так прекрасно с этим справляешься. Он приблизился чуть-чуть, не убирая ладони. — Это был комплимент? — Нет. Но не привыкай уточнять каждую фразу. У нас впереди, как выяснилось, довольно долгая жизнь. Ты не выдержишь. На этот раз он рассмеялся по-настоящему, и от звука собственного смеха внутри стало легче. Не легче от ответственности. Легче от того, что рядом с ней даже такая грань не требовала героизма. — Нам нужно решить, когда рассказывать остальным, — сказала Гермиона спустя паузу. — Это было быстро. — Конечно, быстро. Ты сделал мне предложение меньше получаса назад. Хаос уже близко. — Может, не сегодня? — Да, — сразу согласилась Грейнджер. — Не сегодня. Она отвернулась к окну, потом снова посмотрела на него. — Я хочу сначала немного побыть в этом. Без чужих лиц. Без поздравлений. Без вопросов про кольцо, дату, дом, Министерство, детей, фамилию и то, когда именно ты, наконец, начнёшь нормально питаться. — Последний пункт явно от Джинни. — Или от миссис Уизли. — Это тревожный союз. — Очень. Они снова замолчали. Из Большого зала донёсся взрыв смеха; после него особенно отчётливо стало слышно, как Гермиона ровно дышит рядом. — Я очень рада, что ты сказал это до выпуска, — тихо произнесла девушка. — Почему? Она ответила не сразу. — Потому что иначе Хогвартс закончился бы для меня ощущением незавершённости. А теперь… — её взгляд скользнул по двору, башням, вечернему небу. — Теперь он заканчивается не разрывом. Началом. Эти слова ещё долго жили в нём после того, как они всё-таки разошлись на ночь. Но разойтись оказалось не так просто. Они дошли до портрета Полной Дамы молча, и лишь когда та, сонно ворча, отъехала в сторону, Гермиона вдруг остановилась. В полумраке гостиной уже догорал огонь; часть кресел была пуста, часть занимали те, кто ещё дочитывал, дописывал или просто тянул время перед сном. — Подожди, — сказала она тихо. Гарри остановился. Она смотрела на него так, будто хотела запомнить именно это мгновение целиком — как он стоит, чуть усталый, всё ещё не до конца верящий в собственную смелость, и пытается выглядеть спокойнее, чем есть. — Что? — спросил он. — Ничего страшного. Просто… — девушка выдохнула. — Подойди. Он подошёл ближе, и тогда она сама, первой, поднялась на цыпочки и коротко поцеловала его. Это не было похоже на бурю. Не было отчаянным, долгим или каким-то демонстративно судьбоносным. Наоборот — поцелуй вышел удивительно тихим. Почти осторожным. Но именно в этой осторожности было столько правды, что у Гарри на секунду подогнулись все привычные внутренние опоры. Когда она отстранилась, то сама выглядела немного ошеломлённой. — Это тоже было нужно, — сказала Гермиона. Он моргнул. — Да. — Вот и хорошо. — Ты сейчас говоришь так, будто проверяла рабочую теорию. — Возможно. — Это пугающе в твоём духе. — А ты только сейчас заметил? Она всё-таки улыбнулась, по-настоящему, и ушла к лестнице в спальни девочек. Гарри остался посреди гостиной и впервые почувствовал не облегчение, а ясность. Следующее утро началось, как ни странно, не с облегчения, а с осторожности. Не страха. Скорее — с внутреннего бережного внимания к реальности, которая ещё не успела стать привычной. Гарри проснулся раньше звонка, лежал некоторое время, глядя в полумрак спальни, и прислушивался к себе. Ничего не исчезло. Ни выпуск. Ни необходимость прощаться. Ни будущая работа. Ни сложность отношений с людьми, которых он любил по-разному. Но внутри больше не было той мучительной неопределённости, которая тянулась за ним последние месяцы. Он не был счастлив в том простом, бездумном смысле, который любили описывать в детских книгах. Он был тише. Собраннее. Реальнее. И это, возможно, значило больше. В спальне кто-то сонно заворочался. Невилл пробормотал что-то неразборчивое сквозь сон. Из дальнего угла донёсся резкий всхрап Симуса, после которого тот сам же проснулся и глухо выругался в подушку. — Это становится хуже, — сообщил ирландец в пространство. — Ты сейчас с кем разговариваешь? — сонно отозвался Дин. — С судьбой. — Она, наверное, уже устала от тебя. Гарри, не выдержав, усмехнулся в темноту. — Поттер, если ты тоже бодрствуешь, значит, мир действительно катится к концу, — пробормотал Финниган. — Нет, — сказал он, поднимаясь. — Просто некоторые из нас умеют просыпаться без трагического монолога. — Это потому, что у тебя душа нечувствительная. — Или потому, что он вчера лёг раньше, — заметил Невилл, уже садясь на кровати и приглаживая волосы с тем сосредоточенным видом, будто даже пробуждение требовало внутренней дисциплины. Гарри застыл на секунду. Лёг раньше. Да. Это было правдой. Но почему-то от самого простого упоминания стало немного неловко, словно на нём уже лежала печать перемены, которую пока видит только он. Дин приподнялся на локте и сонно прищурился: — Что это у тебя за выражение лица? — Какое? — Такое, будто ты либо получил очень хорошую новость, либо окончательно сошёл с ума. — Одно не исключает другое, — мрачно вставил Симус. — Спасибо за доверие, — сказал Гарри. Невилл посмотрел на него внимательнее, чем следовало бы для такого раннего часа, но ничего не сказал. Это молчание почему-то тронуло сильнее любой шутки. Долгопупс всегда замечал чуть больше, чем сам о себе думал, и именно потому редко лез с вопросами раньше времени. Пока остальные собирались, Поттер задержался у окна спальни. Над озером поднимался лёгкий туман, внизу двое учеников торопились к теплицам. Обычная утренняя картина не соответствовала его состоянию, и от этого становилось ещё труднее поверить, что произошедшее накануне не было сном. У изножья его кровати стоял полупустой школьный сундук. Гарри без особого энтузиазма оглядел кучу мантий, книг и пергаментов. Если он уедет так, как собирался сейчас, Кикимер произнесёт нечто о «позоре древнего дома», после чего сам перестирает все вещи. Он уже протянул руку к мятой рубашке, когда раздался хлопок. Кикимер появился между кроватями с небольшой кипой писем и таким выражением лица, словно Министерство посылало ему корреспонденцию исключительно из личной неприязни. — Хозяин оставил три письма без ответа, — объявил домовик вместо приветствия. — Кикимер решил, что после возвращения хозяин прочтёт их сам. — Доброе утро и тебе. — Утро было бы добрее, если бы хозяин не складывал грязные и чистые вещи в один сундук. Симус прикрыл рот ладонью. Дин не стал скрывать улыбку. — Вот поэтому я никогда не заведу домовика, — сказал Финниган. — Моя самооценка такого не выдержит. — Кикимер и не пошёл бы к мистеру Финнигану, — немедленно ответил тот. — Вот видишь. Обоюдное облегчение. Гарри взял верхний конверт. На нём стояла печать Отдела магического транспорта. Внутри лежало третье напоминание: его экзамен на трансгрессию назначен на середину июля. Использование незарегистрированной трансгрессии в военных условиях записали в список обстоятельств, а не нарушений, но правила всё равно требовали официального испытания. — Они думают, что я забуду самую важную вещь в моей жизни? — пробормотал он. — У хозяина большой опыт пропускать важные сроки, — отозвался Кикимер. — Он мне нравится, — сказал Дин. — Перестаньте его поощрять, — попросил Гарри. Он сложил письмо и положил его в боковой карман сундука. — Зачем ты принёс остальные? Домовик протянул ему два конверта. Один был от Андромеды: она хотела знать, помнит ли Гарри об обещании приехать после выпуска. Второй конверт показался ему незнакомым, но внутри оказалась записка из приёмной Макгонагалл: Андрома и Тедди приняли приглашение на завтрашнюю церемонию. — Они приедут, — сказал он, перечитывая записку. Внутри поднялась тёплая тревога: он хотел увидеть крестника и уже знал, что придётся отвечать на вопросы о его родителях. Пока Тедди был слишком мал и спрашивал редко, но однажды ему захочется узнать всё. — Кикимер, я сам соберу вещи. — Хозяин может попробовать. В его голосе слышалось крайнее сомнение. Ещё один хлопок — и домовик исчез вместе с письмами. Симус подошёл к сундуку Гарри и поднял двумя пальцами свитер. — Чистый? — спросил он. — Не знаю. — А я ещё думал, что этот домовик несправедлив. … В Большом зале царило то особое настроение последних школьных дней, когда обычная дисциплина уже почти не работает, но окончательная свобода ещё не наступила. Седьмой курс сидел за гриффиндорским столом плотнее, чем обычно, словно уже инстинктивно держался ближе друг к другу. Гермиона была там. Разумеется. Она сидела между Джинни и Невиллом, держала чашку двумя руками и выглядела удивительно спокойно. Только чуть более собранной, чем обычно. Чуть более внимательной ко всему вокруг. Когда их взгляды встретились, в её лице не дрогнуло почти ничего. Лишь на долю секунды в глазах мелькнуло то, от чего у него внутри тут же стало теплее. Мы знаем. Этого было достаточно. Но Джинни заметила, конечно. Не сам факт. Пока нет. Однако младшая Уизли слишком хорошо умела читать людей, особенно тех, кто ей был не безразличен. Когда Гарри сел напротив, она задержала на нём взгляд на секунду дольше обычного, потом перевела его на Гермиону, потом снова на него. Ничего не сказала. Только спросила с подозрительной мягкостью: — Ты сегодня как-то слишком бодр. — Это звучит почти как обвинение. — Я ещё не решила, — невозмутимо ответила рыжеволосая ведьма. — Возможно, это предвестник беды. Невилл зевнул в чашку. — Если беда умеет высыпаться, я готов с ней сотрудничать. — Ты готов сотрудничать с чем угодно, если оно позволит тебе поспать, — сказала Гермиона. — Это неправда, — возразил Долгопупс. — С некоторыми вещами я бы всё-таки не связывался. Например, с повторным учебником по истории магии. Симус, только что уронивший ложку уже без экзаменационного повода, мрачно сообщил: — Я всё ещё считаю, что это был травматичный опыт. — Что именно? — спросил Дин. — Учёба как явление. — И ты понял это на седьмом курсе? — Я человек глубокий. До меня медленно доходит. — К несчастью для всех присутствующих, — сказала Джинни. Гарри снова поймал взгляд Гермионы — уже короче, но всё с тем же скрытым светом. Им обоим приходилось играть в обычность. Не потому, что они стыдились случившегося. Просто это было слишком хрупко, слишком ново, слишком внутренне, чтобы сразу вынести под общий свет. … После завтрака семикурсников отправили по кабинетам собирать подписи. Списки занимали три доски в приёмной Макгонагалл. Надо было проверить адреса для июльской рассылки результатов ЖАБА, подтвердить способ доставки сундуков на вокзал в Хогсмиде и указать, кто из гостей прибудет на особую выпускную церемонию. Прежние поколения просто садились в поезд после последнего пира. Для тех, кто вернулся доучиваться после битвы, директор ввела отдельное прощание: слишком многие семьи в мае прошлого года приехали сюда за теми, кого нельзя было забрать домой. … Гарри остановился перед графой «адрес после выпуска». Рука уже вывела первую букву, когда он замер: площадь Гриммо, дом двенадцать. Бумага не требовала от него решить, станет ли дом Блэков их общим домом и когда это произойдёт. Но даже простая строка в реестре показала, насколько сильно он привык считать любое «после» временным. — Пиши, — тихо сказала Гермиона у него за плечом. — Нам необязательно решать всё сегодня. — Ты точно не передумаешь, когда увидишь, какой там бардак? — Я видела этот дом после того, как в нём жили девять мятежных подростков и один обезумевший старший мракоборец. Меня трудно напугать беспорядком. Он записал адрес. Гермиона не заглянула в клетку и перешла к следующему пункту. Такое молчаливое доверие помогло ему поставить точку. … Невилл встретился им возле теплиц. В одной руке он держал папку с записями, в другой — горшок с короткими серебристыми побегами. Долгопупс успел переодеться для работы с землёй, и на его рукавах уже темнели влажные пятна. Профессор Спраут попросила его ещё до церемонии перенести молодой лунник в дальнюю теплицу. — Профессор Спраут решила начать мою практику до того, как я успею на неё согласиться, — сказал он, осторожно перехватывая горшок. — А официально всё ещё зависит от июльских результатов. Место младшего помощника по травологии мне предложили условно. — То есть ты уже работаешь, но пока не имеешь права говорить, что работаешь? — уточнила Джинни. — Именно, — с серьёзным видом подтвердил Долгопупс. Гермиона улыбнулась. — Это действительно очень хорошо, Невилл. — Правда? — он посмотрел на неё почти по-мальчишески неуверенно. — Конечно, правда, — ответила девушка. — Ты будешь прекрасным преподавателем. Ты умеешь объяснять так, чтобы люди не боялись собственного незнания. Это редкость. Долгопупс смутился, опустил взгляд на лунник и большим пальцем осторожно прижал к земле выбившийся корешок. — Ну… надеюсь, — тихо сказал он. — Я просто не хочу, чтобы кто-то чувствовал себя на уроке так, как когда-то чувствовал себя я. Гарри помог ему донести горшок до дальней теплицы. По дороге Невилл рассказывал о новом грунте и нужной влажности, а Поттер слушал внимательнее, чем когда-либо на уроке. Друг говорил о предстоящей работе уверенно, без прежней привычки извиняться за то, что знает больше других. … К обеду Полумна получила ответ от одного из магозоологов. В конце августа ей предстояло отправиться на северные болота. Луна зачитала письмо за столом, сообщила, что в приложении отсутствует крайне важная памятка о вежливом общении с болотными ворчунами, и немедленно села писать обратно. … Малфоя Гарри увидел после обеда у дверей Большого зала. На слизеринце была дорожная мантия; у его ног стоял тёмно-зелёный сундук, на крышке которого ещё можно было разобрать серебряную букву «М». Драко заметил его, Гермиону и Невилла, шедших от теплиц, и кивнул. — Грейнджер. Долгопупс. Поттер. Какая трогательная картина. Вы трое уже решили спасать мир по расписанию? — Ты уезжаешь до церемонии? — спросил Гарри, не отвечая на провокацию. — Мать нашла целителя во Франции. Он согласился работать с ней после того, как несколько британских клиник отказались. Отец уехал с ней вчера. Я поеду сегодня. При упоминании Нарциссы его лицо стало жёстче. Малфой не просил сочувствия; он лишь объяснял, почему уезжает раньше. — Мне жаль, — сказала Гермиона. — Ей не нужна жалость. — Я и не предлагала жалость. Драко быстро посмотрел на неё. В ответе не было ни прежнего презрения, ни попытки уколоть. — Комиссия назначила мне разбор на двадцать третье июля, — сказал он после паузы. — Проверка на профессиональную пригодность. Не приём. Не обучение. Даже не обещание, что меня не выведут из кабинета через пять минут. — Ты затем мне это сообщаешь, чтобы я дал рекомендацию? — спросил Гарри. — Нет. — Малфой ответил без колебания. — Если я не смогу пройти без того, чтобы ты поручился за мою нравственность, мне там нечего делать. Невилл одобрительно кивнул. Слизеринец покосился на него. — Не смотри так, Долгопупс. Я и без этого понимаю, как странно звучу. — Ты звучишь разумно, — заметила брюнетка. — Пока не пытаешься заменить ответственность красивой историей о том, как тебе было трудно. Малфой сжал ручку сундука. — Если бы на комиссии можно было обойтись без тебя, Грейнджер, мои шансы значительно выросли бы. — Возможно, — без обиды согласилась она. У бокового кармана Драко виднелся потёртый корешок серой книги. На нём читалось: «Подготовка к защите разума». Книга принадлежала Снейпу: его имя стояло на внутренней стороне обложки. Драко сказал раньше, что бывший декан дал ему этот том в шестом классе и так и не потребовал обратно. Макгонагалл разрешила ему забрать книгу. Малфой перехватил взгляд Гарри. — Не думай, что я пытаюсь сделать из него святого, — произнёс он тихо. — Я помню всё остальное. — Хорошо, — ответил Гарри. — Потому что это «остальное» тоже было им. — Знаю. Глаза слизеринца на секунду потемнели. Он застегнул карман. — Будешь говорить на комиссии? — Если вызовут, — сказал Поттер. — Скажу правду. И хорошую, и плохую. Малфой кивнул. Ни облегчения, ни страха он не показал; просто принял условие. — Справедливо. Он поднял сундук за ручку. Поклажа оказалась тяжее, чем он ожидал, и Драко едва заметно поморщился. Невилл достал палочку. — Не стоит, — предупредил Драко. — Я только хотел открыть тебе дверь. — А. Долгопупс повернул палочку. Двери раскрылись, и Драко вышел на улицу. Через несколько шагов он обернулся. — Поттер. — Что? — Поздравляю. Гарри не сразу понял. Потом увидел, что Малфой глядит не на него, а на Гермиону. Слизеринец усмехнулся. — Не смотри так. Я могу быть наблюдательным. Он ушёл по дорожке к воротам, не обернувшись снова. Гарри ещё немного постоял у дверей. Они не стали друзьями. Им не требовалось забывать прошлое. Они лишь перестали считать вражду единственной возможной формой честности. Для начала этого было достаточно. Прощание с Невиллом получилось не громким. И, наверное, именно поэтому — одним из самых тяжёлых. Это случилось уже после общей суматохи, после смеха, после того, как в воздухе стало слишком много голосов, объятий, шагов и полусказанных обещаний. Гарри вышел в один из боковых коридоров, надеясь на несколько минут тишины, и почти сразу увидел Долгопупса у высокого окна, выходящего на внутренний двор. Тот стоял, сунув руки в карманы мантии, и смотрел вниз так, будто пытался запомнить даже не вид, а само ощущение от него. — Прячешься? — спросил Гарри, подходя ближе. Невилл чуть повернул голову. — Нет. Наверное. Пауза. — Ладно, да. Немного. Гарри остановился рядом. Во дворе уже сгущался вечерний свет. Младшие ещё бегали между каретами, кто-то из родителей звал ребёнка слишком громко, кто-то смеялся, кто-то махал руками, и всё это вместе выглядело как обычный школьный конец года. Но для них это было не обычное окончание. Это было закрытие целой жизни. — Странно, — сказал Невилл спустя несколько секунд. — Что именно? — Что я столько лет мечтал закончить школу и хотя бы месяц не видеть ни одного расписания. А теперь стою и думаю, что, может быть, не готов отсюда уходить. Гарри чуть усмехнулся. — Думаю, это называется привязанностью. — Думаю, это называется очень плохим чувством времени, — ответил Долгопупс. Потом помолчал и тихо добавил: — Я ведь действительно остаюсь, если всё получится. И всё равно ощущение такое, будто уезжаю дальше всех. Эти слова задели неожиданно сильно. Потому что были правдой. Остаться в Хогвартсе — ещё не значит остаться школьником. Их общая учёба всё равно заканчивалась. — Ты будешь здесь уже по-другому, — сказал Гарри. Невилл кивнул. — Да. Он отвернулся от окна и вдруг посмотрел прямо, открыто, без привычной неловкости. — Знаешь, я всё время думаю… если бы мне кто-нибудь сказал на первом курсе, что я однажды захочу преподавать здесь и буду говорить об этом без ужаса, я бы решил, что меня прокляли. Гарри невольно рассмеялся. — Справедливо. — А если бы ещё сказали, что ты станешь… — Невилл запнулся, подбирая слово, — таким, я бы точно не поверил. — Каким? Долгопупс посмотрел на него с той серьёзностью, которая у него всегда была тише, чем у других, и потому действовала сильнее. — Настоящим, — сказал он. — Не легендой. Не тем, о ком все говорят. Просто… человеком, который всё-таки выжил не только телом. Гарри не сразу нашёлся, что ответить. Потому что это было и слишком много, и слишком точно. — Это ты сейчас очень по-дружески решил меня добить? — спросил он наконец. Невилл слабо улыбнулся. — Возможно. Потом вдруг шагнул вперёд и обнял его — крепко, неловко, без всякой красивой подготовки. Так, как обнимают не для жеста, а потому что иначе не получается. — Не исчезай, — тихо сказал Долгопупс ему в плечо. — Правда. Не становись одним из тех людей, о которых потом только слышат в чужих письмах. Гарри сжал его в ответ. — Не исчезну. — И пиши. — Буду. — И если у тебя начнётся что-нибудь… — Невилл отстранился, нахмурился, явно недовольный собственным косноязычием, — что-нибудь тёмное, тяжёлое или просто идиотское, не жди полгода, пока это станет катастрофой. — Это звучит пугающе разумно. — Я многому научился, — мрачно сказал Невилл. Потом, уже чуть спокойнее, добавил: — И ещё. Я рад за тебя. Гарри посмотрел на него. Тот не уточнил, за что именно. Но и без уточнений было ясно. — Спасибо, — тихо сказал Поттер. — Да, — кивнул Долгопупс. — Только скажи ей сразу, что я на её стороне, если ты будешь вести себя как осёл. — Предатель. — Реалист. И именно благодаря этой последней реплике они оба сумели улыбнуться, прежде чем вернуться к остальным. … С Полумной всё произошло иначе. Не потому, что она чувствовала меньше. Просто Луна всегда проживала важное под другим углом — как будто слышала в мире ещё один слой звука, недоступный остальным. Гарри нашёл её у открытой галереи, где вечерний ветер шевелил ленты в её волосах. Она стояла у каменных перил и смотрела не вниз, а куда-то вдаль, за озеро, за лес, будто уже мысленно шла туда, куда собиралась уйти. — Ты всегда находишь красивые места для исчезновения, — сказал он, подходя. Полумна повернулась к нему и спокойно улыбнулась. — Я не исчезаю. Просто перемещаюсь в следующую часть истории. — Звучит лучше. — Так и есть. Некоторое время они стояли рядом молча. Тишина с ней никогда не была тяжёлой. Скорее просторной. — Ты грустишь, — сказала она наконец. Не спросила. Просто констатировала. — Да, — ответил Гарри. — Это правильно. Он покосился на неё. — Ты умеешь утешать удивительно специфическим образом. — Я не думаю, что грусть всегда нужно утешать, — серьёзно сказала девушка. — Иногда она просто показывает, что что-то было настоящим. Он долго смотрел на неё. Потом сказал: — Я, наверное, так и не поблагодарил тебя по-настоящему. Полумна склонила голову. — За что именно? Там довольно длинный список. — Вот за это я тебя и люблю, — пробормотал он. Её улыбка стала чуть шире. — Тогда выбери главное. Гарри опёрся локтями о холодный камень перил. — За то, что ты никогда не смотрела на меня так, как все остальные. — Это потому, что я не очень понимаю, зачем смотреть на человека через то, что о нём говорят другие. — Да, — тихо сказал он. — Именно. Она помолчала. — Тебе было очень одиноко, — сказала Полумна так просто, будто речь шла о погоде. — Долгое время. Даже когда вокруг было много людей. Он не ответил. Потому что ответ и не требовался. — Но сейчас уже не так, — добавила девушка. На этот раз он повернул голову к ней. — Нет, — признал Гарри. — Уже не так. Полумна посмотрела на него очень внимательно — не пристально, не испытующе, а словно проверяя не слова, а их внутренний свет. — Хорошо, — сказала она. — Значит, ты не зря дошёл до конца этой части. Он усмехнулся почти беспомощно. — Иногда я понятия не имею, о чём ты говоришь. — Я знаю. Потом она вдруг шагнула ближе и очень легко, почти по-птичьи, обняла его. — Ты всё ещё думаешь о смерти слишком часто, — сказала Лавгуд ему тихо, но совершенно спокойно. — Даже когда говоришь о будущем. От этих слов внутри что-то резко сжалось. — Это так заметно? — Тем, кто знает, куда смотреть, — да. Она отстранилась и, как ни в чём не бывало, поправила одну из голубых лент у себя на плече. — Постарайся помнить, что жизнь — это не только то, что удалось спасти. Это ещё и то, что человек позволяет себе любить без страха заранее потерять. Гарри смотрел на неё так долго, что уже сам начал чувствовать себя немного потерянным. — Ты сейчас опять сказала что-то очень важное, да? — Да, — безмятежно согласилась Полумна. — И даже не попытаешься объяснить проще? — Нет. Ты и так понял. Он медленно выдохнул. Потому что, к своему раздражению, она снова была права. — Я буду писать, — сказал он после паузы. — Конечно, будешь. — Это не звучало как просьба. — Потому что это не просьба. Это факт, который ещё не произошёл. — Очень обнадёживает. Она улыбнулась и вдруг добавила: — А если когда-нибудь тебе покажется, что ты снова потерял направление, просто найди какое-нибудь странное существо и понаблюдай за ним достаточно долго. Обычно это помогает. — Это что, универсальный совет на всю жизнь? — Пока ещё ни разу не подводил. И когда они разошлись, Гарри поймал себя на том, что чувствует не только печаль от будущей разлуки, но и странную благодарность миру за то, что в нём вообще есть такие люди, как Полумна — невозможные, ясные, неуловимые и почему-то абсолютно надёжные. Симус и Дин, разумеется, не могли позволить себе тихое прощание. Даже если бы оба очень старались. Они поймали Гарри уже у лестницы, когда тот, кажется, в третий раз за вечер пытался скрыться хоть на несколько минут от общего шума. — Нет, — заявил Симус, появляясь перед ним так внезапно, будто заранее караулил. — Даже не пытайся. — Что именно? — Исчезнуть до того, как мы достойно попрощаемся. — Слово «достойно» в вашем исполнении звучит угрожающе, — заметил Гарри. — И правильно, — сказал Дин, подходя с другой стороны. — У нас вообще много накопилось. — У нас? — переспросил Поттер. — Да. У него драматизм, у меня здравый смысл. Вместе мы почти полноценный человек. — Это вопиющее враньё, — отрезал Финниган. — Здравый смысл в тебе присутствует только эпизодически. Они втащили его обратно в почти пустую гостиную и усадили у камина, где огонь уже осел, но всё ещё держал тепло. На столике рядом стояли три кружки с чем-то подозрительно крепким на запах. — Это ещё что? — спросил Гарри, глядя на них. — Прощальный напиток, — торжественно сказал Симус. — Это чай? — с подозрением уточнил он. — Это оскорбительно. Дин взял одну кружку и сунул ему в руки. — Пей и не задавай лишних вопросов. Мы хотя бы постарались не взорвать кухню. — Это, как ни странно, не утешает. Несколько секунд они сидели молча, будто сами не знали, как начать разговор, который нельзя будет спрятать за привычную шутку. Первым, конечно, не выдержал Симус. — Ладно, — сказал ирландец. — Начну с главного. Если ты станешь невыносимо серьёзным мракоборцем, я перестану тебя уважать. — Очень высокие ставки. — Я не шучу. — Он шутит, — сказал Дин. — Нет, не шучу. — Он шутит наполовину, — поправил себя Томас. — Что, в сущности, и делает всё опасным. Гарри невольно улыбнулся. Симус ткнул в него пальцем. — Вот. Именно это лицо и сохраняй. А не то выражение, будто ты лично несёшь ответственность за устойчивость вселенной. — Ты сейчас формулируешь точнее, чем тебе положено. — Это прощальный дар. Дин откинулся на спинку кресла и посмотрел на друга уже серьёзнее. — Знаешь, что самое странное? — сказал он. — Когда мы были младше, мне казалось, что ты всегда будешь немного не с нами. Даже когда рядом. Не потому, что не хотел. Просто будто часть тебя постоянно где-то ещё. Гарри медленно поднял взгляд. — Это не очень утешительное наблюдение. — Я не закончил, — возразил Дин. — А потом вдруг, почти незаметно, ты остался. По-настоящему. И только тогда я понял, насколько все мы, оказывается, привыкли к тебе, даже когда ты сам думал, что стоишь в стороне. Тишина после этого стала глубже. — Это сейчас был твой вариант душевной речи? — спросил Гарри, чтобы не дать себе окончательно растеряться. — Да, — сухо ответил Томас. — И не смей портить момент. — Поздно, — буркнул Симус. — Я уже почти прослезился и теперь тебя ненавижу. — Это самое близкое признание в любви, на которое он способен, — пояснил Дин. — Ещё одно слово — и я тебя ударю. — Вот, — сказал Томас Гарри. — Смотри. Чувства у него есть, но оформлены плохо. На этот раз Поттер рассмеялся так резко, что самому стало легче. Потом посмотрел на обоих — на Симуса, вечно взъерошенного, шумного, прямого до неловкости; на Дина, спокойнее, собраннее, но не менее настоящего — и вдруг понял, как много в его жизни держалось ещё и на них. Не на великих разговорах. На простом постоянстве. На том, что они были рядом и не требовали от него быть кем-то, кроме себя. — Спасибо, — сказал он. Симус сразу нахмурился. — Только не начинай вот это своё. — Какое ещё «своё»? — Слишком серьёзное. — Я буквально пытаюсь сказать вам что-то хорошее. — Попробуй без лица человека, который сейчас начнёт прощаться навсегда. Гарри покачал головой. — Ладно. Тогда так: вы оба ужасно действуете мне на нервы. И я, видимо, буду по этому скучать. — Вот, — удовлетворённо кивнул Симус. — Уже лучше. — Гораздо, — подтвердил Дин. Потом Томас поднялся, подошёл и крепко обнял его — быстро, без предупреждения. — Не пропадай, — сказал он тихо. — Серьёзно. Симус, конечно, не мог сделать то же самое просто и молча. Он сначала постоял, будто решая, как именно сохранить остатки достоинства, а потом рванул вперёд так резко, что чуть не опрокинул и кресло, и кружку. — Если ты станешь писать письма как государственный отчёт, — мрачно сообщил Финниган ему в плечо, — я приеду лично и заставлю переписать. — Это очень специфическая угроза. — Я человек принципов. Когда они отстранились, у всех троих глаза были слишком живыми, чтобы притворяться, будто это просто ещё один вечер у камина. И потому Симус, конечно, сказал: — Ну всё. Хватит. Ещё немного — и мы начнём говорить о чувствах официально, а это уже перебор. — Поздно, — заметил Дин. — Ты уже там. — Отвратительно. Но именно благодаря этим двоим прощание получилось не только тяжёлым. Оно получилось живым. Таким, каким и должно было быть у людей, проживших рядом целую эпоху — со смехом, злостью, растерянностью, страхом, глупыми фразами и настоящей привязанностью, которую никто из них не умел красиво называть, но каждый умел хранить. … Тем вечером, когда почти все уже разошлись по спальням, Гарри и Гермиона всё же остались наедине. Это случилось не специально. Просто в какой-то момент они оба задержались в коридоре у высокого окна, где в стекле отражались последние огни замка. — Твоим родителям надо рассказать первым, — сказал он. — И лично. Она повернула голову. — Да, — ответила она. — И если ты на секунду предлагаешь мне пойти к ним одной, я толкну тебя в озеро. — Я и не предлагал. Гермиона коснулась пальцами его руки. Впервые после предложения они говорили не о страхе и не о том, имеют ли право на своё решение, а о простой последовательности действий. — Сначала родители, потом Андромеда. Она тоже должна узнать от нас. Потом — все остальные. — Миссис Уизли всё равно поймёт за три секунды. — За две, — поправила Гермиона. Он чуть сжал её ладонь. — Ты уверена, что нам нужно сообщать всем прямо завтра? Мы можем подождать. — Можем. Но я не хочу прятаться. Это разные вещи. — Тогда не будем делать объявление. Просто скажем тем, кто будет рядом. — Ты сейчас управляешь нашей помолвкой как заседанием старост? — Нет. На заседании я вела бы протокол. Гарри тихо рассмеялся. Она улыбнулась в ответ и хотела уже отнять руку, когда из-за поворота вышла Джинни. Никто не успел сделать ничего лишнего — даже если бы захотел. Но в том, как рыжеволосая девушка остановилась, как быстро оценила расстояние между ними, их лица, слишком тихую атмосферу коридора, было столько понимания, что Гарри на мгновение перестало хватать воздуха. Джинни не сказала ни слова. Только посмотрела на Гермиону. Потом на него. И очень медленно, почти незаметно кивнула. Не вопрос. Не упрёк. Признание. А потом прошла мимо. Уже после того, как шаги стихли, Гермиона тихо выдохнула: — Она поняла. — Да. После этого момента помолвка перестала быть тайной, о которой знали только они двое. Джинни поняла всё без объяснений — и оставила им право сказать остальным тогда, когда они будут готовы.

***

За день до церемонии в учебных книгах появились прощальные записи, а у окон, на мостах и возле теплиц чаще обычного стояли семикурсники. Они фотографировались, обменивались адресами и просили один другого не забывать. Гарри тоже прошёл по знакомым местам: заглянул в кабинет защиты, постоял на мосту между башнями, спустился к озеру. Он не пытался составить из этих прогулок торжественное прощание. Просто хотел в последний раз увидеть всё не во сне и не в воспоминании. В спальню он вернулся ближе к вечеру. Симус, Дин и Невилл ещё не пришли, а занавеси уже были сняты с колец и сложены в изножьях. Пять кроватей больше не ограждали маленькие личные миры. Без ткани, разноцветных пледов и беспорядка они выглядели уже и чужими, и вполне обычными. Пятая кровать оставалась пустой весь этот год. Когда они вернулись в Хогвартс, никто не предложил убрать её. Сначала не хватило сил; позже они просто привыкли. На тумбочке лежала старая колода взрыв-карт, которую Дин нашёл в обломках после битвы. Верхняя карта была подпалена по краю. Гарри взял её в руки, провёл большим пальцем по обгоревшей бумаге и сел на край своей кровати. — Я уезжаю завтра, — сказал он в пустой комнате. Фраза прозвучала нелепо. Рон не мог его услышать. Гарри знал это без всяких оговорок, но всё же добавил: — Я хотел сказать тебе первым. Даже не знаю, зачем. Наверное, потому что ты бы сказал, что я сошёл с ума. А потом спросил бы, почему у меня нет кольца. Он прервался и закрыл глаза. Месяцами ему казалось, что любое упоминание о собственном счастье будет предательством по отношению к другу. Сейчас он не хотел ни оправдываться, ни просить прощения у человека, который не мог его дать. Он хотел только произнести правду в той комнате, где они когда-то спорили о домашних заданиях и квиддиче. — Я люблю её. Не вместо тебя. И не потому, что тебя нет. Наверное, я долго думал, что если дождусь правильных слов, то всё станет понятнее. Не стало. По дормиторию прошел прохладный воздух от открытого окна. Гарри положил карту обратно. Он уже хотел встать, но снова сел. — Я не был рядом, когда ты умирал. Я знаю, почему. Знаю, что должен был идти в лес. Но знание ничего не отменяет. Я всё равно жалею. И буду жалеть. Просто теперь это не единственное, что у меня есть. От двери донёсся тихий шорох. Гарри повернулся. В проёме стояла Гермиона. Она не заходила и не делала вид, будто ничего не слышала. — Давно ты здесь? — спросил он. — Достаточно. Он кивнул. В другое время он попытался бы извиниться за каждое слово, которое могло причинить ей боль. Сейчас он понимал, что его правда не отменяет её правду. — Хочешь побыть одна? — спросил он. Гермиона посмотрела на пустую кровать, затем на него. — Нет. Только не говори за меня. — Не буду. Она вошла, опустилась на край кровати Невилла и положила ладони на колени. Несколько минут они просто сидели напротив пустой постели. Потом девушка достала из кармана сложенный лист. — Я написала ему ночью, — сказала она. — Само собой, отправлять некуда. — Хочешь прочитать? — Не всё. — Она развернула пергамент. — «Завтра мы уедем из Хогвартса. Я думала, что после твоей смерти не смогу вернуться сюда. Потом вернулась и думала, что не смогу уехать. Теперь могу и то, и другое. Мне до сих пор страшно. Но я всё-таки еду». Гарри не пытался ответить. Гермиона сложила письмо, но не убрала его. Конверта не было. Возможно, лист так и останется между страницами какой-нибудь книги, а возможно, однажды она сожжёт его. Сейчас имело значение другое: написанные строки помогли ей договорить. — Я не знаю, как бы он к этому отнёсся, — сказала она спустя некоторое время. — Я тоже. — И никогда не узнаем. — Да. Она повернулась к нему. — Но я не хочу, чтобы незнание стало наказанием на всю жизнь. Гарри протянул руку. Гермиона переплела с ним пальцы. Они просидели ещё немного, а затем встали почти одновременно. Перед тем как выйти, брюнет обернулся к пустой кровати. — Спокойной ночи, Рон, — сказала она. Затем они вышли и закрыли дверь. … В боковом коридоре их остановила Макгонагалл. — Мистер Поттер. — Профессор. Она посмотрела на закрытую дверь спальни, затем на их сцепленные руки. Гермиона первой освободила ладонь, но директор не сделала вид, что не заметила. — Я, разумеется, не намерена обсуждать личные дела своих выпускников, — произнесла она. — Конечно, профессор, — очень серьёзно ответил Гарри. В глазах пожилой волшебницы мелькнула усталая ирония. — Возможно, мистер Поттер, вам когда-нибудь удастся обмануть меня такой интонацией. Но не сегодня. — Макгонагалл поправила край мантии. — Вы оба заслуживаете время, чтобы привыкнуть к собственному решению. Не превращайте завтрашний день в публичное испытание. Гермиона кивнула. — Мы не собирались, профессор. — Рада это слышать, мисс Грейнджер. И ещё одно. — Директор снова посмотрела на дверь. — Вам не нужно извиняться за то, что вы продолжаете жить. Ни перед мёртвыми, ни перед живыми. — Идите, — сказала Макгонагалл. — Завтра и без того будет достаточно тяжёлым.

***

Выпускной день выдался тёплым и ясным. В открытые окна тянуло воздухом от озера, а солнечный свет падал на пол длинными полосами. В Большом зале установили ряды стульев для гостей и выпускников, у кафедры стояли букеты белых и бордовых цветов. Преподаватели проверяли рассадку и списки приглашённых. Младшекурсники говорили тише обычного, хотя время от времени по коридорам всё же разносился смех. Гриффиндорцы седьмого курса собирались медленно, словно никто не хотел первым признать, что момент настал. Симус, натягивая парадную мантию, умудрился перепутать рукава и почти пять минут возился с застёжками. — Если я сегодня упаду на глазах у всех, — мрачно сообщил ирландец, — пусть кто-нибудь хотя бы сделает вид, что это символично. — Это будет символично, — сказала Джинни. — Символизирует всю твою школьную карьеру. — Жестоко. — Честно. Дин, завязывая галстук уже в третий раз, вдруг замер и посмотрел на остальных. — Это правда последний день? — Нет, — отозвался Невилл. — Это просто коллективная галлюцинация. — Но голос у него самого дрогнул сильнее, чем он хотел бы. Гермиона стояла чуть поодаль, поправляя складку на мантии с такой сосредоточенностью, будто именно в этом движении можно было отложить реальность ещё на несколько секунд. Гарри смотрел на неё — и ему казалось невозможным, что через несколько часов Хогвартс уже перестанет быть незыблемым центром мира. … Первые гости прибыли за час до начала. Молли и Артур поднимались по парадной лестнице, а за ними шли Фред и Джордж в одинаковых тёмных мантиях. Близнецы выглядели непривычно официально; впечатление портили только бутоньерки, из которых периодически вылетали крошечные золотые пчёлы. Джордж хлопал их свёрнутой программой, Фред утверждал, что такова мода. — Мы принесли вам подарок, — объявил Фред, увидев выпускников. — Один совет на двоих. — Это подарок или угроза? — спросила Джинни. — Зависит от совета, — ответил Джордж. — Никогда не покупайте ничего в магазине, где владельцы носят одинаковые бутоньерки. — Запоздалый совет, — сказал Невилл. Смех был коротким, но искренним. Гарри заметил, что миссис Уизли сначала посмотрела на обоих сыновей, и только потом нахмурилась из-за их очередной выходки. Доказательство того, что оба близнеца пережили битву, было перед ним каждый день; оно не заменяло Рона и не делало утрату меньше, но всё же оставалось доказательством того, что в этой семье жизни всё-таки осталось больше, чем могло бы. Миссис Уизли обняла сначала Джинни, потом Невилла, потом Гарри так крепко, что у того на секунду перехватило дыхание. — Ну вот, — сказала она, отступая на полшага и окидывая его взглядом, полным любви и тревоги. — Ты хотя бы больше не похож на привидение. Уже достижение. — Спасибо, миссис Уизли. — Не благодари меня за честность. Артур пожал ему руку, как всегда чуть дольше, чем принято, и в этом было столько простого, не требующего слов принятия, что Поттер снова почувствовал ту же тихую благодарность, что и в Норе. Гермиона подошла чуть позже. Молли обняла её так же крепко, затем поправила ей воротник и сообщила, что девушка слишком худая. — Вот и всё приветствие, — сказала Гермиона, улыбнувшись сквозь слёзы. — А ты думала, я начну с погоды? … Следом за Уизли появилась Андромеда. Она несла Тедди, который вцепился в бабушкину цепочку и не желал её отпускать. Едва малыш увидел крёстного, его тёмно-каштановые волосы стали такими же чёрными и взъерошенными, как у Гарри. Он протянул обе руки и требовательно произнёс нечто, отдалённо похожее на «Гай». — Да, это я, — сказал Поттер, забирая мальчика. — Ты почти угадал. Тедди немедленно стащил с него очки. Гарри попытался вернуть их, но крестник сжал оправу и прижал к груди. — Он победил тебя меньше чем за минуту, — заметила Андромеда. — Хороший знак. — Я поддался. — Конечно. Она поправила синий воротник на шее внука. — Римус объяснил бы, что тактическое отступление тоже считается победой, — сказала Андромеда. — А Нимфадора просто отобрала бы у тебя очки и показала, как надо. Гарри наклонился и поцеловал мальчика в макушку. Розовый цвет волос проступил сначала у корней, потом дошёл до кончиков. Гермиона смотрела на них с улыбкой, и Андрома поймала этот взгляд. — Мисс Грейнджер, — сказала она. — Надеюсь, вы тоже приедете к нам на следующей неделе. — Обязательно, миссис Тонкс. — Андомеда, — поправила та. — Иначе я чувствую себя лет на двести старше. Поттер понял, что они вряд ли надолго сохранят новость в тайне. Молли уже дважды перевела взгляд с него на Гермиону. Андрома подняла брови, когда заметила, как бережно он принял у девушки очки. Но до начала церемонии никто не задал ни одного вопроса.

***

Выпуск сам по себе оказался красивым и мучительным ровно настолько, насколько и должен был. Выпускников рассадили по факультетам, а гостей — на стульях позади. Гарри сел между Невиллом и Гермионой. Перед ними стояла невысокая кафедра; на ней лежали свитки, перевязанные лентами цветов факультетов. Это были не оценки и не дипломы: окончательные результаты ЖАБА пришлют в июле. Каждый свиток лишь подтверждал, что ученик завершил последний год. Перед первым рядом гостей оставили несколько пустых мест. На спинках стульев были закреплены белые ленты и небольшие пергаменты с именами тех, кто не дожил до выпуска. Гарри не сразу нашёл имя Рона; оно оказалось справа, между пергаментами с именами Колина Криви и ещё одного мальчика с Когтеврана. На стуле лежала шахматная фигурка коня. Один из близнецов принёс её из дома; Гарри не знал кто, и не стал спрашивать. Гермиона увидела фигурку в тот же момент. Её пальцы сжали край сиденья. Гарри положил ладонь рядом, но не прикоснулся к ней. Она сама накрыла его кисть своей, подержала несколько секунд и отпустила до того, как Макгонагалл поднялась к кафедре. Директор не начала с войны. Сначала она напомнила, что многие сидящие в зале когда-то пришли сюда, не умея отличить самопишущее перо от обычного. Они терялись в коридорах, забывали пароли, сдавали пустые пергаменты и опаздывали на уроки. На словах о паролях Невилл закрыл лицо ладонью, а Джинни беззвучно засмеялась. — Никто из вас не был обязан к семнадцати годам знать, кем станет, — сказала Макгонагалл. — И никто не имеет права требовать от вас такого знания сейчас. Школа может научить заклинаниям, правилам и способам защиты. Выбор между тем, что вам передали, и тем, что вы передадите дальше, каждому придётся делать самостоятельно. … В тот день Гарри впервые услышал в её голосе не призыв к мужеству и не предупреждение о грядущей опасности. Она говорила с ними как с людьми, которым больше не придётся проверять каждую ночь, заперты ли двери и не проник ли враг в здание. Эта простая разница тронула его сильнее, чем любая торжественная фраза. Макгонагалл говорила о мужестве, которое не всегда выглядит как подвиг. О знании, которое становится настоящим только тогда, когда человек выносит его за пределы школы. О памяти, которая не должна превращаться в цепь. О поколении, чьё взросление пришлось на слишком тёмное время — и именно потому оно лучше других знает цену простым вещам: миру, дому, обычной работе, честному выбору. Когда она называла имена, Гарри почти не слышал самого себя. Всё казалось слишком отчётливым и одновременно далёким. Зал. Свет. Голоса. Строгое лицо директора. Тонкие пальцы Гермионы, сжавшие край мантии. Невилл, стоящий слишком прямо, словно боится, что если расслабится хоть на секунду, то дрогнет. Джинни, глядящая вперёд с тем спокойствием, за которым у неё всегда скрывалось больше, чем видели другие. После последнего имени в зале раздались аплодисменты. Выпускники поворачивались к друзьям и родным, обнимались, смеялись, вытирали слёзы и обещали писать. Симус обнял Дина так резко, что тот выругался. — Я не умираю, — сообщил Томас. — Откуда нам знать? — ответил Финниган. — Ты сейчас уедешь и станешь страшно занятым, высокомерным и недоступным. — Это ты описал Гермиону. — Нет, Гермиона станет влиятельной, устрашающей и недоступной. — Я всё слышу, — спокойно сказала девушка, обнимая Невилла. — Мы знаем, — ответил Дин. Полумна, появившаяся словно ниоткуда, подарила каждому по тонкой ленточке «на удачу в путешествии между старыми и новыми версиями себя». Никто не рискнул спросить, что именно это значит, но все почему-то приняли свои ленточки очень бережно. Невилл, к удивлению даже самого себя, прослезился первым. Не бурно. Просто голос у него дрогнул, когда он обнимал сначала Гарри, потом Гермиону, потом Джинни, и от этого остальным стало ещё труднее держаться. — Вы будете писать, да? — спросил он с той совершенно незащищённой серьёзностью, которая всегда делала его слова сильнее любых красивых фраз. — Конечно, будем, — сказала Гермиона. — И не исчезать, — добавил Гарри. — Особенно ты, — тихо сказала Джинни, глядя на него. И он кивнул. На этот раз без уклончивости. Именно в этом водовороте прощаний, смеха, слёз и полусказанных обещаний Молли вдруг посмотрела сначала на Гермиону, потом на Гарри, потом опять на Гермиону — и очень медленно, почти опасно улыбнулась. — Артур, — сказала она с тем выражением, от которого все младшие Уизли в детстве наверняка немедленно признавались в любом проступке, — а тебе не кажется, что у нас есть повод для ещё одного поздравления? В комнате стало тихо. Гермиона застыла первой. Гарри — сразу после. Джинни, стоявшая рядом, медленно прикрыла глаза на секунду, как человек, который именно этого и ждал, но всё равно чувствует укол от наступления неизбежного. Артур посмотрел на них обоих, потом — с той же мягкой, почти светлой серьёзностью — кивнул. — Кажется, да. — Вы сказали им? — спросила Молли. — Ещё нет, — выдохнула Гермиона. — Ну конечно, — пробормотала рыжеволосая женщина так, будто это её совершенно не удивляло. — Значит, я всё-таки не разучилась видеть людей. — Мама, — тихо сказала Джинни. В её голосе не было раздражения. Только просьба о бережности. Молли сразу смягчилась. — Простите. Это ваше право — рассказывать тогда, когда вы готовы. Но было поздно: все уже поняли, о чём идёт речь. Симус перевёл взгляд с одного на другого и первым подал голос: — Подождите. Пауза. — Подождите. — Очень содержательно, — пробормотал Дин. — Нет, ты замолчи, я думаю. — Это тоже редкость. — Гарри? — Невилл посмотрел на него почти потрясённо. — Гермиона?.. Гарри медленно выдохнул. Потом сделал то, чего уже больше не хотел избегать. Подошёл к ней. И взял за руку. Этого хватило. — О, — сказала Полумна с такой неожиданной теплотой, что все сразу обернулись к ней. — Вот теперь пазл выглядит правильно. Симус шумно сел прямо на подлокотник кресла, как будто у него внезапно ослабли ноги. — Так, — произнёс ирландец. — Мне нужно пересобрать последние… кажется, вообще все свои представления о реальности. Дин, напротив, вдруг широко улыбнулся. — Честно? Я уже давно подозревал. — Неправда, — отрезал Симус. — Правда. — Тогда почему ты ничего не сказал? — Потому что в отличие от тебя умею ждать, пока люди сами разберутся в собственной жизни. — Это звучит подозрительно взрослым. — Ужасно, правда? Невилл смотрел на них обоих с таким выражением, будто ещё не до конца поверил, но уже бесконечно рад. — Значит… вы правда? — спросил он тихо. Гермиона улыбнулась — устало, немного смущённо, но совершенно открыто. — Да. И от этого простого слова в комнате что-то изменилось окончательно. Молли, всхлипнув, всё-таки прижала ладонь ко рту. — Ох, дети мои… — Мама, не начинай плакать, — предупредила Джинни. — Я не плачу, — немедленно сказала миссис Уизли голосом человека, который уже точно плачет. — Я просто… у меня очень чувствительные глаза. — От счастья? — осторожно спросил Артур. — От всего сразу, Артур, не помогай. И именно эта фраза неожиданно разрядила напряжение. Кто-то засмеялся. Потом ещё кто-то. Сразу стало легче дышать. Джинни стояла чуть в стороне. Гарри посмотрел на неё. Она выдержала его взгляд спокойно. Потом — к его бесконечному облегчению — подошла первой. Остановилась перед Гермионой. Несколько секунд молчала. А затем обняла её. Крепко. Не формально. Не через силу. И, когда отстранилась, сказала: — Только попробуйте быть несчастными. Я вам этого не прощу. Глаза Гермионы снова стали влажными. — Мы постараемся. Джинни коротко усмехнулась. — Это как раз тот случай, где можно и нужно постараться. Потом она посмотрела на Гарри. И ничего не сказала. Но в её взгляде было всё: боль, принятие, прощание, остаток чувства, которое не исчезнет за один день, и всё-таки — свобода, которую она ему давала не из слабости, а из силы. … Позже, когда шум стал слишком громким и радостным, когда Молли уже плакала, одновременно смеясь, когда Симус всё ещё повторял, что «вообще-то ему нужен был хотя бы день моральной подготовки», а Дин предлагал считать произошедшее лучшей новостью выпускного, Гарри оказался на несколько минут один у окна. Не совсем один. Через секунду рядом встала Джинни. Они оба смотрели во двор, где в позднем свете собирались семьи, сундуки, совы, провожающие, преподаватели — всё смешивалось в один большой, движущийся узор. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не надо. — Надо. Она чуть покачала головой. — Я не делаю одолжений, Гарри. Я просто не хочу тащить за собой то, что уже сказано честно. Пауза. — Но мне всё равно больно. Он прикрыл глаза на секунду. — Я знаю. — И это тоже хорошо, — сказала девушка. — Значит, хоть что-то между нами было достаточно настоящим, чтобы болеть не сразу перестало. Он повернулся к ней. — Я не знаю, как… — И не надо, — перебила Джинни. — Не ищи сейчас слов, которые сделают это чище или легче. Не сделают. Просто запомни: я не жалею о том, что любила тебя. Даже если теперь эта любовь должна стать другой. Эти слова ударили в него тихо и глубоко. — Ты заслуживаешь… — Осторожно, — сказала рыжеволосая ведьма, и на губах её мелькнула усталая усмешка. — Только не начинай рассказывать мне, чего я заслуживаю. Это обычно говорят люди, которые чувствуют себя виноватыми. Он выдохнул. — Хорошо. — Вот и славно. После этих слов они постояли ещё немного молча. Потом Джинни выпрямилась, стряхнула невидимую пылинку с рукава и сказала уже своим обычным, почти насмешливым тоном: — Иди к своей невесте, Поттер. Пока Симус не решил, что вы оба обязаны официально поцеловаться ради его душевного покоя. Он невольно рассмеялся. — Это действительно в его духе. — Именно. Когда он отошёл, то знал: это и было их настоящее прощание. Не исчезновение друг для друга. Но конец одной версии их истории.

***

Отъезд из Хогвартса начался сразу после церемонии. Недавние выпускники ещё не успели договорить, а за их спинами уже переносили сундуки к входу и распределяли их по каретам. Сундуки уже стояли у выхода. Совы кричали в клетках. Кареты ждали. В коридорах стоял тот особый дорожный шум, в котором есть и нетерпение, и усталость, и нежелание окончательно признать, что всё уже происходит. Гарри задержался перед воротами. Оборачиваться было тяжело. И всё же он обернулся. Башни стояли в вечернем свете — высокие, светлые, до невозможности знакомые. Здесь было всё. Его страх. Его взросление. Его потери. Его друзья. Его первая настоящая семья вне крови. Его война. Его покой. И теперь — начало того будущего, которое он впервые не боялся назвать своим. Рядом остановилась Гермиона. Она не сказала: «Пора». Не сказала: «Пойдём». Просто взяла его за руку. И этого оказалось достаточно. Когда кареты тронулись, Хогвартс не стал меньше сразу. Он ещё долго виднелся между деревьями, между башнями, между светом и тенью. А потом остался позади. Но не как потеря. Как часть жизни, которая не кончилась. Просто стала прошлым, не перестав быть домом. И, сидя рядом с девушкой, которая теперь была его будущим, среди друзей, семьи, обещаний, смеха, боли и надежды, Гарри понял с той странной, ясной уверенностью, которая приходит очень редко: иногда человек действительно уезжает не в неизвестность. Иногда — к себе. И, может быть, именно это и было самым важным уроком Хогвартса. Не магия. Не слава. Не война и не победа. А то, что однажды после всего пережитого человек всё-таки может выбрать жизнь — и не испугаться, что она окажется настоящей.