Глава 16. После клятв.

После Хогвартса их жизнь менялась постепенно, без резкого скачка и торжественного перехода из одного периода в другой. Каждый день состоял из повторяющихся утр, рабочих писем, поздних возвращений и привычек, которые однажды переставали быть новыми. Свет в окнах дома на площади Гриммо больше не казался случайным. На кухонном столе почти всегда стояли две чашки. В кабинете Гермионы появились папки, не имевшие отношения к школьным заданиям, а в гардеробе Гарри — мантии, которые Кикимер упорно называл служебными. К осени 2002 года минуло больше трёх лет с того дня, когда они покинули Хогвартс. Тедди было четыре; его волосы меняли цвет быстрее, чем Андромеда успевала покупать ему свитеры. Невилл Долгопупс из помощника профессора Спраут превратился в преподавателя, которому уже доверяли собственные занятия по травологии. Джинни играла за «Холихедских гарпий», близнецы открыли второй этаж магазина, а Молли по-прежнему пыталась накормить всю семью так, будто война могла вернуться из-за недостатка пирога. Гарри всё это время учился быть мракоборцем. Не героем, не символом и не человеком, которому однажды повезло выжить, а сотрудником, обязанным знать процедуру, отвечать за напарника и не путать удачный порыв с правильным решением. Военный опыт позволил ему пройти часть начальной программы быстрее, однако Робардс не сделал ни одной поблажки там, где требовались закон, следственная работа или контроль. Три года ушли на то, чтобы Поттер перестал воспринимать осторожность как промедление, а приказ отступить — как личное поражение. … Последняя неделя подготовки оказалась тяжелее первых месяцев. Учебная условность почти исчезла. Старшие мракоборцы больше не повторяли замечания дважды, а ошибки перестали быть частью упражнения и начали выглядеть тем, чем однажды могли стать на службе: причиной чужой смерти. В тренировочном зале пахло потом, древесиной и металлической сухостью, остававшейся после сложных связок. Под потолком горели холодные лампы. Гарри стоял напротив Малфоя, тяжело дыша после очередного раунда, когда Робардс остановил упражнение резким движением палочки. — На сегодня всё. Никто не расслабился. По интонации Робардса все поняли, что он не закончил; обычно следующая фраза была важнее первой. — Если кто-то решил, что окончание подготовки означает послабление, избавьтесь от этой мысли сейчас. Квалификация мракоборца не награда. Это разрешение отвечать за последствия без присмотра наставника. Он медленно прошёл вдоль строя. На Поттере его взгляд задержался дольше, на Малфое — холоднее. Драко выдержал его без прежней надменности, но и без покорности. — До сих пор вы ошибались там, где рядом находился человек, способный остановить упражнение. На службе заклинание не исчезнет только потому, что вы наконец поняли свою ошибку. Человек напротив тоже не станет ждать, пока вы соберётесь с мыслями. Робардс убрал палочку. — Результаты получите через два дня. Свободны. Гул голосов возник не сразу. Стажёры расходились медленно, слишком уставшие даже для облегчения. Гарри наклонился за сумкой, но Драко остался у стены, вытирая полотенцем лицо. Светловолосый волшебник выглядел так, будто собирался сказать что-нибудь неприятное, — выражение, с которым он почему-то чувствовал себя увереннее всего. — Поттер. — Малфой. — Если ты произнесёшь речь о новом этапе, я тебя прокляну. Гарри закинул ремень сумки на плечо. — Я собирался сказать, что хочу поесть, принять душ и несколько часов лежать лицом вниз. Уголок рта бывшего слизеринца едва дрогнул. — Вот теперь ты говоришь как человек, которому, возможно, можно доверить оперативную работу. — Потрясён твоей щедростью. — Не привыкай. Они дошли до раздевалки вместе. В их разговорах всё ещё оставалась шероховатость: они слишком хорошо помнили прошлое, чтобы стать простыми приятелями. Однако прежней вражды между ними уже не было. Вместо неё появилось нечто менее удобное, но гораздо честнее — признание чужой силы и понимание, что теперь они сами выбирают стоять по одну сторону. У дверей Драко остановился и достал из сумки потрёпанную книгу в тёмно-зелёном переплёте. — Держи. Гарри поймал её одной рукой. На корешке почти стёрлось название: справочник по противодействию составным проклятиям. — Зачем? — У тебя в прошлом месяце было отвратительное распознавание вторичных связок. — У меня было восемьдесят семь процентов. — Именно. Отвратительное. Поттер открыл обложку. На внутренней стороне сохранилась мелкая угловатая подпись: С. Снейп. — Это его книга? Лицо Малфоя на мгновение стало непроницаемым. — Была. Теперь она лежит у меня и раздражает тем, что почти во всём права. Вернёшь после первого настоящего дела. — Ты уверен? — Нет, — сухо ответил Драко. — Поэтому постарайся не умереть и не испортить переплёт. Он ушёл прежде, чем Гарри успел поблагодарить. Возможно, именно на это и рассчитывал. … Официальное подтверждение пришло два дня спустя — сухое, с печатью Мракоборческого управления и без малейшего намёка на торжественность. Гарри прочитал его в общем кабинете на Гриммо, затем перечитал, словно формулировки могли измениться, и только потом спустился на первый этаж. Гермиона сидела в библиотеке у камина, поджав под себя ноги. На коленях лежала папка, но судя по неподвижному взгляду, последние двадцать минут девушка не читала. Она подняла голову сразу. — Ну? Он протянул ей пергамент. Грейнджер прочла письмо молча, вернулась к первой строке и лишь потом посмотрела на него. — Квалификация подтверждена. Назначение в оперативную группу с первого ноября. — Похоже на то. — Гарри. — Что? — Ты мракоборец. Пауза длилась секунду. Потом женщина встала и обняла его. В этом движении не было восторженной торжественности — только такая уверенность, что напряжение, державшееся в нём всю неделю, наконец ослабло. — Ты рад? — спросила она у его плеча. Он задумался. — Да. И нет. — Поразительно, насколько это на тебя похоже. — Я рад, что справился. Но теперь уже нельзя делать вид, будто я всё ещё только учусь. Гермиона чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо. — Ты всё ещё думаешь, что готовность должна ощущаться как уверенность. — А как она должна ощущаться? — Как решение идти дальше, даже если ты не чувствуешь себя идеально готовым. Отвечать на такое было нечем. Гарри выдохнул и прижался лбом к её виску. — Это ты сейчас придумала? — Нет. Повторяю себе каждое утро перед Министерством. — Значит, твоя уверенность тоже притворяется? — Постоянно. Он усмехнулся. Именно так и началась его настоящая служба — не с приказа, погони или громкого задержания, а с признания, что страх не обязательно означает ошибку.

***

Работа мракоборца оказалась именно такой, какой должна была быть, если рассказывать о ней честно. В ней почти не было красивой ясности. Старые сети не исчезли вместе с Волдемортом; они распались на мелкие группы, торговавшие проклятыми вещами, чужими воспоминаниями и обещаниями вернуть утраченное. Война оставила достаточно горя, чтобы на нём можно было зарабатывать ещё много лет. Первое дело их группы касалось нелегальных медальонов памяти. Продавцы уверяли вдов и родителей погибших, что серебряные подвески способны сохранить голос умершего. На деле артефакты вытягивали из владельца настоящие воспоминания, оставляя вместо них одинаковые, искусственно созданные сцены. Жертва платила дважды: деньгами и тем, что постепенно забывала человека, которого хотела удержать. Когда Гарри впервые увидел одну из пострадавших, гнев оказался таким сильным, что он почти перестал слышать объяснения колдомедика. Пожилая ведьма держала пустой медальон и повторяла одну фразу: «Я больше не помню, как он смеялся». На её столе стояла фотография мужчины, но даже движущееся изображение не могло вернуть звук. Драко ждал его в коридоре больничного отделения. — Не начинай, — сказал Гарри. — Я ещё ничего не сказал. — У тебя лицо человека, который собирается объяснить мне необходимость холодной головы. — У меня всегда такое лицо. Кроме того, я собирался сказать, что подозреваемый сменил адрес. Поттер сжал челюсть. — Куда? — Склад у старой совиной почты в Южном Лондоне. Робардс разрешил наблюдение, не задержание. — Он уничтожит остатки товара. — Возможно. — И уйдёт. — Возможно, — повторил Малфой. — А если мы войдём без доказательств, его поверенный развалит дело за десять минут. Тогда он точно уйдёт. Ещё несколько лет назад Гарри услышал бы в этих словах трусость. Теперь он заставил себя вдохнуть. — Наблюдение, — сказал он. — Как трогательно. Тренировка всё-таки не прошла даром. — Не порть момент. Они трансгрессировали в разрешённую точку за два квартала от склада. Дождь шёл мелкий, холодный; магловская улица блестела под фонарями, и прохожие не обращали внимания на двух мужчин в тёмных пальто. Гарри всё ещё не любил трансгрессию. Исчезновение и возвращение больше не означали бегство, но телу понадобилось гораздо больше времени, чтобы поверить в это, чем разуму. Наблюдение продолжалось шесть часов. Никакой погони не произошло. Никто не бросал заклинаний. Они стояли в пустой квартире напротив, менялись у окна, записывали посетителей и спорили шёпотом о качестве министерского кофе. На рассвете к складу подъехал фургон, и Драко заметил на дверце знак фирмы, которой не существовало уже двенадцать лет. Этого оказалось достаточно, чтобы связать склад с конфискованной партией серебра. Ордер получили к полудню. При задержании подозреваемый попытался уничтожить медальоны огненным проклятием, однако Малфой заранее наложил на ящики изолирующие чары. Гарри обезоружил мужчину, не разрушив половину здания и не бросившись следом за убегавшим сообщником: у второго выхода уже ждала группа прикрытия. После операции Робардс изучил отчёт и поднял глаза. — Никакой самодеятельности. Никакого ущерба гражданским. Доказательства сохранены. — Вы разочарованы? — спросил Драко. — Глубоко. Ещё несколько таких дел — и мне придётся признать, что вы оба способны обучаться. В коридоре Малфой протянул руку. — Книгу. Гарри достал справочник Снейпа из сумки. — Я даже не испортил переплёт. — Не преувеличивай свой подвиг. Драко убрал книгу, затем неожиданно добавил: — Ты правильно сделал, что не пошёл за вторым. Гарри посмотрел на него. — Знаю. — Прекрасно. Значит, мне не придётся повторять. Это было ближайшим к похвале, что Малфой позволил себе за весь год. … По вечерам победа в таком деле ощущалась не торжеством, а тупой усталостью. Гарри возвращался на Гриммо, снимал мокрое пальто и несколько секунд стоял в прихожей, привыкая к тому, что никто не собирается напасть из темноты. Однажды после особенно долгого вызова он увидел свет под дверью кабинета Гермионы. Часы показывали половину второго. Она сидела за столом в домашней мантии поверх рабочего платья. Шпильки лежали рядом с чернильницей, волосы рассыпались по плечам, а на лице была усталость, которую Гарри научился замечать раньше, чем она успевала улыбнуться. — Всё в порядке? — спросила Гермиона. — Да. — Это ответ для отчёта или для меня? Он помедлил. — Для тебя — почти. Она закрыла папку. — Садись. — Это звучит как приказ. — Это и есть приказ. Он опустился в кресло у камина. Гермиона подогрела чай, поставила чашку на столик и только потом посмотрела на его рассечённую бровь. — Ты был у колдомедика? — Был. — И он решил оставить кровь для выразительности? Гарри коснулся лица и поморщился. — Должно быть, снова открылось. — Разумеется. Она встала перед ним на колени и подняла палочку. Заживляющее заклинание легло прохладой на кожу. — Что случилось? — Ничего катастрофического. Просто день, когда особенно ясно понимаешь: после войны люди всё равно находят способы сделать мир хуже. Уже не ради идеологии — из жадности, страха или привычки считать чужую слабость удобным товаром. Гермиона медленно кивнула. — У нас тоже был такой день. Отдел послевоенного восстановления редко появлялся на первых страницах газет. Его сотрудники возвращали документы маглорождённым семьям, разыскивали конфискованное имущество, пересматривали приговоры и заставляли Министерство признавать собственные долги. Громких побед там не случалось. Бывали лишь решения, после которых кто-то наконец получал право войти в свой дом. — Сегодня архивист сообщил мне, что одна семья формально восстановлена в правах, — сказала Грейнджер. — Только без трёх изъятых документов они не могут получить доступ ни к дому, ни к деньгам, ни к семейному хранилищу. По его мнению, это не срочно: ведь люди уже свободны. — И ты очень спокойно согласилась? — Я очень вежливо объяснила, что если услышу слово «формально» ещё раз, начну считать его личным оскорблением. — Насколько вежливо? — Его начальник пришёл через семь минут. Гарри усмехнулся, несмотря на усталость. — Ты всё равно там на своём месте. Гермиона задержала на нём взгляд. — Иногда я не уверена. — Я уверен. Ты не умеешь считать чужую боль фоном. Именно таких людей у них слишком мало. Она убрала палочку, но не поднялась. Вместо этого положила голову ему на колено. Гарри провёл рукой по её волосам. — А ты? — спросила девушка. — Ты сегодня был на своём месте? Он вспомнил дождь, пустую квартиру и шесть часов, в течение которых самым трудным было не действовать раньше времени. — Кажется, да. — Тогда день был не совсем плохим. Любовь постепенно переставала быть отдельным высоким чувством. Она входила в их быт: в чай после тяжёлого дежурства, в просьбу не лгать о боли, в способность выслушать и не торопиться исправлять другого. Именно в этом обнаруживалась её настоящая глубина.

***

Предложение было сделано давно, кольцо Гермиона носила почти четыре года, но дату свадьбы они откладывали с поразительным единодушием. Сначала мешала подготовка Гарри. Потом новое назначение Грейнджер. Потом ремонт крыши на Гриммо, болезнь одного из её родителей и расследование, которое никак не хотело укладываться в рабочие часы. Каждый раз находилась уважительная причина подождать ещё немного. Молли терпела до Рождества. За праздничным столом она выслушала третье подряд объяснение, почему весна «пока не вполне определена», положила нож и посмотрела на них обоих. — Я правильно понимаю, что свадьбу вы откладываете из-за расписаний? Гермиона осторожно поставила бокал. — Не только из-за них. — Из-за крыши? — подсказал Фред. — Из-за контрабандистов в Уэльсе? — добавил Джордж. — Из-за международного кризиса, о котором забыли сообщить газетам? — предположила Джинни. Гарри посмотрел на близнецов. — Я очень ценю поддержку семьи. — Мы поддерживаем, — заверил Фред. — Но сначала хотим понять, сколько ещё причин вы способны придумать, — закончил брат. Молли не улыбнулась. В её лице не было давления, только тревога человека, который слишком хорошо знал цену отложенному будущему. — Я не прошу большого праздника, — сказала она. — Не прошу сотни гостей. Просто не позволяйте работе решать за вас, когда вам можно жить. За столом стало тише. Пустого места для Рона давно не оставляли — Молли сама попросила однажды перестать превращать семейные ужины в поминки. Однако в некоторые минуты отсутствие младшего сына всё равно ощущалось особенно остро. Гермиона опустила глаза на кольцо. — Конец мая, — сказала она. Гарри повернул голову. — Что? — Если мы опять начнём искать идеальную неделю, не найдём её никогда. Конец мая. В Норе. Только близкие. — Ты уверена? — Нет, — честно ответила девушка. — Но, кажется, мы уже выяснили, что это не обязательное условие. На лице Молли появилось выражение, которое заставило обоих близнецов немедленно потянуться к пирогу, словно они внезапно стали очень заняты. — Хорошо, — произнесла миссис Уизли слишком ровно. — Тогда завтра составим список. — Завтра? — переспросил Гарри. — Не волнуйся, дорогой. Я дам тебе выспаться до восьми. Джинни наклонилась к нему через стол. — Беги, пока можешь. — Поздно, — заметил Джордж. — Мама уже мысленно выбрала скатерти. Он оказался прав. … Подготовка заняла пять месяцев и дала Гермионе редкую возможность обнаружить область, в которой систематизация не обеспечивала полного контроля. Список гостей менялся семь раз. Фред и Джордж предлагали выпустить над садом фейерверк в форме переплетённых букв, но отказывались сказать, каких именно. Андромеда заявила, что невеста не обязана соглашаться с обществом даже в вопросе оттенка салфеток. Родители Гермионы пытались понять разницу между чарами связывания и обычной регистрацией брака, а Артур с чрезмерным интересом изучал устройство магловского фотоаппарата. … В один из мартовских вечеров Гарри застал Гермиону за кухонным столом. Перед ней лежали три списка, два образца ткани и письмо от редакции «Ежедневного пророка», предлагавшей «деликатно осветить событие национального значения». — У тебя взгляд человека, который собирается объявить газете войну. — Я выбираю между войной и очень длинным ответом. — Война займёт меньше времени. Она подняла голову. — Ты не помогаешь. Гарри сел напротив и отодвинул письмо. — Тогда скажи, что на самом деле не так. Гермиона провела пальцами по краю списка. — Иногда мне кажется, что мы делаем всё это слишком поздно. — Из-за четырёх лет отсрочки? — Из-за Рона. Имя прозвучало спокойно, но после него на кухне стало так тихо, что из коридора донёсся стук Кикимера, складывавшего посуду. — Он должен был быть здесь, — продолжила она. — Вероятно, сказал бы что-нибудь ужасное во время клятв. Спорил бы с близнецами. Ненавидел бы твою парадную мантию. И я иногда думаю… Она замолчала. — Что именно? — Что счастье рядом с тобой делает мою прошлую любовь ложью. Гарри не ответил сразу. Раньше он попытался бы немедленно опровергнуть её страх, найти правильные слова и закрыть ими боль. Теперь он просто протянул руку. — Не делает. — Я знаю разумом. — А остальное не обязано догонять разум сразу. Она вложила ладонь в его руку. — Ты никогда не ревнуешь? Вопрос был прямым, как почти всё важное, что она говорила. — Ревную, — признался Гарри. — Не к тому, что между вами было. К тому, что он знал тебя раньше. К вашим разговорам, которых я не слышал. К будущему, которое вы могли бы получить. Иногда — даже к тому, что ему не приходится учиться жить после собственной смерти. Гермиона смотрела на него, не моргая. — Это ужасно звучит. — Знаю. — И очень честно. — Тоже знаю. Он сжал её пальцы. — Но я не хочу, чтобы ты отказывалась от памяти ради меня. Я хочу только одного: чтобы ты не отказывалась ради неё от себя. Гермиона закрыла глаза. Когда открыла, в них блестели слёзы, но голос остался ровным. — Конец мая? — Конец мая. — И никаких букв из фейерверков. — Это придётся сообщить близнецам под охраной. Она рассмеялась — тихо, сквозь слёзы. В тот вечер они так и не выбрали ткань. Зато впервые поговорили о свадьбе не как о задаче, которую нужно организовать, а как о праве продолжать жизнь, не стирая того, что было до неё.

***

Церемония состоялась в саду Норы в последнюю субботу мая 2003 года. Яблони уже отцвели, зато на старой изгороди распустились белые розы, которые Молли выращивала без всякой магии и потому особенно ими гордилась. Под деревьями поставили длинные столы. На траве лежали солнечные пятна, а над дальним полем собирались облака, заставлявшие Артура каждые десять минут проверять защитные чары от дождя. «Только близкие» оказалось понятием растяжимым, но никто не жаловался. Пришли родители Гермионы, Андромеда с Тедди, Молли и Артур, Билл с Флёр, Чарли, Перси, Фред, Джордж и Джинни, а также Невилл, Полумна, Симус, Дин, профессор Макгонагалл, Хагрид и несколько людей, которых Гарри научился считать не коллегами, а друзьями. Драко получил приглашение без пояснений и появился один, в безупречной серой мантии, с выражением человека, готового отрицать собственное присутствие, если его об этом спросят. — Малфой пришёл, — сообщил фотографии Рона на каминной полке Джордж. — Похоже, конец света всё-таки назначен на сегодня. — Мама просила не пугать гостей, — напомнил Фред. — Я не гость, — произнёс Драко у них за спиной. — А вас двоих пугать уже поздно. Близнецы обернулись одновременно. — Он нам нравится, — решил Джордж. — Это пройдёт, — заверил Малфой. Молли превратила скромную свадьбу в праздник, красивый не роскошью, а вниманием. На каждом столе стояли разные чашки — Гермиона настояла, чтобы не покупать новый сервиз. Ленты на стульях завязывали Джинни и Полумна, поэтому часть узлов выглядела строго, а часть напоминала неизвестных волшебных существ. Тедди, которому исполнилось пять, получил важнейшую обязанность нести маленькую коробочку с кольцами. Андромеда трижды спросила, не лучше ли доверить её взрослому; мальчик трижды ответил, что он уже взрослый и ничего не потеряет. Гарри ждал у старой яблони. Фред поправил ворот его мантии, Джордж тут же вернул его обратно, а Артур сжал плечо будущего зятя. — Нервничаешь? — Немного. — Это хорошо. Значит, понимаешь, что происходит. — А если бы не нервничал? — Тогда Молли нашла бы способ. За спиной раздался её голос: — Артур, перестань пугать Гарри. — Видишь? — шепнул мистер Уизли. Когда Гермиона вышла из дома под руку с отцом, у Гарри перехватило дыхание. Не потому, что она стала похожа на героиню чужой сказки. Напротив, в ней не было ничего чужого. В светлом платье Гермиона оставалась собой. Волосы собрали не слишком строго; у виска уже выбилась упрямая прядь. Она смотрела прямо на него — спокойно, чуть испуганно и совершенно уверенно в самом главном. Тедди дошёл до середины дорожки, остановился и шёпотом спросил у Джинни: — А дальше куда? — К Гарри. — Но кольца Гермионины тоже. — Тогда встань между ними. Мальчик серьёзно кивнул и выполнил указание так буквально, что церемонию пришлось начать с осторожного перемещения Тедди на полшага в сторону. Все рассмеялись, и напряжение ослабло без всяких успокаивающих чар. Клятвы они писали сами. Гарри не обещал вечного счастья, безошибочности или покоя. Он обещал возвращаться не только домой, но и в разговор; говорить правду до того, как молчание превратится в стену; не делать из любви форму самопожертвования и помнить, что рядом с ним человек, а не награда за пережитое. Гермиона слушала, не отводя глаз. Когда настала её очередь, она задержала дыхание и заговорила медленнее обычного. — Я не обещаю быть удобной. Не обещаю всегда быть мягкой. Не обещаю, что у меня не будет упрямства, злости, плохих дней или минут, когда я буду любить тебя и одновременно хотеть тебя придушить. Где-то позади фыркнула Джинни. Симус кашлянул, скрывая смешок. Даже Макгонагалл едва заметно подняла бровь. — Я обещаю другое, — продолжила невеста. — Не уходить из правды. Не прятаться за долгом, страхом или правильностью, если они начнут вытеснять живое. И каждый раз снова выбирать не только тебя, но и ту жизнь, которую мы строим рядом друг с другом. … На свадьбе не хватало многих. Римус не увидел, как его сын сжимает коробочку обеими руками. Тонкс не поправила бы цвет волос Тедди, внезапно ставших ярко-зелёными. Сириус не произнёс ни одной неуместной речи. Рон не спорил с близнецами, не жаловался на парадную мантию Гарри и не стоял рядом с Гермионой в тот миг, когда она выбирала другого. Молли опустила глаза. Джинни на мгновение коснулась руки матери. Фред и Джордж перестали улыбаться одновременно, а потом один из них — Гарри так и не понял кто — поднял бокал в сторону окна Норы. Никто не воспринимал память о погибших как запрет на радость. Без этих людей день был неполным, но всё равно настоящим. … После церемонии миссис Уизли плакала открыто. Артур обнимал молодожёнов с тем выражением, при котором тихое счастье делает человека беспомощным и потому особенно дорогим. Андромеда сказала только: — Хорошо. В одном слове было больше принятия, чем в любой длинной речи. Тедди дождался ужина, забрался на стул между Гарри и Гермионой и спросил с важностью: — Теперь всё по-настоящему? — По-настоящему было и раньше, — ответила Гермиона. — Но теперь ещё и официально. Мальчик обдумал разницу. — Тогда можно я иногда буду жить у вас очень долго? Гарри чуть не подавился сидром. — Ты и так иногда живёшь у нас очень долго. — Нет. Теперь ещё дольше. — Боюсь, у него сильный аргумент, — сказала Гермиона. Тедди удовлетворённо кивнул и потянулся за пирогом. Всё было живым, неровным и временами смешным. Именно поэтому свадьба оказалась их собственной.

***

Через месяц Министерство всё-таки устроило официальный приём. Не вторую церемонию — на это Гермиона не согласилась бы даже под угрозой пересмотра всех архивных дел, — а вечер в пользу фонда помощи пострадавшим семьям. Им объяснили, что присутствие Поттеров привлечёт пожертвования и покажет преемственность нового Министерства. После этой формулировки Гермиона едва не отказалась от всего предприятия. — Мы не «Поттеры» как общественная конструкция, — сказала Гермиона помощнику организатора. Молодой волшебник быстро моргнул. — Разумеется, миссис Поттер. — Я оставила свою фамилию. — Разумеется, мисс Грейнджер. — И я замужем. Гарри кашлянул в кулак. Помощник посмотрел на него с безмолвной просьбой о спасении. — Лучше запишите «Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер», — предложил мракоборец. — Обычно этого достаточно. После ухода чиновника жена повернулась к нему. — Ты смеялся. — Я кашлял. — У тебя смеялись глаза. — Ничего не могу с ними сделать. Она старалась сохранить возмущение, но уголок рта дрогнул. … Приём проходил в старом лондонском зале, использовавшемся для государственных ужинов и заседаний благотворительных советов. Всё было выверено: свет, музыка, расстояние между столами, порядок выступлений. Журналисты держались за обозначенной чертой и всё равно умудрялись следить за каждым движением гостей. Гарри надел парадную мантию, которую ненавидел ещё со свадьбы Билла и Флёр, и чувствовал себя частью тщательно подготовленного заявления. Джинни остановилась рядом с ним перед началом. — У тебя лицо человека, который мысленно проверяет пути отхода. — Профессиональная привычка. — Нет. Профессиональная привычка — замечать выходы. А ты уже выбрал окно. — Оно ближе. Она усмехнулась. — Смотри на Гермиону. Остальное переживёшь. Младшая Уизли снова оказалась права. На Грейнджер было простое тёмно-синее платье, волосы уложены тщательнее, чем ей нравилось, а в выражении лица уже появлялась безупречность, которая тревожила Гарри сильнее открытого раздражения. Когда Гермиона становилась слишком собранной, усталость обычно находилась совсем близко. Они слушали речи о восстановлении общества, новой эпохе и мужестве молодого поколения. Часть слов была искренней. Другая часть звучала так, будто войну можно завершить правильной формулировкой в протоколе. Гарри старался помнить, сколько семей получит помощь благодаря собранным деньгам. После четвёртого поздравления он подошёл к жене вплотную. — Ты как? Улыбка на её лице не дрогнула. — Если ещё один человек назовёт нас символом новой эпохи, я укушу кого-нибудь на глазах у прессы. — Выбирай того, кто пожертвовал больше. Тогда газета не решится осуждать. Она посмотрела на него с изумлением. — Ты предлагаешь мне стратегию нападения? — Я поддерживаю супругу в трудную минуту. Гермиона наконец улыбнулась по-настоящему. — До конца ещё долго? — Сорок семь минут. — Ты считал? — С первой речи. У лестницы стоял Драко с матерью. Нарцисса выглядела лучше, чем год назад, хотя французское лечение оставило на её лице усталую бледность. Малфой выслушал очередное заявление министра и произнёс, не понижая голоса: — Если эпоха нуждается в символе, ей следовало выбрать что-нибудь менее склонное опаздывать на совещания. — Я опоздал один раз, — возразил Гарри. — На этой неделе. Гермиона повернулась к Нарциссе. — Спасибо, что пришли. Женщина коротко кивнула. — Драко сказал, что сбор действительно помогает семьям. Он редко приводит убедительные доводы, поэтому я решила проверить. — Мама, — холодно произнёс Малфой. — Что? Я поддерживаю тебя в трудную минуту. Гарри пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться. … Когда приём закончился, они заперлись в маленькой комнате за залом. Гермиона сняла туфли, поставила их у стены и несколько секунд стояла босиком на прохладном полу. — Если мы добровольно придём на подобное мероприятие ещё раз, считай, что нами кто-то управляет с помощью Империуса. — Тогда я сразу вызову дежурную группу. Она вынула серьги. — Собрали много? Гарри назвал сумму, которую сообщил организатор. Гермиона устало закрыла глаза. — Хорошо. Значит, это имело смысл. — Имело. Но наша свадьба всё равно была в Норе. Она открыла глаза. — Именно. — И ты была прекрасна в обоих случаях. — Это попытка компенсировать три часа официального ада? — Нет. Просто правда. Гермиона шагнула ближе и прислонилась лбом к его груди. — Тогда можно ехать домой. — Не домой. Она подняла голову. — Ты ничего не забыл? — Впервые за месяц — нет. Через два часа они воспользовались международным порталом, а следующим утром увидели Эгейское море.

***

Парос Гермиона выбрала не из-за красивого названия. Она изучила карты, расписания магловских паромов, правила перемещения иностранных волшебников и среднюю температуру воды за последние десять лет. Гарри наблюдал за подготовкой и не спрашивал, сколько папок потребовалось для медового месяца. Сойдя с парома, они увидели белые стены, горячий камень и море такого синего цвета, что первые часы оно казалось нарисованным. Они сняли маленький дом над водой, принадлежавший пожилой магловской паре. Хозяева не знали их имён, кроме тех, что стояли в документах, и совершенно не интересовались британскими газетами. … В первую ночь Гарри проспал двенадцать часов. Не провалился в забытьё от изнеможения, не проснулся от кошмара и не вскочил на рассвете, решив, что опаздывает. Просто спал. Когда открыл глаза, комната была залита светом, а Гермиона сидела на террасе с чашкой кофе. — Который час? — Почти полдень. Он резко сел. — Почему ты меня не разбудила? — Потому что у нас нет планов. — Совсем? — Совсем. Гарри посмотрел на неё так, будто она предложила особенно опасный эксперимент. — И что мы будем делать? — Начнём с завтрака. Потом, если выдержишь напряжение, ничего. — Очень насыщенная программа. — Я составляла её несколько недель. … Первые два дня они действительно почти ничего не делали. Ходили к морю, пили вино на террасе, читали и не дочитывали, спали днём. Гермиона несколько раз ловила себя на попытке проверить служебную почту, но предусмотрительно оставила рабочую сову у родителей. Гарри по привычке отмечал ближайшие выходы из каждой таверны, а потом заставлял себя смотреть на людей, музыку и воду. … Однажды жена лежала в тени с книгой, которую уже полчаса держала на одной странице. Гарри сидел у её ног, прислонившись спиной к стене. — Ты не читаешь. — Ты наблюдаешь. — Это обвинение? — Наблюдение. — И что ты заметила? Гермиона опустила книгу на колени. — Ты всё ещё не до конца веришь, что можешь просто сидеть и ничего не исправлять. Он перевёл взгляд на море. — Возможно. — И? — Начинаю привыкать. Она долго смотрела на него. — Знаешь, что я поняла? — Что выбрала остров с недостаточно хорошей библиотекой? — Что привыкла любить тебя в движении. В борьбе, усталости, решениях. А здесь впервые вижу, как ты просто существуешь. Гарри опустил голову. — И это тебя разочаровало? — Нет, — тихо ответила женщина. — Это красиво. — Ты говоришь такие вещи без предупреждения. — Супружеское право. Он рассмеялся и потянулся к ней. Книга упала на плитку, но Гермиона впервые не стала проверять, не помялись ли страницы. … На третий вечер они сидели у самой воды. Солнце уже скрылось, однако небо ещё сохраняло свет. Рыбацкие лодки возвращались к причалу, и издалека доносились голоса. — Ты счастлив? — спросила Гермиона. Он посмотрел на неё. — Да. — Не спокоен, не благодарен и не пытаешься быть. Именно счастлив? Гарри помолчал, прислушиваясь к себе. — Да. Но не так, как думал раньше. — А как? — Раньше мне казалось, что счастье начинается, когда наконец перестаёт быть больно. Теперь… — он провёл пальцем по мокрому камню, — теперь мне кажется, что боль может остаться в прошлом, но больше не обязана управлять всем будущим. Гермиона взяла его за руку. Они долго сидели молча; объяснения не требовались. … В следующие дни они бродили по узким улицам, ели рыбу на открытых террасах и однажды заблудились среди одинаково белых домов. Десять минут спорили, идти ли налево, направо или признать, что один из них хорошо ориентируется только в библиотеке, а другой — исключительно в условиях непосредственной опасности. — Это важные навыки, — заметил Гарри. — Безусловно. Особенно если нас одновременно будут преследовать тёмный волшебник и неверно расставленные книги. — Я бы справился. — В этом я не сомневаюсь. Там они впервые говорили о будущем не как о списке задач. О детях — осторожно, без обещаний и сроков. О Тедди, который однажды станет достаточно взрослым, чтобы задавать вопросы о Римусе и Тонкс не Андромеде, а им. О работе, способной незаметно стать единственной формой существования. О праве уехать на две недели и не считать это предательством всех, кому они могли бы помочь. — Ты умеешь отдыхать только после официального разрешения, — сказала Гермиона. — Клевета. — Диагноз. — А ты умеешь переставать думать о работе? Она помолчала. — Нет. — Тогда у нас всё плохо. — Нет. У нас всё честно. Лёгкости они друг другу не обещали. Честность — обещали.

***

После возвращения годы не пролетели незаметно. Каждый оставил след: в лицах, должностях, новых привычках и письмах, которые они всё реже откладывали до завтра. Гарри научился возвращаться после тяжёлого дежурства и не приносить весь отдел за собой в спальню. Гермиона — закрывать папку до того, как буквы начинали расплываться перед глазами. Получалось не всегда, но теперь они хотя бы замечали, когда не получалось. Работа становилась сложнее. Поттер вёл дела, затем группы, потом несколько расследований одновременно. Он больше не был самым молодым сотрудником: в отдел пришли люди, не участвовавшие в битве и знавшие войну по газетам и семейным рассказам. Сначала это раздражало его. Потом он понял, что именно ради такой возможности они и сражались — чтобы следующие мракоборцы не считали смерть обязательной частью взросления. Драко остался в Управлении. После испытательного срока его назначили в группу по незаконным артефактам, где знание старых семей и их тайников оказалось полезнее любой громкой репутации. Он не стал общительным, не начал любить гриффиндорцев и по-прежнему говорил так, будто каждое доброе слово наносило ущерб фамилии Малфоев. … Однако дважды закрыл Гарри спину в настоящем бою, а однажды отказался подписать удобный отчёт, скрывавший ошибку старшего мракоборца. — Ты мог промолчать, — сказал Поттер после служебного разбирательства. — Мог. — Тебе бы ничего не было. Малфой застегнул мантию. — Именно поэтому я и не промолчал. Это объяснение Гарри понял лучше любой речи о раскаянии. … Гермиона переходила из одной рабочей группы в другую, но каждый раз выбирала область, где больше всего сопротивлялись переменам. Из послевоенного восстановления она ушла в комиссию по пересмотру законов о маглорождённых, затем стала заместителем главы Департамента магического правопорядка. Её имя часто появлялось в газетах рядом со словами «слишком радикальная», «неудобная» и «неожиданно влиятельная». Последнее особенно раздражало её: влияние не было неожиданным для тех, кто видел, сколько лет она на него работала. Одно из дел 2005 года пересекло их работу ближе, чем обычно. В подземном хранилище одного из старых поместий нашли проклятые артефакты, которые владельцы не сдали после падения Волдеморта. Проблема заключалась не в том, чтобы войти туда с палочками, а в том, чтобы доказать право на обыск. В реестре здание значилось пустым, а свидетелей, готовых назвать имена в Визенгамоте, оказалось всего двое. Одним из них был Драко. — Тебе не обязательно идти, — сказал Гарри, когда они ждали начала слушания. — Удивительно, что ты сообщаешь мне об этом за три минуты до вызова. — Я не о повестке. Малфой посмотрел на закрытые двери зала. — Я знаю. И всё же пойду. — Почему? — Потому что в семнадцать лет я знал, где лежат эти вещи, и полагал, что так и должно быть. — Бывший слизеринец поправил манжету. — Сейчас я знаю лучше. Было бы неприлично не сделать выводы. … На слушании Драко не пытался представить себя ни жертвой, ни героем. Он назвал три семьи, предполагаемые хранилища и способы, которыми старые реестры обходили ещё до первого прихода Волдеморта к власти. Адвокат пытался заставить его отказаться от части показаний, но малфоевский наследник отвечал ровно, не давая словам большего веса, чем они заслуживали. Гермиона не выступала на заседании. Она подготовила правовое обоснование обыска, передала его следственной группе и села среди обычных слушателей. Гарри заметил её в конце второго ряда. Грейнджер не записывала ни слова, что для неё было почти неестественно. Она просто слушала, и в её лице было видно то сложное смешение сосредоточенности и горечи, которое он знал слишком хорошо. … После слушания суд выдал ограниченный ордер. Группа Гарри получила право войти в хранилище, опечатать артефакты и задержать лишь тех, чьё участие удастся доказать на месте. Ещё несколько лет назад Поттер принял бы такое решение за проявление слабости. Теперь он понимал: сила закона заключалась именно в границах, которые он накладывал не только на виновных, но и на тех, кто их ловил. Обыск прошёл без дуэли. Малфой открыл хранилище старой семейной формулой, а специалисты за три часа обезвредили защиту. Внутри нашли ящики с помеченными палочками, архивы покупок и чёрное зеркало, в котором осталась часть чужой памяти. Трое людей были задержаны. Ни один сотрудник не пострадал. … Вечером Гарри нашёл жену на кухне. Гермиона дописывала заключение для комиссии. Он положил на стол фотографию изъятых предметов. — Мы вошли, — сказал он. Грейнжер отложила перо. — Вижу. Что нашли? Он рассказал. Не торопясь, без привычного сжатого отчёта. Она слушала, подперев подбородок ладонью, а потом спросила: — Тебе хотелось войти до решения суда? — Да. — И ты ждал. — Да. — Злился? — Очень. Гермиона улыбнулась. — Хорошо. — Хорошо, что я злился? — Что ждал. Я не требую чудес. Гарри сел напротив. — Я всегда думал, что закон мешает действовать. — Иногда мешает. Если он плохой. — А если хороший? — Тогда он мешает нам стать теми, кого мы пытаемся остановить. Он долго смотрел на фотографию чёрного зеркала. — Малфой сегодня дал показания. — Знаю. — Ему это не поможет забыть прошлое. — Но он решил, что сделать с тем, что помнит. — Думаешь, этого достаточно? — Нет. — Гермиона накрыла его руку своей. — Но это может быть началом. Они уже давно не верили в начала, после которых всё немедленно исправляется. Но знали цену маленьких правильных шагов. Поэтому в тот вечер ни один из них не потребовал от дня большего.

***

На пятую годовщину свадьбы они ужинали на кухне Гриммо. Кикимер приготовил слишком много блюд и категорически отрицал, что помнит дату. Тедди, которому было десять, остался у Андромеды: на следующий день они собирались ехать к Невиллу в Хогвартс и смотреть теплицы. Мальчик уже всерьёз обсуждал, на какой факультет попадёт, хотя до распределения оставался год. — Он уверен, что Долгопупс позволит ему трогать кусачую герань, — сказала Гермиона. — Невилл не позволит. — Именно поэтому Тедди уверен, что нужно спросить тебя. — Я тоже не позволю. Она подняла бровь. — Ты научился говорить разумные вещи о безопасности. — Не сообщай Малфою. Он потребует письменных доказательств. Гермиона улыбнулась, потом заметила, что муж почти не притронулся к еде. — Что случилось? Гарри покрутил вилку в пальцах. — Робардс уходит в конце года. — В отставку? — В международную службу. На менее оперативную должность, если верить ему, и на гораздо более спокойную, если верить всем остальным. — А тебе он что предложил? Поттер посмотрел на неё. — Заменить его. Гермиона не ответила сразу. — Начальником Мракоборческого управления? — Да. — Ты хочешь? — Не знаю. — Это не похоже на «нет». Он отложил вилку. — Мне ещё нет двадцати восьми. В отделе есть люди старше, опытнее и удобнее для Министерства. — Последнее едва ли преимущество. — Робардс сказал почти то же самое. Она пересела ближе. — Почему он выбрал тебя? — Потому что я научился не путать личную храбрость с правом решать за всех. Его слова. — Точные. — Ты предвзята. — Разумеется. Но это не делает его неправым. Гарри провёл ладонью по лицу. — Я боюсь стать человеком, который сидит в кабинете и отправляет других туда, куда раньше пошёл бы сам. — Тогда не забывай, каково быть тем, кого отправляют. Но и не отказывайся только потому, что ответственность страшнее погони. — Ты уже решила, что я соглашусь? — Нет. Я решила, что ты не должен отвечать из страха. Он посмотрел на неё и усмехнулся. — Это звучит знакомо. — Некоторые уроки приходится повторять. — А если я соглашусь? Гермиона окинула взглядом его помятую домашнюю рубашку. — Купим тебе несколько вещей, в которых ты будешь выглядеть так, будто имеешь право отдавать приказы взрослым людям. — Неожиданный поворот. — Совершенно логичный. Он рассмеялся. Страх не исчез, но слова Гермионы больше не давали ему определять всё. Робардс передал должность в январе 2009 года. Первое совещание Гарри провёл слишком быстро, второе — слишком подробно. На третьем Малфой положил перед ним стопку бумаг и сказал: — Если ты ещё раз перепроверишь график моих дежурств, я сообщу всему отделу, что начальник не доверяет арифметике. — Я проверяю распределение нагрузки. — Ты проверяешь, не отправил ли случайно кого-нибудь на смерть между вторником и четвергом. Все в кабинете мгновенно замолчали. Гарри поднял голову. — Выйди. Драко выдержал его взгляд. — Нет. — Это приказ. — Тогда оформи письменно. Будет прекрасным началом руководства. После паузы Поттер отложил перо. — Что ты хочешь сказать? — Что твоя работа — принимать решения, а не лишать остальных права отвечать за собственную службу. Мы не школьники, которых нужно удержать от лестницы. — Один из вас погибнет, если я ошибусь. — Да. От простого согласия Гарри стало тяжелее, чем от спора. — И если ты попытаешься исключить этот риск полностью, — продолжил Малфой, — отдел перестанет работать. Выбирай внимательно, объясняй честно и не выдавай свой страх за недоверие к нам. Гарри посмотрел на таблицу. Потом перечеркнул половину внесённых изменений. — Ты мог сказать это менее невыносимо. — Мог. Но тогда ты решил бы, что я проявляю сочувствие. Малфой забрал график и вышел. Вечером Гарри рассказал о разговоре Гермионе. — Он был прав, — сказала она. — Я знаю. — И тебя раздражает, что именно он это сказал. — Очень. — Значит, всё в порядке.

***

Через несколько месяцев повышение предложили ей. Министр пригласил Грейнджер в кабинет после закрытого заседания Визенгамота и сообщил, что прежний первый помощник уходит по состоянию здоровья. — Мне нужна не секретарь и не человек, который будет соглашаться, — сказал он. — Мне нужен тот, кто заметит последствия до того, как закон окажется подписан. — Вы уверены, что хотите слышать мои возражения ежедневно? — Нет. Но уверен, что должен. Домой Гермиона вернулась позже обычного, сняла мантию и села на диван, не зажигая верхнего света. Гарри сразу понял: дело не в обычной усталости. — Что случилось? — Меня повысили. — Насколько? — Первый помощник министра. Он сел рядом. — Ты хочешь этого? — Да. И нет. И снова да. — Очень конкретно. — Я пытаюсь не запаниковать. Гарри взял её за руку. — Ты будешь в этом ужасающе хороша. — Это поддержка или угроза? — Супружеская оценка. Она выдохнула, но напряжение не исчезло. — Я боюсь отдалиться от людей, ради которых всё начинала. Чем выше кабинет, тем легче превратить чужую жизнь в цифру на полях закона. — Тогда оставляй кабинет. — В каком смысле? — Продолжай встречаться с теми, кого касается работа. Не позволяй приносить тебе только сводки. И назначь рядом человека, который скажет, если ты начнёшь вести себя как Перси в худшие годы. Гермиона посмотрела на него. — Ты только что предложил мне вполне разумный административный план. — Не привыкай. — Малфой плохо на тебя влияет. — Это я тоже слышу слишком часто. Она положила голову ему на плечо. — Я боюсь не справиться. — Я тоже. Гермиона подняла глаза. — Это должно успокаивать? — Нет. Но теперь ты хотя бы не одна. Именно это они всё лучше умели давать друг другу: не безупречные ответы, а правду, рядом с которой можно было остаться.

***

Новые должности изменили их не мгновенно, но неизбежно. Гарри возвращался человеком, который весь день принимал решения за отдел. Это проявлялось в мелочах: он дольше молчал перед ответом, просчитывал последствия даже в разговорах о пустяках и всё реже позволял себе ошибаться вслух. … Однажды вечером Гермиона закрыла книгу и сказала: — Ты не здесь. Он поднял голову от отчёта. — Я дома. — Это не одно и то же. Поттер хотел возразить, но заметил на столе остывший ужин. Он не помнил, когда Кикимер его принёс. — Иногда мне кажется, что если я отпущу всё хотя бы на час, что-нибудь случится. — Уже случается. — Что именно? — Ты начинаешь жить так, будто твоя ценность заключается только в контроле. Он отложил пергамент. — Это несправедливо. — Возможно. Но это правда. В её голосе не было обвинения, и потому слова ранили сильнее. — Я не хочу снова терять людей, — сказал Гарри. — А я не хочу потерять тебя, пока ты пытаешься исключить саму возможность потери. — Я рядом. — Физически. Иногда. Он встал так резко, что кресло отодвинулось. — Что ты хочешь от меня? Чтобы я перестал думать о людях, которых отправляю на задания? — Чтобы ты помнил: это не единственные люди, за которых ты отвечаешь. После этих слов они оба замолчали. Гарри вышел из кабинета, поднялся на второй этаж и минут десять стоял у окна, злясь на неё, на себя и на то, что не мог назвать сказанное ложью. … Когда он вернулся, Гермиона сидела на прежнем месте. Отчёт лежал закрытым. — Я не умею оставлять это в Министерстве, — признался он. — Я тоже не умею. — Тогда почему требуешь от меня? — Не требую оставлять. Прошу не позволять этому занимать всё. Он сел напротив. — И как? — Не знаю. Но можем начать с ужина без отчётов. — Очень радикально. — Я известна радикальными реформами. Он невольно усмехнулся. — Хорошо. Ужин без отчётов. — И один свободный вечер в неделю. — Ты пользуешься слабостью противника. — Разумеется. Они не решили проблему одним разговором.

***

На следующей неделе Гарри дважды нарушил договор. Гермиона один раз принесла служебную папку в спальню и долго доказывала, что это исключение. Но постепенно четверг стал их вечером. Иногда они ужинали в магловском Лондоне, иногда забирали Тедди, иногда сидели на кухне и спорили о книге. Важным было не занятие, а граница, которую они заново проводили между работой и собственной жизнью. Усталость Гермионы выглядела иначе. Она не становилась жёстче — становилась ещё устойчивее, и поэтому момент, когда сил не оставалось, замечали не сразу. Однажды женщина вошла домой, сняла туфли и села на нижнюю ступеньку лестницы. Не в кресло, не на диван — просто там, где остановилась. Гарри вышел из кухни. — Сколько? Она не поняла. — Что? — Сколько сегодня было людей, которым ты не смогла помочь? Гермиона закрыла глаза. — Трое. — Это много? Её губы едва дрогнули. — Даже один — много. Он сел рядом и взял её за руку. Не сказал, что она сделала всё возможное, потому что иногда возможного действительно было недостаточно. Не пообещал, что завтра станет легче. Просто остался. … Через несколько минут Кикимер появился с подносом. — Хозяева намерены ужинать на лестнице? Гермиона открыла глаза. — Похоже на то. Домовик оглядел ступеньки с неодобрением. — Тогда Кикимер принесёт подушки. Камень холодный, даже если важные люди слишком заняты, чтобы это заметить. Он исчез, прежде чем они успели ответить. — Нас отругали, — заметил Гарри. — Заслуженно. Они ели суп на лестнице. Позже оба вспоминали этот ужин яснее многих официальных торжеств. … Тедди оставался их точкой равновесия, хотя к десяти годам уже возмущался, когда взрослые говорили о нём так, будто он ничего не понимает. Его комната на Гриммо перестала быть детской: на стене висела учебная метла, на полках лежали книги о метаморфомагах, а в ящике стола хранились письма, которые Гарри писал крестнику после каждого важного дня. После поездки в Хогвартс мальчик вернулся с землёй на локтях и восторгом, который пытался скрыть ради достоинства. — Профессор Долгопупс сказал, что у меня хороший подход к растениям. — Он просил называть его профессором? — спросил Гарри. — Нет. Он сказал: «Невилл». Но бабушка говорит, что преподавателей нужно называть правильно. — Бабушка права, — заметила Гермиона. Тедди посмотрел на неё с терпением человека, слышавшего эту фразу слишком часто. — Он разрешил мне пересадить лунник. И показал теплицу, куда первокурсников пока не пускают. — А кусачая герань? — спросил Гарри. Мальчик отвёл взгляд. — Я её не трогал. — Тедди. — Почти. — Что значит «почти»? — Она первая потянулась. Гермиона закрыла лицо ладонью, а Гарри очень старался не рассмеяться. … Вечером Тедди сидел на ковре, просматривая старый альбом. На одной фотографии Римус смеялся, придерживая на руках младенца с бирюзовыми волосами. Мальчик долго рассматривал снимок. — Он боялся быть моим папой? — спросил он. Гарри сел рядом. — Да. — Почему? — Ему казалось, что он может передать тебе всё плохое, что было в его жизни. И что рядом с ним тебе станет труднее. — Но он всё равно остался? — Вернулся, — поправил Гарри. — После того как испугался и попытался уйти. Иногда любовь не делает человека сразу смелым. Иногда она заставляет его вернуться и исправить то, что он сделал из страха. Тедди провёл пальцем по краю фотографии. — Ты тоже боишься? Вопрос оказался точнее, чем мальчик мог понимать. — Часто. — И всё равно остаёшься? Гарри посмотрел на Гермиону. Она стояла в дверях и слушала. — Учусь, — ответил он. Тедди кивнул, словно этого было достаточно.

***

О беременности Гермиона узнала в обычный четверг. Утром она дважды отодвинула чашку кофе, сославшись на странный запах. В Министерстве потеряла нить короткого совещания, что с ней почти никогда не случалось. После обеда купила в аптеке диагностическое зелье, затем вернулась за вторым, потому что не доверяла первому. Третью проверку провела дома с помощью заклинания, которому доверяла ещё меньше, но все три ответа совпали. Вечером она сидела в гостиной без книги и бумаг. Руки лежали на коленях, спина была прямой, а лицо — слишком спокойным. Гарри вернулся в половине девятого, выполнив обещание не задерживаться по четвергам. Уже у двери он понял: что-то произошло. — Что случилось? — Сначала сними мантию. Он снял её, не отводя взгляда. — Это плохое? — Нет. — Ты уверена? — Да. Наверное. Я не знаю. Гарри сел напротив. — Скажи. Гермиона вдохнула. — Я беременна. Мир не остановился. За окном проехала магловская машина. На кухне звякнула посуда. Из камина выпал раскалённый уголёк на решётку. Но внутри Гарри на несколько секунд не осталось ни одной мысли. — Ты уверена? — Трижды проверила. — Конечно. — Что значит «конечно»? — Что это очень на тебя похоже. Она смотрела на него, пытаясь понять выражение лица. — Скажи что-нибудь ещё. Гарри провёл ладонью по волосам. — Это хорошо. — Ты произносишь это как человек, которому сообщили о новой должности. — Я пытаюсь дышать. Плечи Гермионы немного опустились. — Ты в ужасе? — Да. — Хорошо. — Хорошо? — Я тоже. Было бы неприятно бояться одной. Он пересел ближе. Между ними осталось меньше полуметра, но Гарри всё ещё не решался прикоснуться. — Чего ты боишься? Гермиона посмотрела на свои руки. — Что работа уже занимает слишком много. Что я стану похожа на людей, которые любят ребёнка, но всё время обещают вернуться после следующего совещания. Что однажды пойму: я умею исправлять законы лучше, чем быть матерью. — Ты не обязана уметь заранее. — Знаю. Это не помогает. — Мне тоже. Она подняла голову. — А ты? Он долго подбирал слова. — Боюсь, что буду ждать опасности даже там, где её нет. Что превращу защиту в клетку. Что ребёнок однажды посмотрит на меня и увидит не отца, а человека, который всё время готовится кого-то потерять. — Гарри… — И ещё боюсь, что не знаю, как выглядит нормальная семья. У меня никогда её не было достаточно долго. Гермиона взяла его за руку. — Была Нора. — Да. — Сириус. — Слишком недолго. — Римус, Андромеда, Тедди. Мы. Он сжал её пальцы. — Мы тоже не всегда нормальные. — К счастью, нормальность не входит в обязательные требования. Гарри тихо усмехнулся. Потом серьёзность вернулась. — Я не хочу сказать «не сейчас». Гермиона замерла. — Я боялась именно этого. — Когда вообще наступает подходящее «сейчас»? После следующего дела? После твоего закона? После того как мы научимся не бояться? — То есть никогда. — Именно. Пауза. — Значит, это оно, — сказал Гарри. В её глазах появились слёзы, но Гермиона улыбнулась. — Это не очень торжественная формулировка. — Мы никогда не были особенно хороши в торжественных формулировках. — Неправда. Мои свадебные клятвы были превосходны. — Ты обещала хотеть меня придушить. — И ни разу не нарушила обещание. Он рассмеялся — коротко, почти неверяще. Когда напряжение немного ослабло, Гарри подвинулся ближе. Он положил ладонь поверх её сцепленных пальцев, затем осторожно коснулся живота. Ничего нельзя было почувствовать. И всё-таки простое движение изменило выражение его лица. — Там правда кто-то есть? — Пока совсем маленький. — Или маленькая. — Да. Он не убрал руку. — Я не знаю, как делать это правильно. — Я тоже. — Тогда будем разбираться. — Вместе? Гарри посмотрел на неё. — Не «всегда», — сказал он после короткой паузы. — Это слово слишком легко произнести и невозможно гарантировать. Но каждый день, который у нас будет, — вместе. Гермиона закрыла глаза. Слеза скользнула по щеке, и он стёр её большим пальцем. — Это лучше, — прошептала она. Они долго сидели рядом. Потом Гермиона вспомнила о колдомедике, сроках, работе, Андромеде и собственных родителях. Гарри — о лестнице без защитных чар, острых углах, дежурствах и том, что комната рядом с их спальней завалена архивными коробками. — Мы опять превращаем всё в список, — заметил он. — Списки полезны. — Знаю. — Но не сегодня, — согласилась она. Он убрал со стола её чистый пергамент и перо. — Завтра. — После колдомедика. — Разумеется. — И нужно решить, кому сказать первым. — Твоим родителям. — Почему моим? — Потому что Молли узнает по твоему лицу раньше, чем мы успеем заговорить. Гермиона подумала и кивнула. — Справедливо. Кикимер появился в дверях, оглядел их и поставил на стол чайник. — Хозяева сегодня не ужинали. — Мы собирались, — сказал Гарри. — Хозяин собирался и в прошлый четверг. Домовик повернулся к Гермионе, заметил нетронутый кофе и нахмурился. — Хозяйка плохо себя чувствует? Они переглянулись. — Нет, — ответила она, и улыбка стала шире. — Похоже, наоборот. Кикимер замер. Его взгляд медленно переместился с Гермионы на Гарри, потом обратно. — Кикимер приготовит ужин, — произнёс он наконец с необычной торжественностью. — И завтра проверит перила. Он исчез с таким хлопком, что они оба рассмеялись. Ночь была тихой. В окнах на площади Гриммо горел тёплый свет, а редкий шум магловских машин почти не доносился до гостиной. Гарри сидел рядом с Гермионой, держа её за руку, и впервые за долгое время ясно понял: он больше не живёт между прошлым и будущим. Он живёт сейчас — не в ожидании и не в бесконечной подготовке, а внутри собственной жизни. И этого оказалось достаточно. Будущее больше не находилось где-то впереди. Оно уже началось. И принадлежало теперь не только ему, отчего становилось ещё более настоящим.