Глава 13. Выбор.

После последнего экзамена прошло два дня. В Хогвартсе продолжались уроки у младших курсов, в Большом зале звенела посуда, на лестницах толкались ученики, а во дворе спорили о квиддиче. Для выпускников привычный распорядок уже утратил прежнее значение. Им больше не требовалось сверяться с расписанием, носить с собой конспекты и повторять формулы перед завтраком. Свободного времени стало непривычно много, но отдых не принёс той лёгкости, которую они обещали себе весь год. Результаты ЖАБА должны были прислать только в июле. До этого оставались предварительные заявки, рекомендации директора и разговоры о будущем, которые нельзя было свести к шутке за гриффиндорским столом. Ещё неделю назад любой вопрос можно было отложить до конца экзаменов. Теперь эта отсрочка закончилась. … Первые два дня седьмокурсники провели в состоянии растерянного безделья. Кто-то спал до обеда, кто-то снова открывал учебник и лишь через несколько минут вспоминал, что готовиться больше не к чему. Гермиона по привычке носила с собой расписание, хотя все пункты в нём уже были зачёркнуты. Симус несколько раз предлагал торжественно сжечь конспекты, но каждый раз отказывался, когда Грейнджер напоминала, сколько стоил пергамент. По вечерам в гостиной книги лежали раскрытыми скорее по привычке. Выпускники занимали кресла у камина, делили остатки присланных из дома сладостей и обсуждали заявления в Министерство, стажировки, рекомендации и летние планы. За шутками всё чаще возникали паузы: каждый понимал, что через несколько дней привычная компания разъедется и больше не соберётся в том же составе за одним столом. — Если завтра Макгонагалл спросит, где я вижу себя через пять лет, я немедленно решу, что это допрос, — сказал Симус, растянувшись в кресле в позе, совершенно несовместимой с хорошей осанкой. — Потому что это и есть допрос, — заметил Дин. — Тогда почему его называют собеседованием? — Чтобы люди приходили добровольно. Невилл, сидевший у камина с чашкой чая, вздохнул. — Я уже знаю, что скажу. — Конечно, знаешь, — отозвалась Джинни. — Ты один из немногих людей в этом замке, у кого есть здравый смысл. Долгопупс слегка смутился. — Это просто… очевидно. Я хочу заниматься тем, что люблю. — В этом и состоит здравый смысл, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от письма, которое перечитывала уже второй раз, хотя, кажется, давно знала его наизусть. Гарри сидел чуть поодаль. Тёплый свет от камина смягчал усталые черты Гермионы, и он смотрел на неё дольше, чем собирался. Она всё ещё держала в руках письмо без адреса — очередное послание Рону, которое никогда не отправит. В последние месяцы Поттер научился не отводить глаза от этих писем и не воспринимать их как преграду между ними. Они были частью её утраты, а значит, и частью той жизни, которую он хотел разделить. Гермиона подняла голову и встретилась с ним взглядом. Гарри не успел отвернуться. Девушка ничего не спросила, только чуть заметно улыбнулась и вернулась к строкам. От этой короткой улыбки в нём снова возникла ясность, не похожая ни на спокойствие, ни на уверенность. Он знал, о чём должен поговорить с ней после экзаменов. Теперь откладывать было не на что.

***

На следующее утро начались выпускные собеседования. Руководители факультетов обсуждали с учениками дальнейшее обучение, а Макгонагалл лично принимала тех, кому требовалась рекомендация директора. Окончательные оценки ещё находились у Волшебной экзаменационной комиссии, поэтому все заявления оставались предварительными до июля. Когда Гарри подошёл к двери, он вдруг поймал себя на нелепой мысли, что ему проще было бы снова сесть за письменную часть ЖАБА, чем сейчас войти внутрь. Экзамен проверяет знание. Подобный разговор — человека. Он постучал. — Войдите. В кабинете было светло. На столе лежали пергаменты, раскрытые папки и гербовые бланки с незаполненными строками для итоговых оценок. Макгонагалл сидела прямо, как всегда, но смотрела на него не как преподаватель перед очередным уроком. В её внимании чувствовалась сдержанная печаль человека, который готовился отпустить ещё один выпуск. — Садитесь, мистер Поттер. Он сел. Некоторое время директор просматривала бумаги перед собой, хотя Гарри подозревал, что содержание знает и без них. — Результаты ЖАБА придут в июле, — напомнила профессор. — Поэтому я не стану делать вид, будто могу сообщить вам оценки раньше комиссии. Однако ваши годовые работы, пробные испытания и отзывы преподавателей позволяют составить достаточно ясную картину. Защита и заклинания не вызывают опасений. Трансфигурация держится на хорошем уровне. В зельеварении вы наконец перестали заранее считать себя неспособным. Он едва заметно выдохнул. — Спасибо, профессор. — Не благодарите меня за констатацию факта. И не принимайте её за гарантию оценки. Уголок её рта дрогнул — почти неуловимо, но этого хватило, чтобы напряжение в комнате ослабло на полтона. — Вы по-прежнему намерены подать предварительную заявку в Мракоборческий центр? — Да. Макгонагалл подняла взгляд. — Это решение не из чувства долга? Вопрос был поставлен слишком прямо, чтобы отвечать привычно. Гарри помолчал. — Раньше, возможно, было бы так, — сказал он наконец. — Но теперь — нет. Я не хочу идти туда, потому что это единственное, что умею. Я хочу идти туда, потому что умею это хорошо. И потому что знаю цену тому, что бывает, когда защитить некому. Она долго смотрела на него. — Это более зрелый ответ, чем тот, который вы дали бы год назад. — Я надеюсь. — Я тоже. Профессор взяла перо. — Моя рекомендация будет положительной. Очень положительной, если вам непременно требуется уточнение. Но я напишу в ней не только о способностях, мистер Поттер. Он чуть нахмурился. — О чём ещё? — О том, — спокойно ответила директор, — что вы наконец начинаете понимать разницу между самопожертвованием и ответственностью. Гарри не сразу нашёлся с ответом. В сдержанной формулировке директора было больше одобрения, чем в прямой похвале. — Это… хороший отзыв? — Это редкий отзыв, — сказала Минерва. — А для мракоборца редкость иногда важнее безупречности. Когда он вышел из кабинета, в коридоре уже ждала Гермиона. Не так, будто караулила его, — скорее как человек, который тоже только что прошёл через нечто важное и не хочет оставаться с этим один в ближайшие несколько минут. — Ну? — спросила она. — Жив. — Это обнадёживает. Он заметил папку в её руках. — А ты? Девушка коротко выдохнула. — Думаю, Макгонагалл решила, что я уже и без неё способна спорить с половиной Министерства. — Значит, собеседование прошло удачно. Гриффиндорка усмехнулась. — Она спросила, почему я не хочу сразу идти в Управление магического правопорядка. И очень долго смотрела на меня, когда я ответила. — И что ты сказала? Они медленно пошли вниз по лестнице. — Правду. Кингсли создаёт временную комиссию по восстановлению прав пострадавших. Им нужны люди, которые будут разбирать конфискованное имущество, отменять незаконные решения прежнего Министерства, восстанавливать документы маглорождённых и помогать семьям, разделённым во время войны. Я хочу начать там. Гарри слушал молча. — Возвращение моих родителей научило меня одной неприятной вещи, — продолжила Гермиона. — Исправить чары оказалось недостаточно. Память вернулась, мы снова вместе, они в безопасности — но это не отменило прожитого. Им пришлось заново привыкать ко мне и к тому, что я сделала без их согласия. С государством будет так же. Недостаточно отменить плохие законы и объявить, что всё исправлено. Людям придётся вернуть то, что у них отняли, а потом дать время снова поверить системе. — Ты рассказала Макгонагалл всё это? — В более сжатом виде. — Не верю. Она толкнула его папкой в плечо. — Я умею говорить кратко, когда требуется. — Конечно. Просто обычно не считаешь, что требуется. Гермиона попыталась сохранить серьёзное выражение, но не смогла. — Министерству нужен не только контроль, — сказала она, уже мягче. — Ему нужна память. Если восстановлением займутся люди, для которых главное — аккуратный отчёт, через несколько лет все решат, что война закончилась в тот день, когда погиб Волдеморт. А последствия останутся с теми, кого никто не услышал. Они остановились у окна, где внизу уже шумел двор. — Значит, комиссия по восстановлению, — сказал он. — А потом правопорядок? — Возможно. Я всё ещё хочу менять законы. Просто теперь понимаю, что сначала нужно увидеть людей, ради которых их меняют. — Это очень на тебя похоже. Гермиона подняла на него взгляд. — В хорошем смысле? — В самом опасно хорошем. Уголок её губ дрогнул. — Тогда пусть так. Они продолжили спускаться. На следующей площадке Гермиона остановилась и посмотрела на него внимательнее. — А ты сказал ей правду? — О Мракоборческом центре? Да. — Я не об этом. Гарри понял слишком быстро. Речь шла о причине, по которой он хотел стать мракоборцем, и о том, не пытается ли снова превратить чувство вины в профессию. — Сказал, что это больше не наказание, — ответил он. — По крайней мере, я не хочу, чтобы было наказанием. — Хороший ответ. — Макгонагалл назвала его зрелым. — Тогда запиши дату. Такое случается не каждый день. Он рассмеялся. Несколько младших учеников обернулись, и Гермиона тоже улыбнулась. Впервые разговор о будущем не заставил его искать ближайший выход. … Собеседование Невилла прошло спокойнее, чем он ожидал. Макгонагалл выслушала его и уточнила, уверен ли он, что хочет остаться в Хогвартсе, а не заняться исследованиями магических растений при Министерстве. Долгопупс с непривычной для самого себя твёрдостью сказал, что хочет преподавать: именно в теплицах он впервые понял, что способен не только учиться, но и передавать знания дальше. Место профессора травологии оставалось за Стебль, однако ей требовался помощник на следующий учебный год. Директор предложила Невиллу пройти летнюю практику и осенью вернуться в качестве младшего ассистента — при условии, что результаты ЖАБА подтвердят его подготовку. — Мне кажется, — сказал он позже вечером, сидя у камина, — она была рада. — Разумеется, — отозвалась Джинни. — Ты же буквально идеальный кандидат на роль человека, который будет объяснять первокурсникам, почему ядовитые листья не нужно трогать руками. — Это звучит не очень вдохновляюще. — Это звучит как судьба, — сказала Гермиона. — Это звучит как год, в течение которого профессор Стебль будет объяснять мне, сколько всего я ещё не знаю. — Значит, полезный год, — заметил Гарри. Невилл посмотрел на него и улыбнулся без прежней неловкости. — Да. Думаю, полезный. … Полумна отнеслась к собеседованию спокойнее остальных. Вечером Джинни привела её в гриффиндорскую гостиную, назвав Полной Даме пароль и пообещав проводить обратно. Когтевранка появилась с венком из бледно-голубых лент в волосах и устроилась на ковре рядом с креслом Долгопупса. — Профессор Флитвик сказал, что я говорю о магических существах так, будто половина из них мои родственники, — сообщила она с безмятежностью, вызвавшей у Симуса выражение глубокой интеллектуальной боли. — Я ответила, что это не совсем верно, но, возможно, некоторые из них действительно считают меня чем-то вроде дальней кузины. — И это помогло? — осторожно спросил Дин. — Полагаю, не повредило. Выяснилось, что Полумна решила заниматься изучением магических существ и уже написала отцу, что готова на лето уехать, если удастся попасть помощницей к исследователям в заповеднике. Никого это особенно не удивило. Дин лишь уточнил, существуют ли там существа, способные съесть практиканта, а Лавгуд ответила, что гораздо опаснее руководители, не умеющие признавать собственные ошибки. — Это удивительно здравое замечание, — сказал Симус. — Спасибо. — Я не уверен, что имел в виду комплимент. — Тогда можешь считать, что он получился случайно. … Больше всего разговоров вызвал Драко Малфой. В тот же день он подал прошение о допуске к предварительному отбору в Мракоборческий центр. Из-за суда над Люциусом и собственного участия в событиях войны его заявление должна была отдельно рассмотреть комиссия по благонадёжности. Само прошение ничего не гарантировало, однако уже к ужину о нём знала половина выпускников. — Нет, — сказал Симус, глядя на Дина так, будто тот только что солгал ему о строении мира. — Нет. — Да, — с мрачным удовольствием ответил Дин. — Именно так. Малфой хочет пройти проверку для поступления в Мракоборческий центр. — Его не допустят. — Возможно. Но прошение он подать может. — Это… — Финниган беспомощно развёл руками. — Это же почти как если бы… — Даже не пытайся подобрать сравнение, — устало сказал Невилл. — У тебя всё равно не выйдет. Гарри узнал об этом не из слухов. Малфой подошёл к нему сам вечером, в переходе между двумя башнями. В окнах уже отражался свет факелов, а учеников поблизости не было. Поттер сначала решил, что слизеринец пройдёт мимо, как они проходили друг мимо друга десятки раз за этот год — без дружбы, но и без прежней вражды. Но тот остановился. — Поттер. — Малфой. Несколько секунд оба молчали. — Ты уже слышал, — сказал Драко наконец. Это было не вопросом. — Да. Светловолосый юноша на секунду отвёл взгляд. — Я не жду, что ты назовёшь это блестящей идеей. — И правильно. Уголок рта Малфоя едва заметно дёрнулся. — Однако прошение уже подано. Гарри некоторое время молчал. — Почему? Вопрос прозвучал проще, чем он ожидал. Малфой не ответил сразу. Он опёрся ладонью о подоконник и некоторое время смотрел во двор. — Потому что я устал заранее соответствовать собственной фамилии, — сказал он наконец. — Всю жизнь мне объясняли, какой выбор обязан сделать Малфой. Я соглашался, пока цена не стала очевидной. И ещё я слишком хорошо знаю, как взрослые убеждают испуганных детей, что жестокость — это долг перед семьёй. Гарри не двигался. — Ты думаешь, это сделает тебя мракоборцем? — спросил Гарри. — Нет. Думаю, для начала это даст Робардсу возможность отказать мне лично. — Малфой. — Я не знаю, кем стану, Поттер. — Драко произнёс это резко, но без злости. — Знаю только, кем больше быть не хочу. Мракоборцы расследуют вербовку, тёмные объединения, незаконные артефакты. Я вырос среди людей, которые умели придавать всему этому вид приличной семейной традиции. Возможно, такие знания однажды пригодятся не им. В этих словах Гарри не услышал ни просьбы о прощении, ни попытки представить прошлое менее отвратительным. Малфой говорил о полезности, потому что говорить о раскаянии всё ещё не умел. — Это не сделает отбор проще, — сказал Поттер. — Я знаю. — И не заставит людей забыть. — Этого я и не прошу. — Тебе придётся отвечать на вопросы о школе. О метке. О том, кого ты впустил в замок. Лицо слизеринца побледнело, но взгляд он не отвёл. — Знаю. — И ты ответишь? — На те, которые имеют отношение к проверке. Да. Гарри вспомнил Астрономическую башню, опущенную палочку и Снейпа, который сделал то, на что Драко так и не решился. Это не превращало Малфоя в невиновного. Но между неспособностью убить и готовностью признать собственное участие всё же существовала разница. Гарри медленно кивнул. — Тогда… удачи. Малфой посмотрел на него почти с подозрением. — И это всё? — А ты ожидал речи? — От тебя — нет. Но, признаться, и этого тоже не ожидал. — Не привыкай. — Даже не собирался. Когда они разошлись, Гарри понял, что пожелал ему удачи без насмешки и без намерения забыть прошлое. Раньше эти две вещи казались несовместимыми. Теперь он впервые допустил, что человеку можно дать шанс и при этом не освобождать его от ответственности.

***

Последняя неделя перед выпуском проходила без прежнего напряжения, но расставание ощущалось всё отчётливее. Вечерами в гостиной говорили об адресах, летних планах и будущих встречах. Все старались звучать легко, хотя каждый понимал: общие завтраки, споры у камина и случайные разговоры после отбоя скоро перестанут быть повседневностью. — Если вы все дружно исчезнете после выпуска, я лично найду каждого, — сказала однажды Джинни, разглядывая список адресов так, будто это был не лист бумаги, а договор о военном союзе. — Это угроза или проявление привязанности? — спросил Дин. — Это гарантия. — Очень романтично. — Я вообще человек глубоких чувств, просто редко это афиширую. — К счастью для всех присутствующих, — пробормотал Симус. Под шутками скрывалось нежелание расставаться. За семь лет они привыкли к ужинам за одним столом, шумным вечерам, дежурным ссорам, книгам у камина, мокрым мантиям после дождя и лестницам, по которым ходили уже почти на ощупь. После выпуска Хогвартс останется на прежнем месте, но для них уже никогда не будет повседневным домом. Эту потерю трудно было назвать вслух именно потому, что она не была окончательной: каждый мог вернуться, но никто — остаться тем же учеником. … В один из таких вечеров Гарри получил письмо от Андромеды. Она писала коротко: Тедди сделал несколько самостоятельных шагов, тут же упал на сложенные подушки и так возмутился, что волосы стали ярко-синими. В конверте лежала фотография. На ней мальчик стоял, широко расставив ноги и вцепившись пальцами в край кресла. В следующую секунду снимок повторялся: Тедди отпускал опору, делал шаг и исчезал из кадра вниз. Гермиона заглянула ему через плечо. — Он вырос. — Я видел его на Рождество. — Для ребёнка полгода — это много. Гарри снова посмотрел на фотографию. В нижней части кадра появлялась рука Андромеды, подхватывавшая внука после падения. — Она спрашивает, смогу ли я приехать после выпуска. На несколько дней. — Ты поедешь? — Да. — Он помолчал. — Раньше я думал, что быть крёстным — это приходить на праздники, приносить слишком дорогие подарки и однажды рассказывать о Римусе. Теперь понимаю, что этого мало. — Гораздо меньше, чем нужно ребёнку, — согласилась Гермиона. — Ты умеешь поддерживать. — Я стараюсь говорить правду. Он перевернул фотографию. На обороте Андромеда приписала: Если приедешь, будь готов вставать раньше семи. Твой крёстник считает сон проявлением слабости. — Похоже, это наследственное, — сказала Гермиона. — У Римуса? — У тебя. Гарри улыбнулся, но через несколько секунд стал серьёзным. — Я боюсь пообещать ему слишком много. — Тогда не обещай всё сразу. Приезжай в назначенный день. Потом ещё раз. Дети верят не большим словам, а тому, что человек возвращается. Он взглянул на неё. Гермиона говорила о Тедди, но Гарри услышал и то, чего она не произнесла. Перестань исчезать. Возвращайся. — Поедешь со мной? — спросил он. Она не ответила сразу. — Если Андромеда не будет против. — Не будет. — Ты ещё не спросил. — Она прислала приписку для тебя. Гарри протянул второй клочок пергамента. Гермиона прочла приглашение и провела пальцем по последней строке. — Тогда поеду. Это было простое решение на несколько летних дней, но он неожиданно ясно представил их рядом с Тедди: Гермиона будет читать инструкции к детскому зелью, Андромеда — уверять, что ребёнок переживёт неправильно отмеренную ложку, а Гарри — пытаться поймать годовалого метаморфа, который ещё плохо ходит, зато прекрасно меняет цвет волос. Картина не была обещанием и не требовала немедленного ответа. И всё же в ней было что-то от жизни, к которой он хотел прийти.

***

Самый тяжёлый прощальный разговор у Гарри случился с Джинни. Он нашёл её на квиддичном поле в один из последних вечеров перед выпуском, когда солнце уже опускалось за Запретный лес и трава на поле казалась темнее обычного. Ворота стояли неподвижно, трибуны пустовали, ветер тянул с озера прохладу. Девушка сидела на нижней скамье, положив руки на колени, и смотрела туда, где в другой сезон в воздухе кружились бы метлы. — Ты как будто специально выбираешь места, где сложнее лгать, — сказала она, не оборачиваясь, когда услышала его шаги. — Это обвинение? — Это наблюдение. Он сел рядом. Некоторое время они молчали. Перед ними было пустое поле. Без зрителей и товарищей по команде говорить оказалось проще. — Скоро всё закончится, — сказал Гарри. — Нет, — тихо ответила младшая Уизли. — Именно это и страшно. Ничего не закончится. Просто перестанет быть этим. Он посмотрел на неё. Она всё ещё не повернула головы. — Я не знаю, как правильно с тобой прощаться, — сказал он после паузы. — Не прощайся так, будто меня больше не будет, — ответила девушка. — Я это ненавижу. — Хорошо. — И не обещай лишнего. Он чуть сжал пальцы. — Это уже сложнее. Теперь она всё-таки посмотрела на него. Лицо у неё было спокойное. Слишком спокойное. — Я знаю, — сказала рыжеволосая ведьма. — Поэтому и говорю. Тишина затянулась. Гарри чувствовал, что обязан сказать что-то ещё. Не формальное. Не красивое. Правдивое. — Я не хотел делать тебе больно, — произнёс он наконец. Джинни закрыла глаза на секунду. — Это, Гарри, почти никогда не зависит только от желания. Он опустил голову. — Я знаю. — Нет, — сказала она мягче, чем прежде. — Теперь, наверное, уже да. Потом она выдохнула и отвела взгляд к пустым трибунам. — Знаешь, что хуже всего? Я ведь всё понимала раньше, чем ты сам. Не в деталях. Не до конца. Но понимала. И всё равно надеялась, что, может быть, однажды ты посмотришь на меня и всё станет простым. Эти слова он почувствовал почти физически. — Прости. — Нет, — покачала головой девушка. — Не извиняйся так, будто можно отменить то, что было настоящим. Он молчал. — Ты был для меня настоящим, — сказала Джинни тихо. — Даже в те моменты, когда сам не знал, кто ты. И, наверное, именно поэтому сейчас так больно. Она улыбнулась — очень слабо. — Но знаешь, что ещё правда? — Что? — Я всё равно не хочу, чтобы ты жил не свою жизнь только потому, что так было бы удобнее мне. Гарри поднял на неё взгляд. — Ты слишком хорошая для этого разговора. — Нет, — отозвалась девушка. — Я просто устала от лжи. И от красивых жестов, которые потом превращаются в клетку. Порыв ветра поднял несколько рыжих прядей, и Джинни нетерпеливо убрала их за ухо. — Я подала заявку в «Холихедские Гарпии», — сказала она. Гарри повернулся к ней всем корпусом. — Когда? — Вчера. Собеседование и просмотр будут в августе, если результаты ЖАБА окажутся приличными. — Почему ты не сказала раньше? — Потому что сначала хотела сделать это для себя. Не как младшая Уизли, не как твоя бывшая девушка и не как сестра Рона. Просто как охотница, которая считает, что достаточно хорошо летает. — Ты летаешь лучше, чем достаточно хорошо. — Знаю, — ответила она без ложной скромности. — Но приятно, что ты тоже заметил. Он рассмеялся. Через мгновение улыбка исчезла, потому что имя Рона осталось между ними. — Он бы всем рассказывал, что научил тебя держаться на метле, — сказал Гарри. — И требовал бы бесплатные билеты до конца жизни. — Для всей семьи. — Для всех знакомых семьи, — поправила Джинни. Они улыбнулись одновременно, и боль от этого не стала меньше. Просто рядом с ней снова появилось место для памяти, в которой Рон был живым, шумным и совершенно уверенным в собственных заслугах. — Я должна сказать ещё кое-что, — произнесла младшая Уизли. — После похорон я обвинила тебя в том, что ты не был рядом с ним. Гарри напрягся. — Ты потеряла брата. — Это объяснение. Не оправдание. Я знала, куда ты ушёл и зачем. Знала, что если бы ты не пошёл, погибших было бы больше. Но мне нужен был человек, на которого можно злиться, а Волдеморт уже был мёртв. — Я тоже себя обвинял. — Знаю. И всё равно добавила тебе ещё одну причину. Он посмотрел на сцепленные пальцы. — Часть меня до сих пор думает, что я должен был найти другой способ. — Возможно, эта часть никуда не исчезнет. — Джинни говорила тихо, но уверенно. — Только не позволяй ей решать за тебя всё остальное. Рон бы возненавидел, если бы мы превратили его смерть в обязанность быть несчастными. — Он бы сформулировал грубее. — Намного. Она снова взяла его за руку, на этот раз крепко и без колебаний. — Я не могу забрать назад то, что сказала. Но могу сказать правду сейчас: я больше не виню тебя, Гарри. Он закрыл глаза. Эти слова не оправдывали его и не отменяли последнюю ночь войны. Они лишь снимали с него вину, которую Джинни когда-то возложила в момент собственного отчаяния. Этого было достаточно, чтобы впервые свободно вдохнуть. — Спасибо. — Не благодари. Просто поверь. Он кивнул. — Я не пропаду, — сказал он. Джинни усмехнулась. — Наконец-то хоть одна фраза без попытки спрятаться за туманом. Он тоже едва заметно улыбнулся. Джинни не отпустила его руку. В этом прикосновении не было ни намёка, ни просьбы вернуть прошлое — только простая человеческая нежность перед тем, как отпустить по-настоящему. — Пиши, — сказала Джинни. — Не потому, что так принято. А потому, что я действительно хочу знать, жив ли ты, что ешь и не довёл ли себя снова до больничного крыла. — Это звучит пугающе по-домашнему. — Привыкай. Я всё равно уже не переделаюсь. Он сжал её руку в ответ. И понял с мучительной благодарностью, что иногда прощание — это не разрыв. Иногда это просто форма любви, в которой никто больше не врёт.

***

Разговор с мистером и миссис Уизли состоялся за два дня до выпуска. Гарри заранее попросил у Макгонагалл разрешения ненадолго покинуть школу, и директор открыла для него каминную сеть. Перед тем как бросить летучий порох, она сухо напомнила, что до министерской проверки в июле ему не следует заменять разрешённые способы передвижения самовольной трансгрессией. Поттер заверил, что всё понял, и постарался не выглядеть человеком, который уже нарушал это правило слишком много раз. В Норе окна стояли открытыми, занавески двигались от сквозняка, а из сада доносилось гудение насекомых. На кухне пахло выпечкой и древесной стружкой. Артур разбирал магловский будильник, аккуратно раскладывая пружины на полотенце. Молли переставляла посуду после генеральной уборки, а Фред и Джордж спорили у стола над коробкой опытных образцов. — Оно должно издавать звук только после того, как человек сядет, — утверждал Джордж. — Оно именно это и делает, — возразил Фред. — Нет. Последний образец сработал, когда я ещё стоял в дверях. — Возможно, ты сел недостаточно заметно. Молли увидела Гарри у камина и поставила тарелку на полку. — Ты вовремя. Ещё пять минут — и я испытаю эту коробку на них обоих. — Родная мать препятствует развитию британской магической промышленности, — сообщил Фред. — Запиши это в деловой отчёт, — посоветовал Артур, не отрываясь от будильника. Гарри рассмеялся, но почти сразу заметил пустое место у стола. Раньше Рон влез бы в спор, потребовал показать образец и первым попался бы на розыгрыш. В Норе по-прежнему звучали голоса, оба близнеца стояли рядом, а Молли готовила слишком много еды. Отсутствие одного человека всё равно ощущалось во всём. Фред проследил за его взглядом. Весёлое выражение исчезло, но лишь на мгновение. — Он бы поддержал меня, — сказал близнец. — Он бы потребовал долю, — возразил Джордж. — А потом рассказал маме. — После того как сам всё испытал. Молли закрыла глаза, и Гарри приготовился к тому, что разговор оборвётся. Однако женщина тихо сказала: — И весь вечер жаловался бы, что вы его не предупредили. Артур улыбнулся, не поднимая головы. Несколько секунд они позволили Рону снова присутствовать за столом — не телом и не чудом, а общей памятью, в которой у каждого оставалась своя точная деталь. — Ты ведь не только на обед приехал, — произнёс Джордж. Гарри посмотрел на него. — С чего ты взял? — У тебя лицо человека, который репетировал речь и забыл её у камина. — Мы можем исчезнуть, — великодушно предложил Фред. — Уже исчезаем. Оба подхватили коробку и направились к двери. — Только ничего здесь не испытывайте! — крикнула им вслед Молли. — Разумеется, мам! Хлопнула входная дверь. Меньше чем через три секунды из сада донеслось приглушённое возмущение Джорджа. — Артур, — сказала Молли, — оставь, пожалуйста, будильник на пять минут. — Я уже почти понял, зачем тут эта пружина. — Именно поэтому и оставь. Мистер Уизли поднял голову, посмотрел сначала на жену, потом на Гарри, и в его лице появилось то редкое, очень серьёзное внимание, которое не пугало, но лишало всякой возможности юлить. — Пойдёмте в гостиную, — спокойно сказал он. В гостиной было тихо. Даже слишком. Гарри встал у кресла и некоторое время просто держал руки на спинке, словно искал опору. — Я хотел… — начал он и тут же сбился. Молли села, сложив руки на коленях. — Не торопись. Он выдохнул. — Я хотел поговорить с вами о Гермионе. Артур слегка наклонил голову. Молли смотрела прямо, спокойно, без осуждения и без заранее готового ответа. — Я люблю её, — сказал Гарри. После этих слов стало легче только в одном смысле: уже не нужно было притворяться, что он пришёл сюда говорить о чём-то другом. — И я… — он замолчал, провёл рукой по волосам, — я думаю о том, чтобы сделать ей предложение. Молли очень медленно выдохнула. Артур не отвёл взгляда. — Ты не просишь разрешения, — сказал он мягко. Это было не вопросом. — Нет, — признал Гарри. — Не разрешения. Наверное… не знаю. Благословения? Или хотя бы честного мнения людей, которых я считаю семьёй. После этих слов в горле стало тесно, но он не замолчал. — Я не хочу делать это импульсивно. Не хочу, чтобы это выглядело как попытка удержать хоть что-то после школы. Или как страх перед будущим. Я думал об этом давно. И чем ближе выпуск, тем яснее понимаю, что это не от спешки. Наоборот. Это единственная мысль, которая во мне не шумит. — Вы оба очень молоды, — сказал Артур. — И последние два года прожили в обстоятельствах, после которых люди иногда принимают срочность за уверенность. — Я знаю. Я не собираюсь требовать свадьбу завтра. Если она согласится, мы можем быть помолвлены столько, сколько понадобится. Сначала работа, обучение, жильё. Я хочу предложить ей не дату, а выбор идти дальше вместе. Молли сжала пальцы. Гарри видел, какого вопроса она избегает, и решил произнести имя первым. — Это не попытка занять место Рона. Женщина закрыла глаза. Артур положил ладонь ей на плечо. — Я знаю, что между ними было, — продолжил Гарри. — Знаю, что они не успели договорить слишком многое. Гермиона пишет ему. Иногда каждый день, иногда реже. Она не прячет от меня письма, а я не прошу перестать. Если мы будем вместе, Рон не исчезнет из её жизни и из моей тоже. — Тебе не больно? — спросила Молли. — Больно. Но не потому, что она его любила. Потому что он умер. Я тоже его любил. Голос сорвался на последнем слове, и Гарри пришлось сделать вдох. — Иногда мне кажется, что я предаю его уже тем, что думаю о будущем с ней. Потом я вспоминаю, каким он был. Рон мог злиться, ревновать и говорить ужасные глупости. Но он никогда не хотел, чтобы мы перестали жить. И я не стану придумывать за него разрешение, которого он не может дать. Это было бы нечестно. Молли вытерла щёку ребром ладони. — Спасибо, что не пытаешься сделать из него святого. — Он бы не вынес. Артур тихо рассмеялся. В этом смехе было больше боли, чем веселья, но он помог им продолжить. — А Гермиона? — спросил мистер Уизли. — Она не решит, что согласием отказывается от прошлого? — Может решить. Поэтому я должен сказать ей прямо: она ничего не обязана забывать. Ни его, ни войну, ни себя прежнюю. Я люблю не ту Гермиону, которой было бы легче без этих воспоминаний. Я люблю её всю. Тишина после этого была долгой. Наконец Молли спросила: — Ты уверен, что говоришь о любви, а не о благодарности? Или о привычке быть рядом? Вопрос был жёстким. И именно поэтому правильным. Гарри кивнул. — Да. — И уверен, что это не попытка спастись от одиночества? Он долго молчал. Потом сказал: — Раньше могло бы быть так. Сейчас — нет. Я не хочу, чтобы она спасала меня. И не хочу спасать её. Я хочу жить рядом с ней. Это… другое. Артур посмотрел на жену. Потом снова на Гарри. — А ты знаешь, чего хочет сама Гермиона? — Не до конца, — честно ответил он. — Но я знаю, что она никогда не согласится из жалости. И не промолчит из страха. Если ответ будет «нет», это будет её настоящее «нет». Молли поднялась первой. Подошла к нему. Некоторое время просто смотрела — так же, как смотрела когда-то, когда он был ещё мальчишкой, выросшим слишком быстро и слишком неправильно для своих лет. — Тогда я скажу тебе только одно, — тихо произнесла миссис Уизли. — Если ты просишь её стать твоей женой, не проси её разделить с тобой только любовь. Проси разделить жизнь. Всю. С её усталостью, с её работой, с её гневом, с её убеждённостью, с её будущим, которое никогда не будет тихим только ради удобства. Гарри почувствовал, как кивнул раньше, чем успел подумать. — Именно этого я и хочу. Молли коснулась ладонью его щеки — коротко, почти по-матерински. — Тогда у тебя моё благословение. Артур встал тоже. Он не обнял Гарри, не пожал руку сразу. Сначала просто сказал: — Ты пришёл не потому, что испугался. А потому, что решил быть честным до конца. Этого достаточно для меня. И только потом крепко сжал его плечо. — Значит, и у меня тоже. Гарри стоял между ними и впервые за весь день почувствовал не страх, а ясность. Почти болезненную. Почти спокойную.

***

В Хогвартс он вернулся через тот же камин. До ужина оставался час, но вместо гостиной Гарри поднялся в пустой класс на четвёртом этаже и закрыл дверь. Затем негромко позвал Кикимера. Домовик появился с хлопком и поклонился. — Хозяин Гарри звал Кикимера. — Я хотел спросить о доме. О площади Гриммо. — Водопровод снова исправен, спальня хозяина проветрена, а портрет старой хозяйки сегодня кричал всего два раза. — Это почти хорошие новости. — Гарри провёл рукой по волосам. — Можно ли переделать комнату рядом с библиотекой? Убрать старую мебель, поставить письменный стол, нормальные полки. И сделать так, чтобы в доме было… светлее. Кикимер медленно прищурился. — Для мисс Гермионы? — Возможно. — Хозяин Гарри не знает? — Я ещё не спросил её. Домовик выпрямился и посмотрел на него с неодобрением, удивительно похожим на выражение Макгонагалл. — Хозяин Гарри уже решил, в какой комнате будет работать мисс Гермиона, но ещё не узнал, захочет ли она жить в доме Блэков? — Когда ты так говоришь, звучит плохо. — Кикимер говорит точно. Гарри невольно усмехнулся. — Я не собираюсь решать за неё. Просто хотел подготовиться. — Мисс Гермиона предпочитает участвовать в подготовке. — Знаю. — Мисс Гермиона также не любит старую хозяйку. — Это взаимно. Кикимер задумался, сложив длинные пальцы на груди. — Если мисс Гермиона согласится, Кикимер уберёт комнату. Но стол она выберет сама. — Договорились. — И полки. — Хорошо. — И цвет стен. Кикимер не понимает новый жёлтый цвет в кухне. — Его выбрала Гермиона. Домовик тяжело вздохнул, признавая силу этого довода. — Тогда Кикимер потерпит. Он исчез. Гарри остался один и понял, что едва не совершил привычную ошибку: попытался заранее устроить будущее, в котором другому человеку оставалось только занять приготовленное место. Если Гермиона согласится, они будут решать вместе — дом, работу, сроки, всё остальное. Если откажет, он примет ответ и не превратит любовь в ещё один долг.

***

В последний день перед выпуском установилась ясная погода. Солнечный свет выделял каждую неровность на камне башен, над нагретым двором поднималось лёгкое марево, а ветер оставлял на поверхности озера редкие полосы. Выпускники задерживались у окон и останавливались на лестничных площадках, стараясь запомнить подробности, на которые прежде не обращали внимания. Гарри нашёл Гермиону не сразу. Она была не в библиотеке, не в гостиной и не у озера. Он обнаружил её в пустом классе на третьем этаже, где за последние месяцы у них состоялось больше настоящих разговоров, чем где бы то ни было ещё. Дверь была приоткрыта. Девушка стояла у окна и складывала письмо без адреса. Услышав шаги, она убрала пергамент в карман мантии и обернулась. — Ты всё-таки меня нашёл, — сказала она. — Искал почти час. — Значит, плохо искал. Я была здесь всё утро. — В этом и состояла проблема. Гермиона чуть улыбнулась, но сразу заметила, что он напряжён сильнее обычного. Улыбка исчезла. — Гарри? Он шагнул внутрь и закрыл дверь. Некоторое время молчал. Слишком долго, чтобы это оставалось просто паузой. — Я хочу сказать тебе что-то важное, — произнёс молодой волшебник наконец. Гермиона не двинулась с места. Только смотрела. И в этом взгляде не было страха. Лишь внимание. И та самая сила, которая всегда заставляла его быть честнее, чем ему хотелось. — Хорошо, — тихо сказала она. Он подошёл ближе. Остановился. — Я долго думал, что люблю тебя потому, что без тебя не понимаю самого себя, — начал Гарри. — Потом думал, что это слишком мало. Слишком… эгоистично. Но это было только начало. Правда в том, что рядом с тобой я не просто понимаю себя лучше. Рядом с тобой я становлюсь тем человеком, которым не стыдно быть. Она не шевельнулась. Даже не моргнула. Он продолжил, уже не в силах останавливаться: — Ты была со мной, когда во мне не было ничего красивого. Ни спокойствия. Ни ясности. Ни способности что-то дать взамен. И всё равно оставалась. Не потому, что была обязана. А потому что выбирала. Снова и снова. Голос едва заметно дрогнул. — Я не хочу обещать тебе сказку. Не хочу говорить, что всё будет легко, тихо или правильно. С нами, наверное, никогда не будет просто. Но я знаю одно: если есть человек, рядом с которым я хочу прожить не только счастливые минуты, а всю жизнь — с её страхом, работой, усталостью, домом, письмами, ссорами, рассветами, детьми, тишиной, — это ты. Глаза Гермионы стали влажными, но она всё ещё молчала. И от этого ему становилось страшнее с каждым словом. — Я люблю тебя, — сказал Гарри уже совсем тихо. — Не как память. Не как спасение. Не как долг. Я люблю тебя как своё будущее. И если ты захочешь… — он сглотнул, — если ты правда захочешь этого тоже, выйди за меня замуж. После этих слов Гарри до невозможности отчётливо услышал стук собственного сердца, шорох занавески и дыхание Гермионы. Солнечный прямоугольник на полу доходил до носков её туфель. Гермиона закрыла глаза, затем снова посмотрела на него. Несколько секунд она ничего не говорила. Гарри не пытался заполнить молчание, хотя каждая прожитая секунда требовала от него огромного усилия. — Ты… — начала она и тихо рассмеялась сквозь слёзы. — Ты невозможный человек. Он почти выдохнул с облегчением только от того, что она продолжает говорить. — Это не ответ. — Я знаю. Поэтому помолчи хотя бы минуту и дай мне его сформулировать. Гарри послушно закрыл рот. Гермиона подошла ближе, но не коснулась его. — Я люблю тебя, — сказала она. — И именно поэтому не хочу отвечать только потому, что сейчас мне хочется обнять тебя и больше никогда не отпускать. Надежда в нём сразу смешалась со страхом. — Я не прошу свадьбу завтра. — Я велела помолчать. — Прости. — Гарри. Он кивнул, признавая поражение. — Я любила Рона, — продолжила Гермиона. Голос дрогнул, но она не отвела взгляда. — Не как ошибку до тебя и не как ступень к чему-то другому. Я любила его по-настоящему. Часть меня до сих пор ждёт, что он войдёт, скажет что-нибудь неуместное и разрушит серьёзность момента. — Я тоже иногда жду. — Если я соглашусь, письма не исчезнут. — Я не хочу, чтобы исчезали. — Иногда мне будет плохо в дни, которые не имеют отношения к нам. Иногда я буду скучать по нему рядом с тобой. Это несправедливо, но это правда. — Тогда будешь скучать. Я не прошу выбирать между человеком, которого мы потеряли, и жизнью, которая у нас осталась. Гермиона всматривалась в его лицо, проверяя не красоту ответа, а его честность. — Ты говорил с Джинни? — Да. — По-настоящему? — Она подала заявку в «Холихедские Гарпии», велела мне писать и сказала, что больше не винит меня в смерти Рона. На лице девушки отразилось облегчение. — Хорошо. — Я говорил и с Артуром, и с Молли. — Ты рассказал им, что собираешься сделать мне предложение? — Я хотел быть честным. — И что сказала миссис Уизли? — Чтобы я просил тебя разделить жизнь, а не только любовь. Всю — вместе с работой, усталостью, гневом и убеждённостью. Гермиона вытерла слезу и неожиданно фыркнула. — Это очень похоже на неё. — Ещё она спросила, не путаю ли я любовь с благодарностью и страхом одиночества. — И что ты ответил? — Что не хочу, чтобы ты меня спасала. Я хочу жить рядом с тобой. Гермиона опустила взгляд. На полу между ними лежал прямоугольник солнечного света, и край её мантии оказался совсем рядом с его ботинками. — Я боялась этого разговора, — призналась она. — Почему? — Потому что хотела его. И потому что всё происходящее кажется слишком быстрым, если считать месяцы, и совсем не быстрым, если вспомнить, сколько лет мы знаем друг друга. Я не хочу принимать решение из-за выпуска, войны или страха снова кого-то потерять. — Тогда у нас будет долгая помолвка. Год. Два. Сколько захочешь. Мы дождёмся результатов ЖАБА, начнём работать, поговорим с твоими родителями. Выберем, где жить. Ничего не обязано происходить сразу. — С моими родителями мы поговорим вместе, — сказала она. — Вместе. — И ты не станешь покупать дом, не показав его мне. Гарри вспомнил разговор с Кикимером. — Уже получил выговор по этому поводу. — От кого? — Долго объяснять. Она наконец коснулась его руки. — Я не обещаю, что с нами будет легко. — Я тоже. — Я буду спорить. — Это я учёл. — Ты сейчас недостаточно испуган. — Я очень хорошо притворяюсь. Гермиона улыбнулась сквозь слёзы — устало, светло и по-настоящему. — Тогда да, — сказала она. — Я выйду за тебя замуж. Не завтра и не потому, что мы боимся будущего. Я соглашусь, потому что хочу выбирать его вместе с тобой. Он не сразу поверил, что услышал. Наверное, именно поэтому несколько секунд просто смотрел на неё. Потом она сама подняла руку, коснулась его щеки — и это движение наконец вернуло его в реальность. Гарри обнял её резко, почти отчаянно. Не как герой. Не как спаситель. Как человек, который слишком долго шёл к одному-единственному слову — и всё-таки дошёл. Она прижалась к нему крепко, всем телом. Несколько минут они стояли молча. Гарри слышал её дыхание и чувствовал, как постепенно выравнивается собственное. Впервые в тишине он не думал только о тех, кого рядом нет. Сейчас рядом были двое, не обещавшие друг другу невозможного и всё-таки выбравшие остаться. Потом Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. — Ты вообще планировал кольцо? — спросила она с неожиданной серьёзностью. Он моргнул. — Честно? — Честно. — Я так боялся не дойти до главного, что о кольце подумал уже потом. Она снова тихо рассмеялась. — Это удивительно на тебя похоже. — Прости. — Даже не думай извиняться. Пауза. — Но кольцо всё-таки будет, — добавила она, и в её голосе появилась та знакомая деловитая нотка, от которой у него внутри стало почти смешно и бесконечно тепло одновременно. — Разумеется. — Хорошо. Она кивнула, будто этот вопрос был принципиальным, и от этого момент вдруг стал ещё реальнее. Не только высоким. Живым. Настоящим. В тот вечер замок уже не казался ему прежним. И дело было не в выпуске. Не в прощании. Не в будущем, которое стояло на пороге. А в том, что теперь это будущее впервые имело лицо. Её лицо. И, возможно, именно поэтому страх перед ним наконец начал отступать. Потому что выбор был сделан. И впервые за очень долгое время Гарри не чувствовал себя человеком, который что-то теряет. Он чувствовал себя человеком, который наконец находит.