Глава 17. Вечность.

Спустя шестьдесят лет. В конце мая 2069 года в саду Поттеров снова не хватало стульев. Розмари утверждала, что ещё утром пересчитала их дважды. Джеймс уверял, что собственноручно добавил к длинному столу шесть запасных мест. Лили Луна клялась, что окончательный список гостей лежит у неё в сумке, но найти его среди пузырьков с зельями, детских носков, двух складных зонтов и книги о редких проклятиях не смогла. Альбус выслушал всех троих и заметил, что проблема, вероятно, не в количестве стульев, а в неспособности семьи Поттеров — Грейнджеров — Уизли прибывать на праздник в том составе, который был указан в приглашении. К семи часам к назначенным гостям добавились новый спутник одной из внучек, трое детей, которых собирались оставить дома с няней, соседка Фреда и Джорджа, приехавшая лишь передать подарок и немедленно усаженная за стол, а также пожилой волшебник, которого никто из младших не знал. Он представился бывшим коллегой Гарри, выпил бокал вина, сердечно пожал хозяину руку и только потом понял, что перепутал дом. Отправлять его обратно никто не стал. Так происходило почти на каждом большом семейном празднике. … Дом стоял на невысоком склоне в нескольких милях от Годриковой Впадины. Гарри и Гермиона переехали сюда уже после того, как дети выросли и площадь Гриммо перестала быть единственным местом, которое они называли своим. Старое лондонское здание осталось в семье. Там хранились архивы, книги, несколько портретов, которые отказывались менять место жительства, и слишком много воспоминаний, чтобы продать его посторонним. Но жить в нём постоянно с годами стало тяжело. Узкие лестницы не подходили для больных коленей, тёмные комнаты утомляли Гермиону, а Гарри всё чаще признавался, что просыпается по ночам и на несколько секунд снова чувствует себя мальчиком, вошедшим в чужой дом, где за каждой дверью могло ждать что-то недоброе. Загородный дом выбирали долго. Гермиона изучила двенадцать вариантов, составила сравнительную таблицу, отметила расстояние до ближайшей больницы Святого Мунго, качество защитных чар, направление ветра и вероятность подтопления. Гарри посмотрел на дом только один раз, вышел в сад, увидел старую яблоню и сказал: — Здесь. Она спорила с ним ещё неделю, а затем подписала договор именно на этот дом. Теперь яблонь было семь. Вдоль каменной дорожки росли розы, которые много лет назад привёз Невилл Долгопупс. Растения происходили от разновидности, выведенной в одной из теплиц Хогвартса, и считались совершенно безопасными при условии правильного ухода. Гарри однажды решил, что после сорока лет службы мракоборцем способен самостоятельно обрезать куст. Розы не согласились. Шрам на его запястье оставался заметным до сих пор, а Невилл каждый раз осматривал посадки с видом преподавателя травологии, обнаружившего особенно безнадёжного ученика. Сегодня между яблонями протянули тонкие нити с парящими огнями. Несколько фонариков зажглись раньше времени, остальные должны были вспыхнуть после заката. На столах стояли разномастные тарелки, чашки и бокалы. Гермиона отказалась покупать одинаковый праздничный сервиз ещё на десятую годовщину свадьбы, заявив, что семья и без того выглядит достаточно организованной только на фотографиях. Главное место на столе занимали блюда, приготовленные по рецептам Молли Уизли. Пироги с мясом, печёный картофель, булочки с корицей, морковный пудинг и огромная миска салата, в которой, по словам Фреда, зелень была нужна исключительно для того, чтобы родственники не чувствовали себя виноватыми из-за третьей порции пирога. Рецепты хранились в старой коробке с выцветшими карточками. На каждой оставались пометки Молли: где-то строгое предупреждение не жалеть масла, где-то напоминание не доверять близнецам проверку духовки, а на карточке с рождественским пудингом — короткая фраза: «Гарри положить больше. Он снова слишком худой». Молли не стало двадцать три года назад. До последнего Рождества она всё равно пыталась усадить за стол каждого, кто оказывался поблизости, и сердилась, если взрослые внуки уверяли, что уже поели. Артур ушёл раньше неё, тихо, во сне, оставив после себя гараж, заполненный магловскими вещами, половина которых так и осталась неопознанной. Кикимер прожил почти невероятно долго и умер на площади Гриммо в собственной постели, окружённый начищенным серебром и портретами тех Блэков, которых ещё соглашался уважать. В последние годы домовик почти оглох, но продолжал появляться на кухне ровно в семь утра и ругать Гарри за неправильное хранение носков. На годовщину из лондонского дома привезли старый серебряный поднос. На нём стояли графины с тыквенным соком и вода с лимоном. — Кикимер пришёл бы в ужас, — сказала Гермиона утром, увидев, куда муж распорядился поставить фамильное серебро. — Он приходил в ужас от моего существования больше семидесяти лет. Ничего нового. — Он полюбил тебя. — Очень глубоко внутри. Настолько глубоко, что большую часть времени это было невозможно обнаружить. — За неделю до смерти он назвал тебя достойным хозяином. — После того как сообщил, что я испортил дом, фамилию Блэков и три пары хороших носков. — Он не умел выражать чувства. — В этом доме таких всегда было достаточно. Гермиона посмотрела на мужа поверх очков. — Это ты сейчас о себе? — О Малфое. — Разумеется. Сейчас Драко стоял у дальней яблони с бокалом вина и беседовал с Джинни. На нём была тёмно-серая мантия без украшений. Белые волосы доходили до воротника, а в левой руке он держал трость с серебряной рукоятью. Ею аристократ пользовался последние десять лет, хотя упорно называл не средством передвижения, а «необходимой компенсацией за отвратительное состояние английских дорог». Джинни отвечала что-то резкое. Она тоже опиралась на трость, только её была сделана из тёмного дерева и украшена маленькой фигуркой летящей метлы. Рыжий цвет сохранился лишь в нескольких прядях возле лица; остальные волосы стали почти белыми. Возраст не сделал младшую Уизли тише. Она по-прежнему говорила быстро, смеялась громко и умела одним взглядом заставить замолчать человека, который решил обсуждать при ней женский квиддич в покровительственном тоне. После войны они с Гарри пытались продолжить отношения. Несколько месяцев оба делали вид, что можно вернуться к тому месту, на котором их юность оборвалась. Джинни ждала, что он снова станет тем семнадцатилетним мальчишкой, который целовал её в общей гостиной. Гарри пытался убедить себя, что рядом с ней сможет вернуться к жизни, задуманной ещё до последней битвы. Не получилось. Они расстались тяжело, но без предательства. Со временем боль утратила остроту. Джинни построила собственную жизнь, играла за «Холихедских гарпий», много путешествовала и никогда больше не позволяла окружающим определять её через отношения с Гарри Поттером. Между ней и Гермионой тоже были годы молчания, обиды и осторожных попыток говорить честно. Их дружба не вернулась к школьной простоте — да и не могла. Зато стала взрослой, пережившей правду и потому более прочной. Сегодня Джинни приехала первой. — Ты опять смотришь на неё, — заметил Гарри. Он сидел рядом с Гермионой в плетёном кресле на краю террасы. Между ними стоял маленький столик с чаем, который успел остыть, и кружкой сливочного пива, к которой Гарри почти не притронулся. — Я смотрю на всех. — Нет. Ты проверяешь, комфортно ли Джинни. — А ты не проверяешь? — Проверяю. Гермиона повернулась к мужу. — Тогда зачем спрашиваешь? — Хотел убедиться, что мы оба всё ещё одинаково предсказуемы. На лице Поттера осталось немногое от мальчика с растрёпанными волосами. Шрам на лбу почти слился с морщинами, очки стали легче и тоньше, а зелёные глаза выцвели, хотя по-прежнему замечали больше, чем он признавал. В последние годы он двигался медленно, особенно после долгого сидения, но отказывался от трости, если только Гермиона не ставила её прямо перед ним. Сегодня трость стояла у кресла. Он не воспользовался ею ни разу. — Ты устал, — сказала женщина. — Я же сижу. — Это не ответ. — Это наблюдение. — Гарри. — Немного. Она опустила взгляд на его руки. Пальцы лежали на подлокотниках слишком неподвижно. Утром они дрожали сильнее обычного, когда он застёгивал манжеты. Муж отшутился, что в восемьдесят восемь лет имеет право не справляться с пуговицами, но Гермиона заметила и бледность, и короткие остановки на лестнице. — Мы можем уйти в дом, — предложила она. — Нет. — Праздник продолжится и без нас. — Это наша годовщина. — Именно поэтому ты можешь провести её так, как тебе удобно. — Мне удобно здесь. — Ты всегда говорил это перед тем, как становилось совсем неудобно. Он слегка усмехнулся. — Шестьдесят шесть лет брака, а ты всё ещё считаешь, что можешь заставить меня признать очевидное. — Не заставить. Дождаться. — Это ещё хуже. Поттер протянул руку и накрыл её пальцы. Ладонь была холодной, несмотря на тёплый вечер. Гермиона ничего не сказала. Только переплела их пальцы. Шестьдесят лет назад они сидели рядом в гостиной на площади Гриммо и боялись будущего, которое ещё невозможно было увидеть. Она только что сообщила о беременности. Гарри спрашивал, действительно ли внутри неё кто-то есть, а потом долго держал ладонь на её животе, хотя почувствовать ничего не мог. Тот ребёнок теперь стоял у дальнего стола и спорил с собственным сыном. Джеймсу исполнилось пятьдесят девять. Он был высоким, широкоплечим и с возрастом всё сильнее напоминал Гарри не внешностью, а движениями: так же слегка наклонял голову, когда слушал, так же первым поворачивался на резкий звук, так же пытался решать чужие проблемы раньше, чем его просили. — Я не падал в пруд, — говорил он, размахивая вилкой. — Это было вынужденное тактическое снижение. — Ты свалился с метлы лицом вниз, — возразил его старший сын Дэниел. — После столкновения. — С двенадцатилетней девочкой. — Возраст противника не отменяет опасность. — Она даже не играла. Просто пролетала мимо. — Тем более. Непредсказуемый участник. За столом рассмеялись. — Ты рассказывал это иначе на прошлой неделе, — заметила Розмари. Из близняшек она родилась первой и всю жизнь считала семь минут достаточным основанием для старшинства. Тёмные волосы поседели рано, но взгляд остался таким же внимательным и прямым, как у Гермионы. Она работала в Визенгамоте, затем преподавала магическое право и даже после выхода на пенсию продолжала исправлять формулировки в чужих письмах. — В прошлый раз я опустил второстепенные детали, — ответил Джеймс. — В прошлый раз ты сказал, что тебя атаковал загонщик. — Девочка могла стать загонщиком. — Через три года. — Потенциальная угроза тоже считается. Лили Луна фыркнула. Она сидела на траве рядом с двумя маленькими внуками, позволявшими заплетать её длинные серебристо-рыжие волосы в совершенно несимметричные косы. Близняшка всю жизнь двигалась быстрее сестры, говорила раньше, чем успевала подумать, и работала целителем до тех пор, пока коллеги не пригрозили запереть её в палате за отказ выйти на пенсию. — Это у него от папы, — сказала Лили. — У меня никогда не было проблем с оценкой угрозы, — отозвался Гарри с террасы. — У тебя вся жизнь была проблемой с оценкой угрозы, — заявила Джинни. — Ты просто каждый раз бросался к ней первым. — Значит, оценивал правильно. — Нет. Ты считал, что если опасность существует, она автоматически принадлежит тебе. Драко поднял бокал. — Редкий случай, когда я полностью согласен с Уизли. — Запишите дату, — посоветовал Фред. — И проверьте Малфоя на проклятие, — добавил Джордж. Близнецы сидели рядом под широким навесом. Им обоим было за девяносто, но они всё ещё носили одинаковые жилеты, менялись местами во время разговоров и утверждали, что никто из родственников не научился различать их правильно. Анджелина давно перестала спорить с этим заявлением и называла обоих «ты», когда не была уверена. Фред поднял со стола небольшую коробочку. — Кстати, о проклятиях. У нас есть подарок. — Нет, — одновременно сказали Гарри, Гермиона, Джинни и Джордж. Фред возмущённо посмотрел на брата. — Ты не должен был присоединяться. — Я видел, что ты положил внутрь. — Тогда почему не остановил? — Хотел увидеть реакцию. Гермиона прищурилась. — Что там? — Совершенно безопасное изделие для супругов, проживших вместе больше шестидесяти лет. — Что оно делает? — спросил Альбус. Младший сын сидел рядом со Скорпиусом. В пятьдесят три года он сохранил спокойную мягкость, появившуюся после долгих лет борьбы с ожиданиями окружающих. Альбус занимался защитными чарами, преподавал и терпеть не мог, когда его представляли исключительно как сына Гарри Поттера. Скорпиус стал его ближайшим другом ещё в школе и за прошедшие десятилетия превратился в часть семьи настолько естественно, что даже Драко перестал делать вид, будто удивлён приглашениям. — Коробка определяет, кто в браке чаще был прав, — сообщил Фред. — Она сломана, — сказала Гермиона. — Ты даже не открыла. — Результат известен заранее. Гарри покосился на жену. — Вот поэтому она сломана. Джордж рассмеялся и отобрал подарок у брата. — Отдадим позже. После того как усилим защиту. — Никакой защиты вы усиливать не будете, — предупредила Розмари. — Ты говоришь прямо как бабушка, — заметил Джеймс. На несколько секунд всем стало тише. Не потому, что имя Молли редко произносили. Наоборот, её вспоминали почти на каждом семейном обеде. Но иногда сходство интонации, жеста или выражения лица возвращало человека слишком отчётливо. Розмари опустила глаза, затем взяла блюдо с пирогом. — Ещё кому-нибудь? — спросила она. — Мне, — первым ответил Фред. — У тебя уже третий кусок. — Мама велела не жалеть еды. — Мама также велела тебе не есть крем ложкой из миски. — Не помню такого. — Потому что Джордж отвлекал её, пока ты ел. — Значит, семейная система работала. Снова раздался смех. Пауза исчезла, но память осталась. … В нескольких шагах от стола Тедди Люпин разговаривал со своей старшей внучкой. Ему исполнился семьдесят один год. Метаморфмагия с возрастом стала менее резкой, однако эмоции по-прежнему проявлялись раньше, чем он успевал их скрыть. Сейчас тёмные волосы отливали серебристо-синим. На лице Тедди сочетались мягкость Римуса и подвижность черт Тонкс. Гарри однажды сказал, что это несправедливо: крестник унаследовал от родителей лучшее и всё равно долгие годы был уверен, что похож только на их отсутствие. Рядом с Люпином стоял Невилл. Бывший профессор травологии опирался на резную трость, а в нагрудном кармане его мантии торчали садовые ножницы. — Ты принёс их на годовщину? — спросила Гермиона, когда Долгопупс подошёл к террасе. — Видел ваши розы. — Гарри занимался ими. — Именно поэтому я принёс ножницы. — Я всё слышу, — сказал Поттер. — Хорошо. В прошлый раз ты не услышал предупреждение про шипы. Невилл наклонился и обнял Гермиону, затем осторожно пожал руку Гарри. — Шестьдесят шесть лет, — произнёс он. — Я не уверен, что существовало заклинание, способное подготовить мир к этому. — К нашему браку? — уточнила Гермиона. — К тому, что вы столько времени спорите и всё ещё добровольно сидите рядом. — Мы привыкли. — Говори за себя, — возразил Гарри. Долгопупс улыбнулся. В его лице до сих пор оставалось что-то от нескладного мальчика, потерявшего жабу в поезде, хотя никто, знавший профессора после войны, уже не воспринимал это как слабость. — Я принёс подарок, — сказал он. — Если он кусается, отдай Фреду. — Не кусается. Почти. Невилл протянул Гермионе небольшой горшок. В нём росло растение с тонкими серебристыми листьями и одним белым бутоном. — Это лунная лилия. Зацветает раз в год и сохраняет цветок до следующего утра. — Очень красиво, — сказала она. — Римус однажды упоминал похожие цветы. Его мать выращивала их у дома. Я много лет пытался вывести разновидность, которая не требует постоянного лунного света. Тедди обернулся, услышав имя отца. В его волосах на секунду появилась бледно-золотая прядь. — Ты никогда не рассказывал, — сказал он. — Хотел сначала добиться результата. — Пятьдесят лет? — В травологии нельзя торопиться. — Гермиона с тобой не согласилась бы, — заметил Гарри. — Я умею ждать, когда это научно обосновано. — Она четыре года переносила свадьбу из-за расписаний, — напомнила Джинни. — И всё же пришла, — ответила Гермиона. — Потому что Молли фактически назначила дату. — Молли убедительно сформулировала предложение. Фред поднял бокал. — Мама сказала: «Конец мая. И никаких возражений». — Очень тонкая дипломатия, — признал Драко. Разговор перешёл к свадьбе. Кто-то вспомнил Тедди с коробочкой колец, кто-то — фейерверк близнецов, который вопреки запрету всё-таки возник над Норой. Фред утверждал, что буквы складывались в слова «Гарри и Гермиона». Джордж настаивал, что первая попытка случайно составила «Гармония», и именно поэтому они были вынуждены запустить второй заряд. — Третий, — поправила Джинни. — Второй не считается. — Он поджёг скатерть. — Незначительная техническая пауза. — Наша мама неделю не разговаривала с вами. — Она разговаривала. Очень громко. Гарри смеялся вместе со всеми, но Гермиона почувствовала, как его пальцы сильнее сжали её руку. Дыхание стало короче. — В дом, — тихо сказала она. — Нет. — Хотя бы на десять минут. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Он повернулся к ней. В зелёных глазах мелькнуло знакомое упрямство, но почти сразу сменилось усталостью. — Не сегодня, — попросил Гарри. — Именно сегодня я не хочу, чтобы ты упал перед всеми. — Не упаду. — Ты не можешь это обещать. Поттер отвёл взгляд к саду. — Они все приехали. — И никуда не исчезнут, если ты отдохнёшь. — Некоторые могут. Гермиона поняла. Не сразу, но поняла. В последние годы круг тех, кто помнил войну, уменьшался слишком быстро. Каждый большой семейный праздник мог оказаться последним для кого-то из старших. Билл умер зимой. Флёр — за два года до него. Ханны не стало прошлой осенью. Полумна жила с семьёй за границей и уже не переносила дальние порталы. Симус потерял память, Дин почти не вставал с постели. Гарри смотрел на Джинни, близнецов, Невилла, Драко и Тедди, как человек, пытающийся удержать одну минуту дольше положенного. — Хорошо, — сказала Гермиона. — Но ты выпьешь зелье. — Позже. — Сейчас. — Оно делает меня сонным. — Это лучше, чем смерть. Слова вырвались резче, чем она хотела. Гарри замер. Вокруг продолжали смеяться, перекладывать блюда, спорить и звать детей. Никто не услышал. — Не говори так, — произнёс он. — Почему? Потому что это неприятно? — Потому что сегодня наша годовщина. — Болезнь не знает календаря. — Я знаю. В его голосе не было раздражения. Только усталость. Гермиона закрыла глаза на секунду. Три месяца назад целитель сообщил, что сердце Гарри всё хуже реагирует на поддерживающие чары. Старые повреждения, десятилетия службы, последствия проклятий и возраст сложились в диагноз, против которого магия могла дать только время. Не годы. Возможно, месяцы. Дети не знали. Гермиона настаивала, что им следует рассказать. Гарри просил дождаться праздника. Потом обещал поговорить на следующий день. Она согласилась, хотя понимала: они снова делают то, чему всю жизнь учили детей не подражать. Прячут правду, называя это защитой. — Прости, — сказала женщина. — Ты права. — Это не помогает. — Обычно тебе помогает. — Не сейчас. Гарри вынул из внутреннего кармана маленький флакон. Выпил зелье, поморщился и вернул пустой сосуд на стол. — Довольна? — Нет. — Хорошо. Значит, всё как обычно. Она хотела ответить, но к террасе уже поднимался Джеймс. — Через десять минут тост, — сообщил старший сын. — И не пытайтесь исчезнуть. — Мы никогда не исчезаем с собственных праздников, — сказала Гермиона. Джеймс посмотрел на отца. — Ты как? — Отлично. — Это подозрительно быстро. — Я просто сижу. — Мама тоже так говорит, когда скрывает усталость. — Не втягивай меня, — потребовала Гермиона. Сын нахмурился, но кто-то позвал его от стола. — Десять минут, — повторил он и ушёл. — Он заметил, — сказала она. — Джеймс замечает всё, что можно превратить в повод командовать. — Тоже семейная черта. — Твоя. — Наша. Когда стемнело, фонари между яблонями загорелись одновременно. Дети захлопали, один из правнуков попытался поймать огонёк руками, а взрослые наконец расселись вокруг столов. Гарри и Гермиона заняли места в центре, хотя оба протестовали против подобной торжественности. Перед ними поставили небольшой торт. На белой глазури не было цифр — только движущаяся надпись: «Каждый день снова». Слова из свадебных клятв Гермионы. Она посмотрела на детей. — Кто придумал? — Мы все, — ответила Розмари. — Это невозможно. Вы не способны договориться. — Именно поэтому подготовка заняла полгода, — пояснил Альбус. Фред постучал ложкой по бокалу. — Раз уж официальная часть неизбежна… — Тебе нельзя давать право произносить речь, — перебил Джордж. — Я старше. — На шесть минут. — Значит, опытнее. — В нашем случае это не так работает, — заметила Розмари. Близнецы переглянулись. — Наконец-то человек, который понимает, — сказал Джордж. Фред поднялся. Ему понадобилось несколько секунд, и брат незаметно поддержал его за локоть. Когда старик выпрямился, на лице появилась привычная улыбка. — Шестьдесят шесть лет назад, — начал он, — мы все решили, что Гарри и Гермиона наконец перестали откладывать неизбежное. — Не все, — сухо произнёс Драко. — Ты пришёл на свадьбу. — Из любопытства. — И принёс подарок. — Из воспитания. — И остался до конца. — Из-за дождя. — Дождя не было. — Именно поэтому я не мог трансгрессировать. За столами рассмеялись. Фред дождался тишины. — За эти годы произошло многое. Дети, работа, законы, аресты, скандалы, слишком длинные статьи Гермионы, слишком короткие отчёты Гарри, переезды, свадьбы, похороны, ещё дети и ещё больше людей, чьи имена я обязан помнить, но не всегда могу. — Меня зовут Эллиот, — подсказал один из правнуков. — Я знал, Мартин. — Я Эллиот. — Проверял внимательность. Джордж покачал головой. — Но главное, — продолжил Фред уже тише, — они прожили всё это не потому, что им было легко. И не потому, что после войны внезапно стало справедливо. Они просто каждый раз возвращались. К разговору. К дому. Друг к другу. Он посмотрел на Гарри. — Даже когда один из них очень старался умереть на работе. Затем на Гермиону. — А второй составлял письменный список причин, почему это запрещено. — С приложениями, — добавил Джордж. — И ссылками на законодательство. На губах Гермионы появилась улыбка, но в глазах уже блестели слёзы. — За Гарри и Гермиону, — сказал Фред. — За то, что они доказали: любовь после войны не обязана быть красивой, чтобы быть настоящей. Иногда достаточно, что она остаётся. Бокалы поднялись. — За Гарри и Гермиону. Гарри сжал руку жены. — Ты плачешь, — шепнул он. — Нет. — Разумеется. — У меня возрастная реакция глаз. — Очень удобный диагноз. Следующей поднялась Джинни. Она опёрлась на трость, оглядела родных и задержала взгляд на Гарри. — Я не готовила речь. — Это семейная традиция, — сказал Джордж. — Если перебьёшь, я ударю тебя палкой. — Вот теперь точно семейная. Джинни улыбнулась, но быстро стала серьёзной. — Когда мы были молодыми, мне казалось, что любовь должна привести к определённому будущему. Если люди выбрали друг друга однажды, значит, они обязаны дойти вместе до заранее придуманного конца. Потом выяснилось, что жизнь не обязана следовать нашим планам. Гарри опустил взгляд. — Я долго злилась, — продолжила она. — На него. На Гермиону. На Рона. Иногда даже на себя. Мне казалось, если признать, что Гарри и Гермиона нашли друг друга, придётся признать, будто всё, что было до этого, ничего не значило. Женщина посмотрела на Гермиону. — Но прошлое не становится ложью только потому, что будущее оказалось другим. Гермиона едва заметно кивнула. — Вы не получили простой жизни, — сказала Джинни. — Зато получили свою. И я рада, что прожила достаточно долго, чтобы сказать это без злости. На этот раз Гермиона не стала отрицать слёз. Гарри поднялся, опираясь ладонью о стол. Она тут же хотела помочь, но он покачал головой. — Я тоже не готовил речь, — сказал Поттер. — Это заметно, — бросил Драко. — Малфой, я старый и могу безнаказанно бросить в тебя тортом. — Ты был способен на это и в семнадцать. Гарри дождался, пока смех утихнет. — Я не умею говорить о счастье так, как Гермиона. Обычно она находит точные слова, а я потом делаю вид, что сам думал то же самое. — Мы знаем, — заметил Альбус. — Но сегодня я хочу сказать одну вещь. Шестьдесят лет назад мы сидели в гостиной на Гриммо и узнали, что у нас будет ребёнок. Мы оба были в ужасе. Джеймс поднял брови. — Спасибо. — Ты оказался пугающей перспективой ещё до рождения. — Это многое объясняет. — Мы не знали, как строят семью, — продолжил Гарри. — Гермиона боялась, что работа займёт в ней всё место. Я боялся, что превращу защиту в клетку. Мы решили разбираться по ходу. Он обвёл взглядом столы. — Судя по количеству людей, которых сегодня невозможно рассадить, мы немного перестарались. Кто-то рассмеялся. Гарри тоже улыбнулся, но затем дыхание сбилось. Гермиона заметила, как дрогнули его пальцы на краю стола. — Сядь, — тихо сказала она. Он сделал вид, что не услышал. — Я не знаю, что будет дальше. В нашем возрасте это глупо отрицать. Но я знаю, что всё это… Поттер посмотрел на детей, внуков, правнуков, друзей. — …было больше, чем я когда-либо смел просить. Его взгляд остановился на Гермионе. — А ты была больше, чем я умел любить, когда мы начинали. Она почувствовала, как внутри поднимается страх. — Гарри, сядь. На этот раз услышали ближайшие. Поттер кивнул, словно собирался выполнить просьбу, но сначала поднял бокал. — За то, что мы остались. — За то, что остались, — повторили вокруг. Он сделал всего один глоток и медленно опустился в кресло. Музыка заиграла почти сразу. Кто-то отодвинул стулья, освобождая место на траве. Молодые пары вышли танцевать. Фред и Джордж спорили, кто из них пригласит Анджелину первым, пока она сама не взяла обоих под руки. Невилл отказался вставать, но отбивал ритм пальцами по трости. Драко наблюдал за происходящим с выражением человека, которого заставили присутствовать при коллективной утрате достоинства. Тедди подошёл к террасе. — Потанцуете? — спросил он. — Он не будет, — сразу ответила Гермиона. — Я спрашивал вас обоих. — Я тоже не буду. Гарри посмотрел на жену. — Один танец. — Нет. — Медленный. — Тебе стало плохо во время речи. — Я слишком долго стоял. — Именно. Тедди внимательно наблюдал за крестным. Волосы стали темнее. — Гарри? — Всё нормально. — Ты никогда не умел произносить это убедительно. — Плохое влияние Гермионы. — Не перекладывай на меня, — сказала она. Поттер протянул руку. — Один танец. Здесь. Мы даже не сойдём с террасы. Гермиона хотела отказать. Должна была. Но увидела, как он смотрит на неё, и поняла: речь не о танце. Она вложила пальцы в его ладонь. Тедди помог Гарри подняться, но тот сразу отпустил его руку. Они с Гермионой остались возле кресел. Поттер положил ладонь ей на талию, она осторожно обняла его за плечи. Двигались почти на месте, медленно, не попадая в ритм. — Ты наступил мне на ногу, — сказала она. — Неправда. — Я почувствовала. — В нашем возрасте ощущения ненадёжны. — Гарри. — Хорошо. Возможно. Она прижалась лбом к его виску. Сердце мужа билось неровно. Слишком быстро, затем с короткими провалами. — Завтра мы расскажем детям, — прошептала Гермиона. Он не спросил о чём. — Да. — Обещаешь? — Обещаю. — И утром вызовем целителя. — Хорошо. — Не просто скажешь «хорошо», а действительно… — Гермиона. Она замолчала. — Я слышу тебя. — Ты всегда слышишь. Проблема начинается потом. — Завтра. Музыка закончилась. Они ещё несколько секунд стояли неподвижно. — Я люблю тебя, — сказал Гарри. Она отстранилась, чтобы видеть его лицо. — Почему сейчас? — Потому что сейчас правда. — Она была правдой и пять минут назад. — Тогда я говорил речь. Гермиона закрыла глаза. — Я тоже тебя люблю. Когда они снова сели, Тедди не ушёл. Опустился на ступеньку террасы рядом, разговаривая с Гарри о старых мракоборческих делах. Через несколько минут к ним присоединился Драко. — Люпин опять заставляет тебя вспоминать служебные провалы? — спросил Малфой. — Он спрашивает о первом деле. — Значит, о служебном провале. — Мы задержали всех подозреваемых. — После того как шесть часов пили отвратительный кофе. — Наблюдение было частью работы. — Ты каждые двадцать минут предлагал войти без ордера. Тедди улыбнулся. — Гермиона рассказывала, что ты его остановил. — Разумеется. Поттер в молодости воспринимал закон как досадную задержку между ним и опасностью. — А Малфой воспринимал опасность как нечто, с чем лучше познакомить других, — отозвался Гарри. Драко приподнял бровь. — Я пришёл на вашу годовщину проявлять доброжелательность. Не злоупотребляй. — Ты принёс книгу Снейпа? — спросила Гермиона, заметив свёрток возле его стула. Малфой посмотрел на неё с раздражённым достоинством. — Подарок должен был оставаться сюрпризом. — Ты положил его на видное место. — Потому что рассчитывал на воспитанность окружающих. — После шестидесяти лет знакомства с этой семьёй? — удивился Тедди. Драко развязал свёрток. Внутри лежал тёмно-зелёный том с потёртым переплётом. Гарри узнал его сразу. — Справочник по составным проклятиям. — Тот самый, — подтвердил Малфой. — Ты вернул его после первого дела, хотя переплёт был испорчен дождём. — Я высушил книгу. — Неправильно. — Она пережила. — Как и ты. В обоих случаях вопреки здравому смыслу. Гарри провёл пальцами по обложке. На внутренней стороне сохранилась подпись: С. Снейп. — Почему отдаёшь сейчас? Драко отвёл взгляд. — У меня нет человека, которому она понадобится. — Скорпиус… — Не работает с проклятиями. А твои внуки проявляют опасный интерес к семейной профессии. — Значит, это им. — Это тебе. Что ты сделаешь потом — твоя проблема. Гарри закрыл книгу. — Спасибо. — Не вынуждай меня отвечать. На лице Малфоя на мгновение появилось выражение, которое в молодости никто не принял бы за уязвимость. Гермиона заметила. Гарри тоже. Никто не стал говорить больше. … Праздник продолжался. Дети бегали между столами. Несколько гостей воспользовались трансгрессией, чтобы ненадолго вернуться домой за лекарствами или тёплыми вещами. В саду стало прохладнее, и Розмари принесла родителям пледы. Гарри позволил укрыть колени, но отказался уходить в дом. Недалеко от террасы маленькая девочка сидела прямо на траве и разбирала старые фотографии. Её звали Мира; она была младшей внучкой Лили Луны и обладала той же привычкой задавать вопросы, не проверяя, готовы ли взрослые отвечать. Снимки принесли с площади Гриммо. Здесь были свадьбы, школьные выпускные, первые дни детей в Хогвартсе, фотографии Тедди с волосами всех возможных цветов, поездки к морю, Нора до последней перестройки и десятки людей, которых младшее поколение знало только по именам. — Бабушка, — позвала Мира. Лили Луна не услышала. — Бабушка! — Что случилось? Девочка подняла фотографию. — Кто это? Лили подошла и взяла снимок. На несколько секунд её лицо изменилось. Гермиона увидела это раньше, чем разглядела саму фотографию. — Покажи, — попросила она. Лили Луна медленно принесла снимок на террасу. На нём были трое. Гарри стоял слева — худой, взъерошенный, в слишком большой куртке. Гермиона находилась посередине, с густыми волосами и выражением человека, который уже заранее раздражён поведением друзей. Рон стоял справа и говорил что-то в момент вспышки. Его рука застыла в незаконченном жесте, а лицо было открытым, живым и совершенно не готовым стать воспоминанием. Фотографию сделали летом перед шестым курсом. Гермиона помнила этот день. Они были в Косом переулке. Рон спорил с Гарри о квиддиче, потом пролил лимонад на собственные брюки и обвинил стакан в том, что тот оказался слишком близко к краю стола. Она рассердилась. Джинни смеялась. Через несколько минут они пошли в магазин близнецов. Обычный день. Именно обычность причиняла больше всего боли. — Это Рон? — спросила Мира. Гермиона кивнула. — Да. — Он был твоим другом? Вокруг стало тише. Не весь сад — только ближайшие люди. Но тишины хватило. — Был, — ответила она. Девочка нахмурилась, сравнивая фотографию с семейными рассказами. — И ты его любила? Лили резко вдохнула. — Мира… — Всё в порядке, — остановила её Гермиона. Она посмотрела на Рона. Шестьдесят лет брака, дети, внуки и прожитая жизнь не уничтожили того, кем он был для неё. Любовь не исчезла. Только перестала требовать будущего. — Да, — сказала женщина. — Любила. Мира подумала. — А дедушка не сердился? Гермиона повернула голову к Гарри. Он смотрел на фотографию. На лице не было ни ревности, ни обиды. Только усталость и то тихое узнавание, которое появлялось каждый раз, когда прошлое входило в их жизнь без предупреждения. — Иногда сердился, — ответил Поттер. Девочка удивилась его честности. — На бабушку? — Нет. На то, что не мог изменить. — А потом перестал? Гарри хотел сказать что-то ещё, но внезапно кашлянул. Первый звук не встревожил никого. Обычный кашель пожилого человека, вдохнувшего слишком резко на холодном воздухе. Затем он кашлянул снова. Гермиона сразу отложила фотографию. — Гарри? Он наклонился вперёд и попытался вдохнуть. Кружка выскользнула из его пальцев, ударилась о край стола и упала на траву. Тедди поднялся первым. — Гарри. Поттер схватился за подлокотник. Лицо стало серым. — Лили! — резко позвала Гермиона. Дочь уже бежала к ним, вытаскивая палочку. Джеймс вскочил из-за стола. Розмари отвела Миру в сторону, а Альбус оказался рядом с отцом почти одновременно с Тедди. — Пап, слышишь меня? — спросил Джеймс. Гарри не ответил. Лили коснулась пальцами его шеи, затем направила палочку на грудь. — Отойдите. Дайте мне место. Над телом вспыхнула тонкая голубая линия диагностических чар. Она дрогнула, разделилась на несколько слабых импульсов и погасла. — Что? — потребовал Джеймс. — Нарушение ритма. Сильное. — Исправь. — Я пытаюсь. Лили произнесла заклинание. Белый свет ударил в грудь Гарри. Его тело дёрнулось, но дыхание не восстановилось. — Ещё раз, — сказал Джеймс. — Не командуй мной! — Тогда сделай что-нибудь! — Я делаю! Тедди опустился перед крестным. — Гарри, посмотри на меня. Зелёные глаза медленно сфокусировались. Но не на Тедди. На Гермионе. Она уже стояла рядом. Не помнила, как поднялась и подошла. Только почувствовала его пальцы, когда взяла мужа за руку. — Я здесь, — сказала она. Гарри попытался вдохнуть. Губы шевельнулись, но звука не было. — Мама, отойди, — потребовала Лили. — Мне нужно снова наложить чары. — Я не мешаю. — Гермиона, — тихо произнёс Тедди. Она посмотрела на крестника и поняла по его лицу: он тоже знает. Лили наложила второе заклинание. Потом третье. Белый свет стал слабее. — Нет, — прошептала дочь. — Нет, давай. Гарри продолжал смотреть на жену. Вокруг кто-то плакал. Фред звал детей в дом. Джордж помогал Анджелине подняться. Невилл стоял, сжимая трость обеими руками. Джинни застыла возле стола, прижав ладонь ко рту. Драко что-то резко говорил одному из внуков, требуя немедленно вызвать целителей и открыть защитный контур для трансгрессии. Но Гермиона слышала только дыхание мужа. Один короткий вдох. Пауза. Ещё один. — Ты обещал завтра, — прошептала она. Гарри моргнул. Знаю. Она не была уверена, действительно ли прочла это в его взгляде или просто слишком хорошо его знала. — Мне страшно, — сказала Гермиона. Его пальцы едва заметно сжали её ладонь. — Но я здесь. Напряжение в лице Гарри ослабло. Лили вновь подняла палочку. — Папа, пожалуйста. На этот раз заклинание не дало света. Поттер выдохнул. И больше не вдохнул. — Нет, — сказала Лили. Гермиона продолжала держать его руку. — Нет. Дочь повторила диагностические чары. Ничего. — Лили, — тихо произнёс Тедди. — Замолчи. — Лили… — Я сказала, замолчи! Она ударила палочкой по собственной ладони и снова направила её на отца. Джеймс перехватил сестру за запястье. — Хватит. — Отпусти меня! — Хватит. — Я могу… — Нет. Одно короткое слово сломало её сильнее любого крика. Лили опустилась на траву. Гарри лежал в кресле, немного склонив голову к Гермионе. Словно просто устал во время долгого вечера. Она подняла свободную руку и коснулась его щеки. Кожа оставалась тёплой. — Вот и всё, — произнесла женщина. Никто не понял, кому она это сказала. Возможно, себе. Возможно, ему. Тишина не наступила мгновенно. Сначала плакали дети. Потом кто-то уронил бокал. За калиткой раздался хлопок трансгрессии — прибыли целители. Один из фонарей погас, но остальные продолжали светить. Праздник не закончился. Он перестал быть праздником. … Целители подтвердили смерть через несколько минут. Лили отвернулась, не желая слышать официальные слова. Джеймс стоял рядом с отцом и смотрел на всех так, будто требовал немедленно исправить произошедшее. Розмари увела младших детей в дом. Альбус не двигался. Джинни подошла к Гермионе. — Ты знала, — сказала она. Это не было вопросом. Гермиона подняла голову. — Да. Джеймс резко повернулся. — Что? Она не ответила сразу. — Мама, что она имеет в виду? — Три месяца назад целители сказали, что поддерживающие чары почти перестали действовать. Сын побледнел. — Три месяца? — Да. — Вы знали об этом три месяца? — Да. — И никому не сказали? — Мы собирались сказать, завтра. Джеймс рассмеялся коротко и зло. — Завтра? — Он попросил дождаться годовщины. — И ты согласилась? Гермиона посмотрела на неподвижное лицо мужа. — Да. — Почему? — Потому что тоже хотела хотя бы один вечер прожить спокойно без оглядки на его диагноз. — Это было не только ваше решение! — Знаю. — Нет, не знаешь! — Джеймс, — остановила Розмари. — Не надо! Он отступил на шаг и провёл рукой по лицу. — Мы сидели здесь. Смеялись. Я спрашивал, как он себя чувствует. — Он солгал, — сказала Гермиона. — А ты позволила. — Да. Старший сын закрыл глаза. В его лице на несколько секунд исчез взрослый мужчина, отец и дед. Остался мальчик, которому родители не сказали, что мир снова собирается измениться. — Я ненавижу вас за это, — произнёс он. Гермиона кивнула. — Имеешь право. Ответ лишил его возможности спорить. Джеймс отвернулся. Лили поднялась с травы. — Я целитель, — сказала она. — Вы знали и не сказали мне. — Ты была его дочерью задолго до того как стала целителем. — Именно поэтому я должна была знать! — Он боялся, что ты превратишь последние месяцы в лечение. — Я могла помочь. — Нет. — Откуда ты знаешь? — Потому что мы консультировались у четырёх специалистов. Лили отшатнулась. — Без меня. — Да. Дочь закрыла лицо ладонями. Тедди всё это время стоял рядом с Гарри. Его волосы стали почти белыми. — Перенесём его в дом, — сказал он. Гермиона посмотрела на крестника. — Да. Драко уже организовал всё необходимое. За защитным контуром появились репортёры, узнавшие о прибытии целителей, но Малфой связался с Министерством и потребовал закрыть окрестности. — Ни один человек не войдёт без разрешения семьи, — сообщил он Джеймсу. — Я должен сам… — Ты должен остаться здесь. — Не указывай мне. — С удовольствием позволю тебе ненавидеть меня завтра. Сегодня я займусь тем, что умею лучше большинства: не дам чужой смерти превратиться в общественное событие раньше, чем семья успеет понять, что произошло. Джеймс посмотрел на него. — Спасибо. Драко едва заметно кивнул. — Никому не рассказывай, что я проявил порядочность. Гарри перенесли в гостиную. Фред и Джордж шли рядом с целителями. Тедди поддерживал Гермиону под локоть, хотя она несколько раз пыталась освободиться. Фотография осталась на террасе. Рон продолжал улыбаться.

***

Государственные похороны предложили провести в Хогвартсе. Джеймс отказался. Министерство прислало второе письмо, объясняя, что Гарри Поттер принадлежит истории магического мира и многие захотят попрощаться. Розмари ответила, что её отец принадлежал прежде всего семье и всю жизнь ненавидел церемонии, на которых из человека делали символ. … Компромисс нашли через три дня. В Хогвартсе провели открытую памятную службу без тела. Портрет Гарри ещё не появился в кабинете директора — магические изображения требовали времени, — поэтому возле мемориальной стены поставили его старую мракоборческую мантию, очки и копию палочки. Семейные похороны состоялись на склоне недалеко от дома. Гермиона выбрала место рядом с яблонями. Не кладбище в Годриковой Впадине, где лежали Джеймс и Лили. Не Хогвартс. Не Министерство. Дом. На прощание пришли сотни людей, хотя присутствовать разрешили только родственникам и близким друзьям. Остальные стояли за дальним защитным контуром, оставляли цветы у дороги и уходили молча. Фред и Джордж не произнесли ни одной шутки во время церемонии. Джинни стояла рядом с Гермионой. Невилл положил на могилу белый цветок лунной лилии. Драко пришёл без трости, из-за чего Скорпиус всю службу держался в шаге от отца. Тедди положил рядом с палочкой Гарри старую фотографию Римуса и Тонкс. — Он вернул мне их, — объяснил Люпин Гермионе. — Не буквально. Но достаточно, чтобы я не рос только рядом с пустым местом. Она сжала его руку. … После похорон дом заполнили люди. Кто-то готовил еду, кто-то убирал чашки, кто-то сидел в коридорах, не зная, куда себя деть. Гермиона принимала соболезнования до тех пор, пока Джинни не подошла и не сказала: — Хватит. — Там ещё много людей… — Они переживут твоё отсутствие. — Я должна… — Ты ничего не должна. — Не говори со мной как с ребёнком. — Тогда не веди себя как Гарри. Гермиона посмотрела на неё. Джинни выдержала взгляд. — Иди наверх, — повторила она. — Я останусь здесь. На этот раз Гермиона послушалась. … В спальне всё выглядело так же, как неделю назад. Рубашка Гарри лежала на спинке стула. На столе стоял наполовину пустой флакон зелья. Возле кровати оставалась книга, раскрытая страницами вниз. Она всегда ругала мужа за эту привычку. Гермиона подошла, подняла книгу и аккуратно вложила закладку. Только после этого заплакала. Без крика. Без красивых слов. Опустилась на край кровати, прижала рубашку к груди и впервые за шестьдесят шесть лет позволила себе не знать, что делать дальше.

***

Первые недели семья почти не оставляла её одну. Джеймс приезжал каждое утро, проверял защитные чары, письма и запасы зелий. Розмари составляла расписание дежурств, хотя Гермиона несколько раз требовала прекратить обращаться с ней как с пациенткой. Лили контролировала давление, пульс и сон. Альбус приходил вечерами, приносил книги и обычно не открывал их. Тедди появлялся без расписания. Он мог просидеть два часа на кухне, ничего не говоря. Иногда чинил то, что не требовало ремонта. Однажды заменил петли на садовой калитке. Джеймс обнаружил это через неделю и долго пытался понять, когда крестник отца успел выполнить работу. — Ты не обязан приходить каждый день, — сказала Гермиона. — Знаю. — У тебя своя семья. — Знаю. — Тогда почему? Тедди поставил перед ней чай. — Потому что он был моим… Она подняла взгляд. — Не отцом. Не братом, — продолжил Люпин. — Но моим. В той части жизни, где человек остаётся рядом достаточно долго, чтобы это перестало требовать названия. Гермиона опустила глаза на чашку. — Он любил тебя. — Знаю. — Иногда неправильно. — Это тоже знаю. — Слишком оберегал. Не рассказывал важного. Пытался решать за тебя. — Узнаваемо. Она слабо улыбнулась. — Ты злишься, что мы скрыли диагноз? — Да. — На меня? — На вас обоих. — Хорошо. — Почему хорошо? — Потому что я устала от людей, которые считают, что мёртвого нельзя обвинять. Тедди сел напротив. — Я не успел попрощаться. — Никто не успевает правильно. — Ты была рядом. — И всё равно не успела. Он помолчал. — Что осталось несказанным? Гермиона посмотрела в окно. Слишком многое. Благодарность за каждую ночь, когда Гарри просыпался раньше неё и молча ждал окончания кошмара. Раздражение из-за разбросанных вещей. Вина перед Джинни. Любовь к Рону. Страх, что счастье рядом с одним человеком всегда будет выглядеть предательством другого. Тысячи мелочей, которые кажутся неважными, пока ещё существует завтра. — Всё обычное, — ответила она. — Именно оно всегда остаётся. … С Джеймсом разговор оказался труднее. Старший сын держался после похорон с такой собранностью, что семья начала беспокоиться. Он занимался бумагами, встречался с представителями Министерства, отвечал на письма, разбирал архив отца и организовывал всё, что могло быть организовано. Однажды Гермиона нашла его в кабинете. Перед Джеймсом лежали мракоборческие отчёты Гарри, рассортированные по годам. — Что ты делаешь? — Министерство хочет передать часть архива в музей. — Я не спрашивала, чего хочет Министерство. Он не поднял головы. — Проверяю, что можно отдать. — Не сегодня. — Кто-то должен. — Нет. — Мама… — Твой отец умер. Это не назначило тебя ответственным за весь мир. Джеймс резко закрыл папку. — А кого назначило? — Никого. — Очень удобно. — Это не обвинение. — Звучит именно так. Гермиона села напротив. — Ты злишься на меня. — Да. — Говори если есть что сказать. Он долго молчал. — Вы не доверили нам правду. — Да. — Вы решили, что лучше знаете, как мы должны провести последние месяцы с ним. — Да. — И теперь ты сидишь здесь так спокойно, будто признание ошибки что-то исправляет. — Не исправляет. — Тогда зачем соглашаешься? — Потому что оправдание сделает тебе только хуже. Джеймс посмотрел на неё. В глазах стояли слёзы, но голос оставался жёстким. — Я мог спросить его. О работе. О детстве. О том, боялся ли он старости когда был молодым. Я мог просто чаще приезжать. — Ты приезжал. — Недостаточно часто. — Достаточно не бывает. — Ты знала, что времени мало. — Знала. — И молчала. — Да. Он отвернулся. — Я ненавижу тебя за это. — Знаю. — Не говори так спокойно! Гермиона вздрогнула, но не отвела взгляд. — А как мне говорить? — Не знаю. Закричи. Защищайся. Скажи, что он заставил тебя молчать. — Гарри не мог заставить меня сделать то, чего я не хотела. Ответ окончательно лишил сына опоры. Джеймс опустился в кресло. — Почему? — Потому что я тоже боялась. Не твоей реакции. Того, что после признания каждая встреча станет последней. Каждый разговор — прощанием. Я хотела ещё немного побыть его женой, а не человеком, который ждёт его смерти. Джеймс закрыл лицо руками. — А мы хотели побыть его детьми. — Я знаю. Он заплакал впервые после похорон. Гермиона обошла стол и обняла сына. Сначала Джеймс остался неподвижным, потом прижался к ней с той же неловкой силой, с какой обнимал в детстве после кошмаров. — Я не знаю, как быть без него, — сказал он. — Никто из нас не знает. — Ты всегда знаешь. — Нет. Я просто быстрее начинаю составлять план. Он рассмеялся сквозь слёзы. — Это правда. — И обычно план оказывается неправильным в первых трёх версиях. — В четырёх. — Не спорь с матерью. — Поздно учиться. … Розмари пришла вечером следующего дня с травяным настоем. — Это отвратительно, — сказала Гермиона после первого глотка. — Знаю. — Тогда почему приносишь? — Лили утверждает, что полезно. — Лили считает полезным всё, что имеет вкус земли. — Это от Невилла. Они немного помолчали. — Ты держишь их вместе, — заметила Гермиона. Дочь поставила чашку на стол. — Кто-то должен. — Нет. — Джеймс занят архивом. Лили срывается на всех. Альбус почти не разговаривает. — И поэтому ты решила стать мной. Розмари нахмурилась. — Не понимаю. — Понимаешь. — Я просто помогаю. — До тех пор, пока не останется ничего твоего. Дочь отвела взгляд. — Не сейчас. — Именно сейчас. — Папа умер три недели назад. — Поэтому ты имеешь право горевать, а не только распределять чужое горе по удобным полкам. — Очень образно. — И точно. Розмари сжала пальцы. — Если я перестану, всё развалится. — Люди не вещи. Их нельзя удержать вместе силой заботы. — А если они разойдутся? — Значит, им нужно будет разойтись. — Семья должна… — Семья не должна существовать как наказание за любовь. Розмари долго смотрела на мать. — А если уйду я? — Тогда, возможно, впервые выберешь себя не в последнюю очередь. Дочь заплакала тихо, почти беззвучно. Гермиона взяла её за руку. … Лили Луна злилась дольше всех. Она продолжала проверять мать, приносила зелья и каждый раз находила новый повод для спора. Однажды Гермиона отказалась выпить укрепляющий состав, и дочь поставила флакон на стол так резко, что стекло треснуло. — Прекрати. — Что именно? — Вести себя так, будто ничего не произошло. — Я не веду себя так. — Ты читаешь. Исправляешь письма. Споришь с целителями. — Я делала это до смерти Гарри. — Вот именно! Гермиона закрыла книгу. — Чего ты хочешь? — Чтобы ты признала, что тебе плохо. — Мне плохо. — Не так. — Тогда объясни, как правильно. Лили открыла рот и не нашла слов. — Ты скрыла его болезнь, — сказала она наконец. — Теперь отказываешься лечиться сама. — У меня нет смертельного диагноза. — Ты почти не ешь. Не спишь. Давление падает. Сердце… — Мне восемьдесят девять. — Это не ответ! — Это медицинский факт. Лили отвернулась. — Я могла бы спасти его. — Нет. — Ты не знаешь. — Знаю. — Потому что целители сказали? — Потому что он умер у тебя на руках после трёх заклинаний. Дочь замерла. Гермиона сразу пожалела о резкости, но не стала забирать слова обратно. — Я не хотела… — Хотела, — перебила Лили. — Хотела, чтобы я перестала думать, будто виновата. — Да. — Не помогло. — Знаю. Лили села на пол у кресла, как делала в детстве. — Я целитель. Я всю жизнь верила, что если знаю достаточно, успею спасти тех кто дорог. Гермиона погладила её по волосам. — Мы все во что-то такое верили. — А ты? — Что правильные слова могут подготовить к любой правде. — Не могут? — Нет. Лили закрыла глаза. — Я скучаю по нему. — Я тоже. — Иногда мне кажется, что сейчас откроется дверь и он спросит, почему все выглядят так, будто кто-то умер. У Гермионы дрогнули губы. — А потом сделает чай слишком крепким. — И оставит ложку в сахарнице. — И книгу страницами вниз. Они обе рассмеялись. Смех быстро превратился в слёзы, но на этот раз Лили не отвернулась. … Альбус приходил поздно. Он садился у окна, приносил книги и почти никогда их не открывал. Из всех детей младший реже остальных задавал прямые вопросы, но именно поэтому Гермиона знала: главный разговор ещё впереди. Однажды вечером он сказал: — Я всё думаю о том, что папа видел перед смертью. Она подняла голову. — Меня? — Не только. Альбус смотрел в тёмное окно. — Раньше он рассказывал про Запретный лес. О том, как шёл к Волан-де-Морту и видел своих родителей, Сириуса, Римуса. — Да. — Он верил, что они были настоящими? — Гарри говорил, что это не имело значения. Они были достаточно настоящими, чтобы он смог идти дальше. — А ты веришь? Гермиона задумалась. — Я верю, что граница между памятью и присутствием может оказаться не такой простой, как мы думаем. — Очень осторожный ответ. — Я старая учёная. — Ты никогда не была осторожной учёной. Она улыбнулась. — Что ты на самом деле спрашиваешь? Альбус опустил взгляд. — Он сейчас где-то есть? Гермиона не стала отвечать сразу. — Не знаю. — Но ты всю жизнь говорила, что нельзя строить вывод без доказательств. — Говорила. — И всё равно надеешься. — Да. — Почему? Она посмотрела на кольцо. — Потому что любовь не перестаёт существовать только из-за того, что мы не знаем, куда она девается. Альбус молчал. — А если там ничего нет? — спросил он. — Тогда мы всё равно любили не зря. — Это звучит как его ответ. — Нет. Гарри сказал бы короче. — Что именно? — «Посмотрим». Альбус тихо рассмеялся. Потом пересел ближе и взял мать за руку. — Я не хочу потерять и тебя. Она сжала его пальцы. — Знаю. — Ты не собираешься? — Это странный вопрос для женщины моего возраста. — Ответь. Гермиона посмотрела на сына. В его лице всё ещё можно было увидеть мальчика, боявшегося не оправдать фамилию. — Я не собираюсь торопиться, — сказала она. — Но обещать время не могу. — Ненавижу честность. — Семейная черта. — Нет. Семейное наказание.

***

Джинни осталась ночевать через месяц после похорон. Они сидели на террасе, укрыв ноги пледами. Сад выглядел почти так же, как в день годовщины, только столы убрали, фонари погасили, а возле яблонь появилась новая могила. — Ты часто туда ходишь? — спросила Джинни. — Каждый день. — Говоришь с ним? — Иногда. — И что он отвечает? — Обычно молчит. Наконец научился. Джинни усмехнулась. — Значит, смерть всё-таки творит чудеса. Несколько минут они сидели молча. — Я много лет боялась этого дня, — сказала Гермиона. — Его смерти? — Твоего взгляда после неё. Джинни повернулась. — Почему? — Потому что часть меня всегда думала: когда Гарри уйдёт, ты посмотришь на меня и вспомнишь, что когда-то он мог прожить другую жизнь. — Со мной? — Да. — Не мог. Ответ прозвучал сразу. Гермиона нахмурилась. — Ты не можешь знать. — Могу. Мы пытались. — Недолго. — Достаточно. Джинни подтянула плед выше. — Я любила того Гарри, который впервые позволил себе хотеть чего-то обычного. Квиддич, поцелуй, лето без войны. После Хогвартса он уже не был тем мальчиком. А я слишком долго ждала, что он вернётся. — Мне жаль. — Не надо. — Джинни… — Я не отдала его тебе. И ты его не забирала. Мы все сделали выбор. Некоторые поздно, некоторые плохо, но сами. Гермиона опустила глаза. — Я любила Рона. — Знаю. — Иногда рядом с Гарри мне казалось, что я предаю его. — Знаю. — И рядом с Роном, возможно, чувствовала бы, что предаю часть себя, которая уже изменилась. Джинни посмотрела на неё внимательнее. — Вот это ты никогда не говорила. — Некоторые вещи понимаешь слишком поздно. — Или вовремя, но не хочешь произносить. Гермиона улыбнулась без радости. — Ты стала мудрой. — Это возраст. Очень раздражающий побочный эффект. Они сидели до тех пор, пока стало холодно. Перед сном Джинни остановилась у двери спальни. — Он был счастлив. Гермиона закрыла глаза. — Знаю. — Нет. Ты всё ещё проверяешь, достаточно ли дала ему. Хватит. — Легко сказать. — Я не сказала, что легко.

***

Драко приехал в августе. Он редко навещал людей без официального повода, поэтому Гермиона сразу поняла: случилось что-то важное. Малфой прошёл в гостиную, опираясь на трость, и положил на стол зелёную книгу Снейпа. — Она осталась у нас после праздника, — сказал он. — Гарри положил её в кабинете. — Я знаю. — Тогда зачем принёс? — Потому что теперь она должна быть здесь. Гермиона провела рукой по переплёту. — Ты мог передать Джеймсу. — Мог. — Но приехал сам. — Не делай из этого событие. Она посмотрела на него поверх очков. — Ты скучаешь по нему. Драко поморщился. — Невыносимая привычка Грейнджеров произносить очевидное. — Это не ответ. — Я прожил большую часть жизни, споря с Поттером. Теперь никто не возражает достаточно раздражающе. — Скорпиус? — Слишком воспитан. — Ты плохо его воспитал. — Очевидно. Малфой сел напротив. — Он однажды спас мне жизнь, — сказал он после паузы. — После школы. Не в Выручай-комнате. На операции. — Я не знала. — Он тоже не считал нужным рассказывать. — Что произошло? — Проклятие. Поттер мог отступить и дождаться группы снятия чар. Вместо этого вошёл за мной. — Разумеется. — Я потом три недели объяснял ему, что поступок был идиотским. — И всё-таки был благодарен. Драко посмотрел на трость. — Благодарность — неудобное чувство. — Особенно для Малфоя. — Именно. Он поднялся медленно. — Я хотел сказать на похоронах, но там было слишком много людей. — Что? Малфой застегнул мантию. — Что он оказался лучше, чем я заслуживал. Гермиона долго смотрела на него. — Гарри не измерял людей тем, чего они заслуживают. — Знаю. Ещё один недостаток. У двери Драко остановился. — Ты выглядишь плохо. — Спасибо. — Это не оскорбление. — Тогда ты теряешь форму. — Вызови целителя. — Лили вызывает их без моего разрешения. — Хоть один разумный человек в семье. — Она Поттер. — Не без недостатков. Он ушёл, не попрощавшись. Книга Снейпа осталась на столе.

***

Осенью силы начали уходить заметнее. Не из-за одного конкретного заболевания. Возраст, сердце, бессонные ночи и горе сделали то, что не смогли война, Министерство и десятки проклятий. Гермиона всё чаще оставалась в кресле. Подъём по лестнице занимал несколько минут. Книги становились слишком тяжёлыми, хотя она отказывалась признавать это до тех пор, пока Альбус не зачаровал подставку. Лили настаивала на больнице. Гермиона отказалась. — Я не умираю сегодня, — сказала она. — Откуда знаешь? — Потому что не закончила книгу. — Это не медицинский критерий. — В нашей семье вполне надёжный. Она всё ещё выходила в сад, пока позволяла погода. Тедди поставил возле могилы Гарри скамью. Гермиона сидела там в тёплой мантии и читала мужу вслух. — Ты всегда засыпал на второй странице, — сказала она однажды. — Не вижу причин менять традицию. Ответа не было. Но молчание не казалось пустым. … К ноябрю она перестала выходить из дома. Семья приезжала чаще. Внуки приводили детей. Фред и Джордж присылали письма, потому что сами уже почти не путешествовали. Невилл отправил засушенный цветок лунной лилии и записку, написанную дрожащей рукой: «Некоторые растения цветут всего одну ночь. Это не делает их жизнь короткой». Гермиона перечитала фразу трижды. … Последние разговоры с детьми происходили без торжественности. Джеймсу она сказала: — Не становись отцом семейства вместо отца. — Я не пытаюсь. — Пытаешься. Командуешь всеми, проверяешь, кто приехал, кто поел и кто правильно горюет. — Кто-то должен. — Нет. Он усмехнулся. — Ты повторяешь это всем? — Пока кто-нибудь не поверит. — А что мне делать? — Быть братом. Мужем. Отцом своим детям. Не человеком, на котором держится мир. — А если они нуждаются во мне? — Тогда оставайся. Но не решай заранее, что нуждаются всегда. Джеймс кивнул. Перед уходом обнял её крепко. — Я всё ещё злюсь. — Хорошо. — И люблю тебя. — Это тоже хорошо. … Розмари она попросила не превращать заботу в профессию. Лили — не считать каждую смерть доказательством собственного поражения. Альбусу сказала: — Ты всю жизнь боялся, что недостаточно похож на отца. А потом вырос человеком, которым он гордился именно потому, что ты выбрал другой путь. … Тедди пришёл последним. Он сел рядом с кроватью и долго молчал. — Ты устал, — сказала Гермиона. — Ты тоже. — Это не соревнование. — К счастью. Я всегда проигрывал тебе в упрямстве. Она улыбнулась. — Ты злишься на нас? — Уже меньше. — Значит, стареешь. — Мне семьдесят один. — Для меня ты всё ещё мальчик с синими волосами. — Гарри говорил то же самое. Они помолчали. — Я боюсь, — признался Тедди. — Чего? — Что после тебя исчезнет последнее место, где я всё ещё чей-то ребёнок. Гермиона протянула руку. Он взял её обеими ладонями. — Место не исчезнет. — Дом продадут. — Я не о доме. Тедди опустил голову. — Вы сделали из моего детства не только потерю, — сказал он. — Я не знаю, благодарил ли когда-нибудь правильно. — Такие вещи нельзя благодарить правильно. — Гарри сказал бы то же? — Нет. Он бы смутился и предложил чай. Волосы Люпина стали ярко-синими. Гермиона улыбнулась сквозь слёзы. — Вот. Именно таким я тебя помню. Он наклонился и поцеловал её руку. — Спасибо. — Иди к семье, Тедди. — Я побуду ещё немного. — Хорошо. Он остался до вечера.

***

Последняя ночь пришла без знаков. Не было внезапного холода, необычного света или ощущения, будто что-то изменилось. Гермиона просто сильнее устала. Попросила детей разойтись по комнатам и не сидеть возле кровати всей семьёй, словно ожидая начала спектакля. — Мам, — сказал Альбус у двери. — Что? — Я могу остаться. — Знаю. — Тогда почему… — Потому что хочу побыть одна. Он кивнул, но не ушёл сразу. — Не бойся, — сказала она. — Я не боюсь. Гермиона приподняла бровь. — Врёшь. Альбус слабо улыбнулся. — Я твой сын. — Именно поэтому знаю. Он подошёл, поцеловал её в лоб и вышел. … Дверь закрылась мягко. В комнате оставались знакомые вещи: кресло Гарри, книжный столик, старый плед, фотография со свадьбы и зелёная книга Снейпа. На тумбочке лежали очки мужа. Гермиона не знала, кто принёс их сюда после похорон, но не стала убирать. Она думала не о войне. Не о законах, должностях и решениях, которые когда-то казались огромными. О мелочах. О том, как Гарри оставлял книги раскрытыми вниз страницами. О слишком крепком чае. О его привычке проверять двери перед сном даже спустя десятилетия после окончания службы. О том, как он держал ладонь на её животе в вечер, когда узнал о Джеймсе. О первом крике ребёнка и выражении ужаса на лице Гарри, когда целитель предложил взять сына на руки. О близняшках, перепутанных им в первую неделю. Об Альбусе, который долго боялся собственного имени. О Тедди. О Джинни. О Роне. Она не оттолкнула последнюю мысль. Рон остался в ней не раной и не препятствием. Частью жизни, которая не получила продолжения и всё равно была настоящей. Гермиона больше не пыталась решить, кого любила сильнее и какая любовь считалась правильной. Такие вопросы принадлежали молодости, когда сердце представлялось комнатой с одним свободным местом. Теперь она знала: любовь не вытесняет прежнюю. Она меняет человека, остаётся в нём, иногда причиняет боль, иногда позволяет выжить. Дыхание стало тише. Гермиона закрыла глаза. Боли почти не было. Только усталость после очень долгого дня. Она подумала о Гарри. Не позвала. Не попросила ждать. Просто подумала. И всё отпустило. … Гермиона открыла глаза. Сначала она не поняла, что именно изменилось. Не было комнаты, кровати, тяжести в груди и слабости в руках. Пространство вокруг оставалось светлым, но источник света определить не получалось. Под ногами находилась ровная поверхность, хотя ни пола, ни земли она не видела. Она поднялась. Легко. Без боли в коленях и необходимости держаться за мебель. Гермиона посмотрела на руки. Кожа стала гладкой, пальцы — молодыми. На левой ладони оставалось кольцо. Впереди появилась дверь. Не возникла из воздуха. Скорее, она всегда была там, но только теперь Гермиона её заметила. Простая деревянная дверь с потёртой медной ручкой. Такая могла вести в комнату на площади Гриммо. Или в Нору. Или в любое место, которое человек когда-то называл домом. Гермиона подошла и открыла её. За дверью был сад. Не тот, что остался возле дома, и всё-таки похожий. Яблони, каменная дорожка, мягкий свет. Но ни могил, ни столов, ни пустых кресел. У дальней яблони стоял человек. Он поднял голову. Гермиона остановилась. Гарри выглядел молодым. Не семнадцатилетним мальчиком и не стариком из последнего вечера. Ему было около тридцати — возраст, когда лицо уже принадлежит взрослому человеку, но жизнь ещё не успела оставить на нём слишком много следов. Волосы оставались растрёпанными, очки немного съехали, а зелёные глаза смотрели так же внимательно, как всегда. — Ты опоздала, — сказал он. Гермиона резко вдохнула. — На сколько? — Не знаю. Здесь плохо со временем. — Ты мог начать с чего-нибудь другого. — Я шестьдесят шесть лет пытался говорить правильно. Результат тебе известен. Она сделала один шаг. Потом остановилась снова. — Это настоящее? Гарри пожал плечами. — Достаточно. Ответ был настолько его, что у неё задрожали губы. — Ты умер. — Да. — Я тоже. — Похоже на то. — И ты стоишь здесь, будто мы встретились после работы. — А как нужно? — Не знаю. — Тогда этот вариант не хуже остальных. Гермиона смотрела на него, боясь приблизиться. Встреча, которой она ждала последние месяцы, оказалась сложнее, чем надежда на неё. Между ними оставалась вся прожитая жизнь, смерть в саду, несказанные слова и шестьдесят шесть лет привычки находиться рядом. Гарри первым сделал шаг. — Я скучал, — произнёс он. И простая фраза разрушила расстояние. Гермиона подошла и обняла его. Он был тёплым. Настоящим. Ладони легли ей на спину, подбородок коснулся волос. Она прижалась крепче, пытаясь убедиться, что он не исчезнет. — Ты обещал завтра, — сказала Гермиона ему в плечо. — Знаю. — Я всё ещё злюсь. — Знаю. — Мы должны были рассказать детям. — Да. — Ты не будешь спорить? — У меня было много времени подумать. Она отстранилась. — И? — Ты была права. Гермиона моргнула. — Смерть действительно творит чудеса. Гарри улыбнулся. — Джинни сказала то же самое. — Ты видел Джинни? — Нет. Просто уверен, что сказала бы. Гермиона посмотрела ему в лицо, запоминая заново. — Это конец? — Не думаю. — Откуда знаешь? — Не знаю. — Совершенно безответственный ответ. — Ты всё равно пришла. Она хотела сказать, что не по собственной воле, но пространство вокруг изменилось. Сначала Гермиона заметила движение между яблонями. Неясный силуэт, словно человек шёл издалека и постепенно становился отчётливее. Гарри тоже обернулся. Его рука осталась в ладони Гермионы. Силуэт приблизился. Рыжие волосы. Высокая фигура. Знакомая немного неловкая походка. Гермиона перестала дышать, хотя дыхание здесь, вероятно, не требовалось. Рон выглядел таким, каким погиб. Восемнадцатилетним. Слишком молодым рядом с ними, даже если их собственные лица тоже больше не принадлежали старости. На нём была одежда, в которой она помнила его до битвы, а не разорванная мантия последней ночи. Он остановился в нескольких шагах. Смотрел сначала на Гермиону, потом на Гарри, затем на их соединённые руки. На лице не было упрёка. Не было злости. И от этого стало только тяжелее. Гермиона столько лет представляла эту встречу, что успела придумать десятки вариантов. Рон мог обвинить её. Рассмеяться. Спросить, почему она выбрала Гарри. Сделать вид, что ничего не произошло. Потребовать ответа, которого она сама не знала. Он не сделал ничего из этого. — Привет, — сказал Рон. Просто. И именно простота разрушила всё, что она ещё держала внутри. Гермиона сделала шаг назад. Потом ещё один. Смотрела то на одного, то на другого. И впервые за очень долгое время не знала, что правильно.