Глава 18. Перепутье.

— Привет, — сказал Рон. Просто. И именно простота разрушила всё, что Гермиона ещё удерживала внутри. Она отступила на шаг, потом ещё на один и перевела взгляд с рыжеволосого юноши на Гарри. Ни один из мужчин не приблизился. Рон стоял возле выхода с платформы, в белой форменной рубашке и тёмном жилете, словно на несколько минут оставил рабочее место, чтобы встретить очередной состав. Поттер находился справа, достаточно близко, чтобы подхватить жену, если та потеряет равновесие, но его рука поднялась лишь наполовину и тут же опустилась. Впервые за шестьдесят шесть лет он, кажется, не был уверен, имеет ли право её коснуться. За спиной Гермионы с металлическим лязгом закрывались двери вагонов. Поезд, доставивший её сюда, занимал почти всю платформу: длинный, тёмно-синий, с серебряными полосами вдоль бортов и высокими окнами, за которыми не виднелось ни тоннеля, ни прежнего мира. Из последних вагонов продолжали выходить пассажиры. Одни плакали, другие ошеломлённо рассматривали помолодевшие руки, третьи спорили с сотрудниками вокзала и требовали немедленно объяснить, почему смерть закончилась железнодорожной станцией, очередью и необходимостью предъявить билет. Под стеклянным сводом висело огромное табло: ПРИБЫТИЕ ЗАВЕРШЕНО. НОВЫМ ГОСТЯМ СЛЕДОВАТЬ В ЗАЛ ОЖИДАНИЯ. СРОК ВЫБОРА — СЕМЬ ДНЕЙ. РЕШЕНИЕ ОКОНЧАТЕЛЬНО. Последняя строка мигала красным светом. Гермиона видела буквы, людей, тележки с багажом, служащих в одинаковых костюмах. Слышала объявления о номерах гостиничных этажей и прибытии следующих составов. Но смысл происходящего не складывался. Перед ней стоял Рон Уизли — восемнадцатилетний, высокий, худой, веснушчатый, с теми же яркими волосами и длинными руками, которым когда-то вечно не находилось места. Только глаза не принадлежали мальчику, погибшему в Большом зале. В них не осталось прежней поспешности, когда одна эмоция вытесняла другую прежде, чем он успевал понять, что чувствует. Взгляд стал старше. Не мудрее и не спокойнее — просто старше на то количество ожидания, которое невозможно было увидеть на лице. — Рон, — выговорила она. Имя прошло через горло с трудом. Столько десятилетий Гермиона произносила его возле могилы, в письмах без адресата, в разговорах с Молли и в редкие ночи, когда просыпалась от собственного голоса. Но теперь он услышал. Рыжеволосый чуть улыбнулся. На мгновение улыбка вернула ему прежнего юношу — неловкого, легко ранимого и пытающегося спрятать растерянность за первой попавшейся шуткой. — Да. Это… я. Гермиона всматривалась в знакомое лицо, ища ошибку. След оборотного зелья. Искажение воспоминания. Любое доказательство, что перед ней не тот человек, чьё остывающее тело она удерживала в восемнадцать лет. — Ты совсем не изменился. Слова вырвались сами и сразу показались неправильными. Он изменился. Это было видно в том, как Рон стоял, как выдерживал её взгляд, как не бросался заполнять паузу бессмысленными объяснениями. Не изменилось только лицо — юное, веснушчатое, навсегда оставшееся лицом мальчишки. Уизли опустил глаза на собственные руки. Медленно повернул ладони, будто даже спустя десятилетия иногда ожидал обнаружить на них признаки возраста. — Внешне — нет. Здесь большинству возвращают тот возраст, в котором им было лучше всего. — Лучше всего? — Не обязательно самый счастливый, — пояснил бармен и тут же поморщился, услышав, насколько заученно прозвучали слова. — Так говорят на вводной беседе. Иногда это время, когда человек больше всего нравился себе. Иногда — когда наконец понял, кем является. Или когда всё важное уже появилось, но ещё не начало исчезать. У каждого по-разному. Гермиона невольно посмотрела на Гарри. Муж выглядел примерно так, как в первые годы после рождения детей: около тридцати, уже не измождённым юношей, вышедшим из войны, но ещё не мужчиной с первой сединой у висков. Чёрные волосы падали на лоб, круглые очки слегка съехали на переносице, а в зелёных глазах оставалась усталость прожитой жизни. Она опустила взгляд на свои руки. Кожа снова стала гладкой, исчезли выступающие вены и старческие пятна. Волосы были густыми, каштановыми и доходили до лопаток. Тело выбрало не школьную юность. Ей было немного за тридцать — достаточно молодой, чтобы не чувствовать боли прожитых лет, и достаточно взрослой, чтобы узнать себя. — Значит, Гарри и я выглядим так, потому что это был наш лучший возраст? Рон посмотрел сначала на Поттера, затем на неё. В его глазах мелькнуло что-то болезненное, но рыжеволосый быстро спрятал это за слабой усмешкой. — Видимо. — А ты? Вопрос прозвучал тише. Пальцы Уизли сжали край жилета. — А я не успел до такого возраста дожить. Гермиона замерла. — У тех, кто умирает молодым, правило другое, — продолжил он. — Им не из чего выбирать. Они сохраняют последний возраст. Не лучший. Просто тот, на котором всё закончилось. — Это несправедливо. — Здесь не особенно любят это слово. — Потому что не умеют на него отвечать? — Наверное. Рон пожал плечами, но движение получилось слишком резким. — Мне объяснили, что внешность ничего не определяет. Что человек продолжает меняться внутри. Очень утешительная речь, особенно когда её произносит мужчина, который вернулся к двадцати восьми годам и выглядит так, будто никогда не работал в ночную смену. Гермиона не улыбнулась. Теперь юность рыжеволосого причиняла боль иначе. Перед ней стоял не человек, выбравший восемнадцать лет среди множества прожитых возрастов. Рону не дали возможности узнать, каким он мог стать в двадцать пять, сорок или восемьдесят. Не позволили обнаружить первый седой волос, пожаловаться на больную спину или однажды увидеть собственные морщины в зеркале. — Значит, ты все эти годы выглядел именно так? — Да. — Сколько лет? Он отвёл глаза. — Рональд. — Не начинай. — Я ещё даже не начала. — В этом и проблема. — Сколько? Юноша выдохнул. Вокруг них проходили люди, сотрудники вокзала проверяли билеты, кто-то громко требовал вернуть ему прежнюю бороду, но Рон смотрел только на неё. — Семьдесят один год. На секунду Гермиона решила, что неправильно расслышала. — Что — семьдесят один год? — Я нахожусь здесь столько по земному времени. — На этом вокзале? — Да. — В таком виде? — Да. — И всё это время работал… Её взгляд опустился к овальной табличке на его груди. РОНАЛЬД УИЗЛИ. БАРМЕН. НИЖНИЙ УРОВЕНЬ. — Барменом? — закончила она почти шёпотом. — В основном. Первые годы меня ставили куда придётся. Разносил багаж, встречал поезда, однажды неделю работал в павильоне вечного квиддича. Потом выяснилось, что я лучше справляюсь с людьми, которые уже выпили, чем с теми, кто уверен, что его любимая команда обязана выигрывать каждый матч. Шутка не достигла цели. — Почему ты остался? Рон провёл ладонью по волосам. На мгновение закрыл глаза. — Может, не сейчас? — Почему не сейчас? — Потому что ты только что сошла с поезда. — Я заметила. — Нет, Гермиона. Ты увидела поезд, меня и Гарри. Это не значит, что ты поняла, где находишься. — Не решай за меня, что я поняла. — Я не решаю. — Ты всегда говорил это после того, как уже всё решил. Рыжеволосый вздрогнул. В его лице на секунду появился прежний мальчик, который не умел защититься от точного замечания иначе, кроме как вспыхнуть в ответ. Но Рон не повысил голос. — Хорошо. Хочешь сейчас — будет сейчас. Я остался, потому что все новые прибывают поездами. Если человек выбирает вечность и уходит, вернуться к платформам уже нельзя. Можно встречаться с теми, кто выбрал то же место, можно получать сведения о родных, но прибывающих ты больше не увидишь. Гермиона смотрела на него, всё ещё не позволяя себе понять. — Ты остался ради работы? — Нет. — Тогда ради чего? Он перевёл взгляд на Гарри. — Не заставляй меня говорить это при нём. Поттер напрягся. — Я могу отойти. — Нет, — резко сказала Гермиона. Оба мужчины посмотрели на неё. — Никто никуда не уйдёт. Я провела половину жизни среди людей, которые решали не рассказывать мне важное ради моего же блага. Сейчас вы оба останетесь и будете говорить правду. Рон невесело усмехнулся. — Вот теперь я уверен, что это действительно ты. — Рон. Улыбка исчезла. — Я ждал тебя. Слова прозвучали почти сердито. Не как красивое признание, а как-то, что слишком долго приходилось удерживать внутри. — Не знал, проживёшь ли ты ещё год или семьдесят. Не знал, захочешь ли увидеть меня. Не знал, выйдешь ли из вагона одна. Но если бы я ушёл, а потом узнал, что ты приехала сюда, искала меня и не нашла… Он замолчал, сжал челюсть. — Я не смог. Гермиона опустила взгляд на его форму. — Семьдесят один год ты ждал моего поезда. — Не непрерывно стоял на платформе. У нас есть выходные. — Не шути. — Если перестану, не знаю, что сделаю. Пальцы рыжеволосого задрожали, и он быстро спрятал руки в карманы. — Первые годы я выходил к каждому составу. Потом научился читать списки прибывающих. Когда тебе исполнилось тридцать, перестал проверять вагоны со стариками. Потом вспомнил, что здесь люди меняют возраст уже после прибытия, и снова начал проверять все. — Ты знал, сколько мне лет? — Иногда сюда доходят сведения. Не вся жизнь. Мы не сидим перед окнами и не следим за живыми. Просто некоторые события оставляют след. Сильные воспоминания. Имена. Потери. Свадьбы. Его взгляд опустился к кольцу на её безымянном пальце. Гарри отвернулся. — Ты знал, что я вышла замуж. — Да. — И всё равно остался? — Сначала из-за надежды. Потом из упрямства. Потом уже не понимал, кем стану, если перестану ждать. Не знаю, какой ответ тебе нужен. — Мне не нужен удобный. — Удобных у меня нет. Слёзы подступили к глазам. — У тебя были Молли и Артур? — Они приезжали. — И звали тебя с собой? — Мама сначала просила. Потом кричала на начальника вокзала. Потом заявила, что ожидание стало для меня способом не двигаться дальше. — Она была права. — Да. Он произнёс это без возражения, и от этого стало больнее. — А Фред и Джордж? — Живы. Ответ прозвучал мгновенно. — Я знаю, что они оба пережили войну. Знаю, что состарились. Иногда получал сведения, когда кто-то из них особенно сильно вспоминал меня. Я проверяю пассажиров каждого состава и каждый раз радуюсь, что не вижу двух одинаковых рыжих стариков. Гермиона всхлипнула и одновременно рассмеялась. — Они убьют тебя за слово «старики». — Значит, ещё долго не приедут. На несколько секунд между ними появилось что-то прежнее. Затем Гермиона вспомнила о мужчине, стоявшем справа. Гарри смотрел на Рона без прежней настороженности, но в его лице сохранялась боль. — Ты знал? — спросила она. Поттер понял без уточнений. — Что он ждёт? Да. — С какого времени? — С первого дня после моего прибытия. — И ничего мне не сказал. — Ты была жива, Гермиона. — Это никогда не мешало тебе скрывать от меня важное. Удар достиг цели. Гарри побледнел. — Я заслужил. — Не начинай становиться великодушным. Я сейчас не выдержу ещё и этого. — Я не пытаюсь. — Пытаешься. Ты всегда говоришь тише, когда решаешь, что должен принять удар и не защищаться. Поттер снял очки, сжал оправу в руке и наконец позволил раздражению появиться на лице. — Хорошо. Я не хочу, чтобы ты смотрела на него так. Рон резко повернулся. — Гарри… — Ты хотел правду? Вот она. Я увидел его здесь и подумал, что всё, что мы прожили, внезапно оказалось недостаточным. Шестьдесят шесть лет, четверо детей, дом, старость — и теперь это должно стоять рядом с семьюдесятью одним годом ожидания, словно кто-то станет сравнивать цифры. — Я ничего не сравниваю, — сказала Гермиона. — Пока. Но тебе придётся. — Не напоминай. — Я сам пытаюсь не думать об этом с момента прибытия. Муж надел очки, но его руки всё ещё дрожали. — Я умер, уверенный, что ты придёшь ко мне. Не потому, что считал тебя обязанной. Потому что мы выбирали друг друга каждый день почти всю жизнь. Потом я увидел Рона за стойкой и понял: для тебя та история не закончилась так окончательно, как мне хотелось верить. Уизли болезненно усмехнулся. — Рад, что моё ожидание оказалось неприятным сюрпризом. — Не начинай. — Почему? Потому что у тебя была жизнь, а у меня — жилет, стойка и расписание поездов? — Потому что ты говоришь так, словно я эту жизнь у тебя украл! — Я этого не говорил. — Но думал. Рон долго смотрел на него. — Иногда. В первые годы. Потом понял, что без тебя Гермиона могла вообще не захотеть жить дальше. Тишина оборвала спор. Гарри поднял глаза. — Ты действительно так думаешь? — У меня было достаточно времени передумать многое. Это одно из немногих, в чём уверен. Гермиона закрыла лицо ладонями. — Прекратите. Они замолчали сразу. — Я ещё не успела осознать собственную смерть, — сказала она, опустив руки. — Не успела понять, что больше не увижу детей, Тедди, Джинни, Фреда и Джорджа. Не знаю, кто сейчас находится в нашем доме, кто убрал чашку Гарри, кто объясняет внукам, почему нас обоих больше нет. А вы уже заставляете меня смотреть на всю мою жизнь как на доказательство в споре. — Я не хотел, — произнёс Поттер. — Я тоже, — добавил Рон. — Знаю. В этом и проблема. Вы оба никогда не хотите сделать мне больно. Просто делаете, а потом очень убедительно страдаете из-за этого. Рон опустил голову. Гарри сжал губы. По платформе прозвучал звонок. Над табло появилась новая строка: СОСТАВ № 409 ПРИБУДЕТ ЧЕРЕЗ СОРОК МИНУТ. Уизли посмотрел на часы. — Мне нужно вернуться. Гермиона уставилась на него. — Ты серьёзно? — Моя смена ещё не закончилась. — Ты ждал меня семьдесят один год и теперь собираешься наливать напитки пассажирам следующего поезда? В его лице появилась боль. — Если останусь, скажу слишком много. Возможно, потребую ответ, которого ты сейчас не можешь дать. — А просто уйти можешь? — Нет. — Тогда не уходи. Слова вырвались раньше, чем она успела подумать. Гарри застыл. Рон тоже. Гермиона закрыла глаза. — Я не это имела в виду. — А что? — тихо спросил бармен. — Не знаю. Когда она открыла глаза, надежда на лице рыжеволосого уже сменилась осторожностью. — Мне нужно время. — Конечно. — Не произноси так. — Как? — Будто уже ждал достаточно и теперь великодушно позволяешь мне ещё несколько дней. Рон побледнел. — Я не хотел… — Знаю. Гарри коротко усмехнулся. — Теперь ты говоришь это. — Не начинай. — Я ничего не сказал. — Именно. К ним подошла высокая женщина в светло-сером костюме. В руке она держала толстую папку, а выражение лица было таким, словно эмоциональные катастрофы на платформе случались каждый час. — Госпожа Грейнджер, — сказала незнакомка. — Меня зовут Вейл. Я назначена вашим координатором. Регистрация задерживается на тридцать четыре минуты. — У меня были обстоятельства. Вейл посмотрела на мужчин. — Вижу. — Не называйте их обстоятельствами. — Как предпочитаете? Гермиона открыла рот и не смогла подобрать слова. Муж относилось только к Гарри. Первая любовь превращало Рона в давно завершённый этап. Два претендента звучало отвратительно. Две жизни было ближе, но всё равно неправильно. Координатор выдержала паузу. — Именно поэтому в документах используется нейтральная формулировка. Она протянула билет. На плотной бумаге были напечатаны имя, дата рождения, дата смерти, номер вагона и короткая строка: ОПРЕДЕЛЯЮЩИЕ СВЯЗИ: 2. ТРЕБУЕТСЯ РАСШИРЕННЫЙ ПЕРИОД ВЫБОРА. — Определяющие связи? — повторила Гермиона. — Технический термин. — Отвратительный. — Большинство технических терминов отвратительны. — Я десятилетиями меняла законы именно потому, что за подобными формулировками обычно прячутся решения, влияющие на людей. — Здесь нет живых людей. — Это не повод ухудшать язык. В глазах Вейл промелькнул интерес. — Мне говорили, что вы будете сложным гостем. — Кто? Координатор посмотрела на Гарри. Поттер кашлянул. — Мы несколько раз разговаривали. — Ты жаловался на меня до моего прибытия? — Предупреждал. — О чём? — Что ты потребуешь полный свод правил раньше, чем позволишь обработать билет. — Правильно предупредил. Рон тихо рассмеялся. — Что? — резко спросила Гермиона. — Ничего. Семьдесят один год прошёл, а первые полчаса снова выглядят так, словно мы опаздываем на урок, а ты уже прочитала учебник. Улыбка появилась раньше, чем Грейнджер успела остановить её. Потом женщина заплакала. Не сдержанно и не красиво. Слёзы шли одна за другой, дыхание сбилось, хотя лёгкие уже не нуждались в воздухе. Она ненавидела собственную неспособность решить, к кому повернуться. Хотела обнять Гарри — мужа, по которому угасала последние месяцы. Хотела коснуться Рона и убедиться, что знакомое лицо не исчезнет от прикосновения. Вейл протянула ей чистый платок. — Обычно я советую новым прибывшим не принимать решений на платформе. — Неужели? — Платформы создают излишнее ощущение срочности. — Над вашей головой написано, что решение окончательно. — Это работа рекламного отдела. — Его следует расформировать. — Передам. — Вы говорите это всем? — Нет. Большинство не предлагает административную реформу в первый час после смерти. Гермиона вытерла лицо. — Что теперь? — Регистрация. Затем гостиница над вокзалом. Новые гости получают комнату на семь дней. За этот срок можно изучить предлагаемые вечности, посетить консультации и пройти пробные размещения. — У Гарри осталось два дня. — Его срок будет приостановлен и синхронизирован с вашим ввиду брачной связи. Рон сжал челюсть. Координатор заметила. — Господин Уизли не завершил собственного выбора, поэтому его связь также учитывается. — Он может оставаться сотрудником бесконечно? — Нет. Работа откладывает окончательный переход, но не заменяет его. Персонал живёт на нижних уровнях и ежегодно проходит оценку готовности. — Семьдесят одну оценку? — Шестьдесят девять. Первые два года господин Уизли отказывался заполнять форму. — В ней было двести вопросов, — возразил бармен. — Двенадцать. — Они были очень широкими. Гермиона закрыла глаза на секунду. — Его смена действительно не закончена? — Нет. Отпуск вступит в силу после прибытия следующего состава. — Я оформил его заранее, — сказал Рон. — Насколько заранее? Он поморщился. — Семьдесят один год назад. — Что? — Сначала обновлял заявление каждую неделю. Потом раз в месяц. Гермиона смотрела на него, не находя слов. — Бумаги не обновляются сами, — добавил рыжеволосый. Вейл подняла бровь. — Система автоматизирована тридцать четыре года. — Я ей не доверяю. — Это взаимно. Гермиона перевела взгляд на бар, на ряды бокалов и полотенце в кармане жилета. Семь десятилетий ожидания перестали быть возвышенной абстракцией. Они превратились в смены, заявления, тесную комнату персонала и страх отлучиться именно в тот момент, когда прибудет нужный состав. — Заканчивай смену, — сказала она. Рон моргнул. — Что? — Я пройду регистрацию. Гарри проводит меня наверх. Потом ты придёшь. На лице бармена мелькнула надежда, но он быстро спрятал её. — Если захочешь. — Я сказала, что хочу. — Ты сказала, чтобы я пришёл. — Рональд. — Хорошо. Вечером. — Вечером. Он вернулся за стойку. Гарри остался рядом, но не коснулся жены. — Идём? — спросил он. Гермиона посмотрела сначала на мужа, затем на рыжеволосого юношу, который взял новый бокал и попытался продолжить работу так, будто его руки не дрожали. — Да. Перед лестницей она оглянулась. Рон уже смотрел ей вслед. … Над вокзалом действительно находился отель. Широкая лестница с латунными перилами вывела их в просторный вестибюль с полированным полом, высокими окнами и стойкой регистрации. Через стеклянную стену виднелся выставочный зал, напоминавший одновременно туристическую ярмарку и магическую выставку достижений. Яркие павильоны стояли длинными рядами. «ВЕЧНЫЙ ПАРИЖ: НИКАКИХ ЗАБАСТОВОК, ОЧЕРЕДЕЙ И НЕУДАЧНЫХ ФОТОГРАФИЙ». «БЕСКОНЕЧНАЯ БИБЛИОТЕКА: ВСЕ КНИГИ, КОТОРЫЕ БЫЛИ НАПИСАНЫ ИЛИ МОГЛИ БЫ БЫТЬ НАПИСАНЫ». Гермиона остановилась. — Последнее невозможно. — Я знал, что тебя заинтересует, — сказал Гарри. — Ненаписанная книга не существует. Кто определяет её содержание? — Я задал тот же вопрос. — И? — Консультант предложил бесплатную демонстрацию. — Ты посетил? — Нет. — Почему? Он посмотрел на неё. — Ждал тебя. Гермиона опустила глаза. … Рядом служащий в блестящей мантии рекламировал квиддичную вечность, где любимая команда выигрывала «статистически удовлетворительное количество матчей». Дальше располагались павильоны вечного лета, зимы, нескончаемых путешествий, тихой деревни и мира, где никто никогда не обязан был разговаривать с родственниками. У последнего собиралась очередь. Вейл подвела их к лифту. Верхние этажи на панели обозначались золотыми цифрами, нижние — серыми: С1 — СЛУЖЕБНЫЕ КАБИНЕТЫ С2 — КУХНИ И ПРАЧЕЧНАЯ С3 — КОМНАТЫ ПЕРСОНАЛА С4 — ТЕХНИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ Гермиона задержала взгляд на кнопке С3. — Рон живёт там? — Да. — Семьдесят один год? — Да. — А гости размещаются наверху. — Гости остаются на неделю. — Это не объясняет разницу в условиях. — Комфорт помогает принимать решения. Излишний комфорт персонала способствует тому, что сотрудники перестают искать собственную вечность. — Значит, неудобство используется как давление? Вейл посмотрела на Гарри. — Она всегда так разговаривает? — Иногда хуже. — Я всё слышу. — Знаю. Лифт поднял их на двенадцатый этаж. Комната Гермионы напоминала хороший магловский гостиничный номер: широкая кровать, кресло, письменный стол, шкаф и большое окно. За стеклом пейзажи сменяли друг друга — море, лес, Лондон под дождём, заснеженное поле, библиотека, сад возле Норы. На столе лежали каталоги и серебристые часы, разделённые на семь секторов. Первый уже начал темнеть. — Почему день заканчивается? — Срок начинается при прибытии поезда, — объяснила координатор. — Я потеряла несколько часов на платформе и регистрации. — Подайте жалобу. — Кому? — Мне. — Вы её отклоните. — Вероятнее всего. Вейл положила на стол два запечатанных конверта. — Внутри пропуска на пробные размещения. Пока не открывайте. Решение об экскурсиях принимается после первичной консультации. — Зачем выдавать их заранее? — Чтобы вы знали о возможности. — Это создаёт ненужное ожидание. — Именно. Координатор направилась к двери. — Где живёте вы? — неожиданно спросила Гермиона. Женщина остановилась. — На нижнем уровне. — С персоналом? — Я и есть персонал. — В такой же комнате? — Немного больше. У меня отдельный шкаф. После её ухода Гарри остался у двери. Они впервые оказались вдвоём после его смерти. Гермиона смотрела на мужа и не знала, как начать. За последние месяцы она придумала сотни фраз, которые произнесёт, если встреча действительно возможна. Теперь ни одна не казалась настоящей. Поттер снял временный пропуск и повертел между пальцами. — Ты выглядишь моложе, чем в день свадьбы. — Нет. — Почти. — Мне было двадцать три. — Тогда старше. — Очень лестное приветствие. — Я нервничаю. Она удивлённо посмотрела на него. — Ты? — Да. — Почему? Гарри тихо усмехнулся. — Потому что умер у тебя на руках, солгал детям о болезни, провёл здесь четыре дня, убеждая себя, что после твоего приезда всё станет понятным, а потом увидел, как ты смотришь на Рона. Гермиона медленно села в кресло. — Я всё ещё злюсь на тебя. — Знаю. — За диагноз. — Да. — За то, что попросил скрывать его от детей. — Я не заставлял. — Ты попросил, прекрасно понимая, что я соглашусь. — Да. — Это хуже. Поттер кивнул. — Возможно. — Не соглашайся так быстро. — Хочешь, чтобы я защищался? — Хочу снова поспорить с тобой. Он подошёл к столу, но не сел рядом. — Я испугался. Не самой смерти. Того, что последние месяцы перестанут быть нашей жизнью и превратятся в ожидание конца. Я видел, как Лили смотрит на пациентов, которым уже нельзя помочь. Не хотел, чтобы дочь так смотрела на меня. — Она имела право знать. — Да. — Джеймс, Розмари, Альбус, Тедди — все имели право. — Да. — И я имела право не нести это одна! Голос сорвался. Гарри закрыл глаза. — Да. — Я держала твою руку и всё равно думала, что утром ты вызовешь целителя. Даже когда дыхание остановилось, часть меня продолжала верить твоему «завтра». — Прости. — Этого недостаточно. — Знаю. — Перестань повторять, что знаешь! Он вздрогнул. В комнате стало тихо. Гермиона поднялась. Они стояли друг напротив друга молодыми внешне, но с тяжестью всей прожитой старости. — Я ненавижу, что последнее, что сказала тебе, было: «Мне страшно». — А я нет. — Почему? — Потому что это была правда. Ты не пыталась сделать мне легче и не притворялась, будто всё нормально. Просто осталась. — Я должна была сказать, что люблю тебя. — Ты говорила это шестьдесят шесть лет. — Не в тот момент. Гарри подошёл ближе. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Я не умер, сомневаясь в твоей любви. — А теперь? Взгляд мужа изменился. — Теперь не знаю. — Из-за Рона. — Да. Честность ранила, но не оскорбила. — Ты всегда знал, что я его любила. — Знал. — Всю жизнь. — Да. — Тогда почему сейчас иначе? Гарри посмотрел на кольцо. — Потому что при жизни он был памятью. Настоящей, иногда болезненной, но памятью. Теперь Рон стоит на платформе, разговаривает с тобой и ждал семьдесят один год. Это меняет вопрос. — Для тебя? — Для всех нас. Гермиона отвернулась к окну. За стеклом появилась Нора. В саду двигались размытые фигуры, но лиц не было видно. — Я не знаю, что чувствую. — Не обязана знать в первый час. — У меня уже заканчивается первый день. — Вейл любит пугать часами. — А ты? — Я боюсь без её помощи. Уголок губ Гермионы дрогнул. Гарри осторожно протянул руку. Она посмотрела на знакомую ладонь, затем вложила свою. Одного прикосновения хватило, чтобы исчезли гостиница, вокзал и красная надпись над платформой. Осталась форма пальцев, которую она знала лучше собственной подписи, тепло кожи и память о десятилетиях, когда они держались так же — в больницах, на свадьбах, возле детских кроватей и в старом саду. Гермиона шагнула ближе и обняла мужа. Поттер прижал её к себе сразу, будто всё время после её прибытия сдерживал именно это движение. — Я скучала, — прошептала она. — Я тоже. — Несколько месяцев. — Для меня несколько дней. — Всё равно. — Всё равно. Она почувствовала, как он дрожит. Гарри никогда не дрожал во время опасности. Только после. — Ты видел Рона раньше? — В первый день. — Что произошло? — Я приехал, отказался обсуждать вечность до чая, и координатор отвела меня в бар. — Разумеется. — Он стоял за стойкой. Мы узнали друг друга сразу. — Что сказали? Гарри задумался. — Он спросил, почему я такой старый. — Тебе около тридцати. — Ему восемнадцать. — А потом? — Я спросил, почему он бармен. — И? — Он ответил: «Долгая история». — Действительно долгая. — Потом мы почти подрались. Гермиона закрыла глаза. — Конечно. — Здесь запрещены драки в общественных помещениях. — Очень предусмотрительно. — Рон предложил перейти в служебный коридор. — Гарри! — Я отказался. — Почему? Поттер посмотрел прямо. — Потому что понял, сколько он ждал. — Ты пожалел его? — Нет. Сначала разозлился сильнее. Потом мы сыграли в шахматы. Я проиграл три партии. После третьей он рассказал о работе и о том, что знает про нашу свадьбу. — И вы обсуждали меня. — Пытались не обсуждать. — Это невозможно. — Да. Гарри отпустил её и подошёл к окну. — Мне нужно время, Гермиона. Не чтобы решить, люблю ли тебя. Чтобы понять, смогу ли выдержать твой выбор, если это буду не я. Она хотела возразить, но не стала. — Я хочу, чтобы ты выбрала меня, — сказал он, не оборачиваясь. — Не детей, не кольцо и не шестьдесят шесть лет. Меня. Сейчас. — А если не смогу? Муж повернулся. Боль в его лице осталась, но голос не дрогнул. — Тогда скажи правду. … Вечером Гермиона спустилась в зал ожидания. Бар занимал дальнюю часть большого помещения между платформами и гостиничным вестибюлем. За стойкой сидели люди с временными пропусками, сотрудники после смены и те, кто ещё не решался подняться в номер. Напитки здесь не были нужны телу, но сохраняли вкус, тепло и привычку держать что-нибудь в руках во время трудного разговора. Рон уже снял табличку бармена, однако жилет не поменял. Он сидел за крайним столиком с чайником и тремя чашками. — Ты пригласил Гарри? — спросила Гермиона. — Да. — Зачем? — Потому что если позову только тебя, это будет выглядеть как свидание. — А если нас трое? — Как крайне неудачное воссоединение школьных друзей. Поттер появился через несколько минут. Увидев три чашки, коротко усмехнулся. — Ты всё ещё помнишь, какой чай мы пили? — Семьдесят один год работаю за стойкой. Пришлось запомнить хоть что-то полезное. Они сели втроём. Первые минуты прошли в неловком молчании. Рон разлил чай, Гарри добавил сахар, Гермиона переставила блюдце, потому что оно лежало слишком близко к краю. Знакомые движения делали происходящее ещё более странным. — Значит, Фред и Джордж живы, — сказал Уизли наконец. — Да, — ответила Гермиона. — Оба. — Насколько они старые? — Настолько, что слово «старые» приводит их в ярость. — То есть ничего не изменилось. — Они всё ещё работают, хотя семьи давно пытаются заставить их передать большую часть дел молодым. — И не передали? — Разумеется, нет. Рон рассмеялся. Смех оказался таким знакомым, что Гермиона опустила глаза в чашку. — Джинни? — спросил он осторожнее. — Жива. — Счастлива? Женщина помолчала. — Думаю, да. Не так, как представляла в шестнадцать лет. Но по-настоящему. Взгляд рыжеволосого скользнул к Гарри. — Вы расстались после войны? Поттер ответил сам: — Через несколько месяцев. — Из-за Гермионы? — Не только. — Но и из-за неё. — Да. Уизли медленно кивнул. — Джинни знала? — Раньше нас обоих, — сказал Гарри. — Конечно. На несколько секунд Рон улыбнулся, думая о сестре. Потом выражение лица изменилось. — Мама долго сердилась? — На всех по очереди, — ответила Гермиона. — На Гарри — за то, что он снова сделал жизнь сложной. На меня — за то, что я слишком долго молчала. На Джинни — за то, что та не хотела позволить себя утешать. — А потом? — Потом перестала требовать от нас удобной истории. Рон провёл пальцем по краю чашки. — Она приходила сюда после смерти. Звала меня с собой. Я не пошёл. — Ты уже говорил. — Не сказал, что это был наш последний разговор. Гермиона подняла глаза. — Вы поссорились? — Не совсем. Мама сказала, что любит меня, но больше не будет приходить на вокзал и смотреть, как я превращаю ожидание в жизнь. Я обиделся. Через несколько лет понял, что она пыталась отпустить меня, не отказываясь от меня. — Ты видел Артура? — Да. Он хотел остаться со мной. Мама заставила его выбрать с ней. — Заставила? — Убедила очень громко. Гарри невольно улыбнулся. — Звучит правдоподобно. Рон посмотрел на него. — Они приняли ваш брак? — Не сразу, — ответил Поттер. — Почему? — Потому что всё было слишком связано с тобой. Любой шаг казался кому-нибудь предательством. Уизли опустил взгляд. — Я долго думал, что моя смерть освободила тебе место. Гарри резко поставил чашку. — Не говори так. — Почему? Потому что тебе неприятно? — Потому что это неправда. — Ты женился на женщине, которую я любил. — Через пять лет после твоей смерти. После того как мы оба почти разрушили себя попытками жить так, будто ничего не изменилось. — Ребята, — предупреждающе сказала Гермиона. Но Гарри уже не остановился. — Я не занял твоё место. Его не существовало после тебя. Было пустое пространство, вокруг которого мы ходили годами. Потом появилось что-то другое. — Со мной не нужно разговаривать как с человеком, который ничего не понимает. — Тогда не говори, будто я ждал твоей смерти! Рон побледнел. — Я этого не говорил. — Но именно так звучит. — А мне как должно звучать, Гарри? — Голос рыжеволосого дрогнул. — Я умер. Потом узнал, что вы вместе. Что у вас дети. Что мама в конце концов стала считать тебя частью семьи ещё больше, чем раньше. Я рад, что Гермиона жила. Рад, что ты был рядом. И одновременно ненавижу то, что всё это произошло без меня. Обе вещи могут быть правдой. Поттер отвернулся. Гермиона смотрела на двух мужчин и впервые видела не соперников, а друзей, которым смерть не позволила завершить собственный разговор. — Я скучал по тебе, — сказал Гарри неожиданно. Рон поднял голову. — Что? — После войны. Всё время. Даже когда был счастлив. Уизли не ответил. — Когда родился Джеймс, — продолжил Поттер, — первым человеком, которому я хотел написать, был ты. Потом вспомнил. На свадьбе тоже. Когда близняшки впервые превратили гостиную в руины, я подумал, что ты счёл бы это заслуженным наказанием. Уголок рта Рона дрогнул. — Счёл бы. — Я знаю. — Ты назвал сына Джеймсом. — Да. — Очень оригинально. — Гермиона говорила то же самое. — Я говорила, что ребёнок заслуживает собственного имени, — уточнила она. — И всё равно согласилась. — После четырёх месяцев споров. Рон рассмеялся. Поттер тоже. Смех был коротким, неловким, но настоящим. Затем рыжеволосый посмотрел на Гермиону. — Сколько у вас было детей? — Четверо. — Четверо? — Джеймс, Розмари, Лили Луна и Альбус. — Вы совершенно потеряли рассудок. — Первый был незапланированным. — Это не объясняет остальных троих. — Близняшки тоже оказались неожиданностью. Рон уставился на Гарри. — Близняшки? — Да. — И ты выжил? — Не без последствий. — Альбуса мы планировали, — добавила Гермиона. — Значит, к четвёртому ребёнку вы окончательно перестали учиться на ошибках. Она почти рассмеялась, но улыбка быстро исчезла. Рон не видел ни одного из них. Не держал детей на руках, не спорил с Джеймсом о квиддиче, не слышал, как Лили требовала перестать относиться к ней как к младшей. — Мне жаль, — сказала Гермиона. Уизли нахмурился. — Не надо. — Почему? — Потому что ты произносишь это так, будто извиняешься за жизнь. — Иногда именно так и чувствовалось. — Передо мной? — Перед тобой. Перед Молли. Перед Джинни. Иногда перед Гарри. Рон посмотрел на Поттера. — Он знал? — Всё, — ответила она. — И терпел? Гарри поднял бровь. — Я не терпел её память о тебе. — Тогда что делал? — Жил рядом. Ответ лишил Рона возможности возразить. … За окнами зала медленно подошёл новый поезд. Гермиона увидела, как бармен автоматически повернул голову к платформе. Взгляд быстро прошёл по выходящим пассажирам, задержался на нескольких рыжих головах и только потом вернулся к столу. — Ты действительно проверяешь каждый состав, — произнесла она. — Привычка. — Теперь уже приехала я. Рон замер. — Да. — Значит, тебе больше некого ждать. Он посмотрел на неё долго. — Именно это и пугает. … Ночью Гермиона не спала. Пыталась читать каталог библиотечной вечности, но после третьей страницы поняла, что не запомнила ни одной строки. Открыла окно — за ним оказалось море. Закрыла и снова открыла — теперь Лондон под дождём. На столе горели шесть секторов. Гермиона вспомнила серые кнопки в лифте. На уровне С3 открывался узкий коридор с низким потолком и одинаковыми дверями. Здесь не было ковров, картин и меняющихся пейзажей. Из общей кухни тянулся запах кофе и жареного хлеба. Кто-то смеялся в конце коридора, из соседней комнаты звучало радио. Возле лифта висел список жильцов: 031 — Р. УИЗЛИ 032 — СВОБОДНО 033 — М. ХАРПЕР 034 — А. ВЕЙЛ Гермиона остановилась у двери 031 и постучала. Ответа не было. Она постучала снова. — Рон? Послышались шаги. Щёлкнул замок. Уизли открыл в простой серой футболке и тёмных брюках. Волосы были мокрыми, будто он только что вышел из душа. Увидев Гермиону, рыжеволосый растерялся сильнее, чем на платформе. — Что-то случилось? — Я хотела поговорить. — Сейчас? — Я могу уйти. — Нет. Он отступил, пропуская её внутрь. Комната оказалась меньше ванной в гостиничном номере. Узкая кровать, стол, два стула, раковина, шкаф и небольшая полка с книгами. Окна не было. Под потолком проходили трубы. На стене висел старый вымпел «Пушек Педдл», возле кровати стояла шахматная доска. На столе лежала стопка сложенных карточек. Гермиона взяла верхнюю. ЗАПРОС НА ПРОДЛЕНИЕ СЛУЖЕБНОГО СТАТУСА. ПРИЧИНА: ОЖИДАНИЕ ПРИБЫТИЯ СВЯЗАННОГО ЛИЦА. Дата была указана за шестьдесят восемь лет до её смерти. Под ней лежали другие. Сотни. — Ты хранил все? — Не специально. Просто не выбрасывал. — Это одно и то же. Рон закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Зачем ты пришла? — Хотела увидеть, как ты жил. — Теперь увидела. — Здесь нет окна. — Есть вентиляция. — Это не то же самое. — Я большую часть времени работал. — А когда не работал? — Спал. Играл в шахматы. Иногда ходил в выставочный зал. — Один? — Обычно. Гермиона провела пальцами по краю стола. На дереве остались следы от кружек. — Молли видела эту комнату? — Да. — И не разрушила администрацию? — Почти. Артур увёл её до того, как она добралась до директора. — Почему ты не ушёл с ними? Рон сел на кровать. Несколько секунд смотрел на свои руки. — В первые годы был уверен, что ты придёшь скоро. — Мне было восемнадцать. — После войны люди часто умирали молодыми. — Ты ждал моей смерти? Он резко поднял голову. — Нет. — Но думал, что она может случиться. — Боялся. Это другое. Гермиона села на стул. — Потом прошло десять лет. Двадцать. Пятьдесят. — Да. — Ты понял, что я проживу жизнь. — Да. — И всё равно не ушёл. — Да. — Почему? Рон сжал пальцы. — Потому что к тому времени уйти означало признать, что все годы были ошибкой. — Значит, ты оставался из упрямства. — Отчасти. — Из любви? — Да. — Из страха? Он невесело улыбнулся. — Ты всегда умела превращать разговор в допрос. — Ответь. — Да. Из страха тоже. — Какого? Рыжеволосый молчал так долго, что Гермиона уже решила: ответа не будет. — Что однажды поезд придёт, ты выйдешь, спросишь, где я, а тебе скажут: «Он не дождался». Она закрыла глаза. — Я могла не спросить. — Знаю. — Могла выбрать Гарри сразу. — Знаю. — Ты мог ждать человека, которого уже не существовало. — Знаю. — Тогда почему… — Потому что я умер, не успев попрощаться! Рон поднялся так резко, что колено ударилось о стол. Карточки рассыпались по полу. — Я умер, когда всё только начиналось. В последний день ты держала меня за руку и говорила, что я не могу уйти, а я даже не смог нормально сказать, что люблю тебя. Потом оказался здесь, и мне объяснили: все однажды приедут. Мама. Папа. Братья. Ты. И я должен выбрать вечность раньше, не зная, захочешь ли ты потом искать меня. Как я мог? — Ты мог выбрать для себя. — Я не знал, кто я без всех вас! Голос ударился о низкий потолок. За стеной кто-то выключил радио. Рон тяжело дышал, хотя дыхание здесь было лишь привычкой. — Я был восемнадцатилетним мальчишкой. Всё, что знал о будущем, было связано с вами. С тем, что после войны мы вернёмся домой, Гарри перестанет пытаться погибнуть, ты прекратишь делать вид, будто я только раздражаю, а близнецы откроют ещё десять магазинов. Потом будущего не стало. Мне предложили выбрать вечность из буклета. Он указал на тесную комнату. — Я выбрал ждать, потому что другого выбора не понимал. Гермиона смотрела на него сквозь слёзы. — А теперь? — Теперь ты здесь. — Это не ответ. — Потому что ответа ещё нет. Он медленно опустился на кровать. — Я не знаю тебя, Гермиона. Не такую. Ты прожила целую жизнь. Любила другого человека. Родила детей, стала кем-то, кого я могу только представить. Я ждал не для того, чтобы потребовать девочку, которую потерял. По крайней мере, хочу в это верить. — Но часть тебя всё равно ждала именно её. — Да. — А часть меня всё ещё любит именно того мальчика. Рон поднял глаза. — Значит, мы оба должны понять, что осталось, когда воспоминания перестали быть единственным. Гермиона опустилась рядом с ним. Между ними оставалось несколько дюймов. — Я боялась забыть твой голос. — Забыла? — Иногда. Признание причинило боль им обоим. — Лицо помнила. Смех. То, как ты злился. А голос со временем менялся в памяти. Я ненавидела себя за это. — Ты прожила семьдесят один год. — Это не оправдание. — Нет. Это жизнь. Он произнёс слово так, будто только сейчас смог отделить её жизнь от собственного ожидания. Гермиона посмотрела на рассыпанные карточки. — Что ты будешь делать, если я выберу Гарри? Рон побледнел. — Не знаю. — Вернёшься за стойку? — Возможно. — Снова будешь ждать? — Уже некого. Тишина оказалась тяжелее любой ссоры. — Я не хочу стать причиной, по которой ты никогда не начнёшь выбирать для себя, — сказала она. — А я не хочу, чтобы ты выбрала меня из жалости к этой комнате. Гермиона взяла его руку. — Тогда не позволяй мне. Рон сжал её пальцы. — Не уверен, что смогу быть настолько хорошим. — Я никогда не считала тебя хорошим в удобном смысле. — Очень трогательно. — Зато честно. Он рассмеялся тихо. Она тоже. В дверь постучали. Рон вытер лицо ладонью. — Кто там? — Я, — отозвался Гарри. Гермиона закрыла глаза. — Разумеется. Уизли открыл. Поттер увидел рассыпанные карточки, Гермиону на кровати и их соединённые руки. Лицо мужа изменилось, но он не отступил. — Вейл сказала, что ты спустилась сюда. — Она следит за мной? — Ты сама спросила, где она живёт. Видимо, решила ответить взаимностью. Рон поднял несколько карточек с пола. — Хочешь войти? — Нет. — Гарри, — сказала Гермиона. Он посмотрел на неё. — Я не пришёл устраивать сцену. Просто хотел убедиться, что ты нашла дорогу обратно. — Я не ребёнок. — Знаю. Но лифты здесь иногда отправляют людей в павильон вечного карнавала. — Почему? — Рекламная акция. Рон фыркнул. — Ненавижу карнавал. — Я помню, — сказал Гарри. И в этих двух словах неожиданно оказалось больше близости, чем в любой ссоре. Гермиона поднялась. — Мы должны поговорить втроём. Не сейчас. Завтра. — Зачем? — спросил Рон. — Потому что вы оба продолжаете говорить со мной так, будто второй существует только как препятствие. А вы были друзьями задолго до того, как стали двумя вариантами моей вечности. Мужчины переглянулись. — Это звучит ужасно, — сказал Гарри. — Что именно? — «Два варианта вечности». — Я знаю. Другого выражения пока не нашла. — У тебя шесть дней, — заметил Рон. — Не напоминай. … На второй день Гермиона пошла с Гарри в выставочный зал. Павильоны предлагали сотни вариантов: средневековые города без болезней, острова с постоянным летом, горные деревни, нескончаемые путешествия, университеты, библиотеки и реконструкции домов, в которых человек был счастлив при жизни. — Ты что-нибудь выбрал до моего прибытия? — спросила она. — Несколько вариантов для просмотра. — Каких? — Дом с садом. Остров. Открытая дорога. — Последнее звучит расплывчато. — Поэтому понравилось. Они остановились возле павильона семейной вечности. За стеклом показывали большой дом, где за столом сидели люди разных возрастов. Улыбались, передавали блюда, обнимали входящих. Гермиона долго смотрела. — Там будут дети? — Нет, пока они живы. — А потом? — Если выберут то же место. — Значит, мы можем провести здесь десятилетия, ожидая их. Гарри посмотрел на неё. — Не думаю, что хочу снова строить вечность на ожидании. Она вспомнила комнату Рона. — Я тоже. В павильоне открытой дороги не было готовых домов и обещаний. Только тропа, уходившая за горизонт, и пояснение: «Пространство формируется совместно. Никаких реконструкций. Никакого заранее определённого будущего». — Ты выбрал бы это? — спросила Гермиона. — Возможно. — Почему? — Потому что не хочу жить в копии того, что уже закончилось. Она посмотрела на него. — Даже если копия была бы счастливой? — Особенно тогда. Дальше они вышли на открытую террасу отеля. Снизу виднелись платформы и крыши поездов. Гарри сел на скамью, Гермиона осталась стоять. — Ты злишься, что я ходила к нему ночью. — Да. — Почему не сказал? — Ты только что сказала. — Это не ответ. — Хорошо. Я увидел вас за руку и почувствовал себя человеком, который пришёл слишком поздно в собственный брак. — Ты мой муж. — Здесь это не гарантирует результата. — А ты хочешь гарантию? — Конечно. Он ответил слишком быстро и сам усмехнулся. — Разумом понимаю, что не имею права. Но хочу. Хочу сказать: мы прожили жизнь, у нас дети, ты носишь кольцо, значит, вопрос решён. Потом вижу Рона и понимаю, насколько это было бы нечестно. — По отношению к нему? — К тебе. Гермиона села рядом. — Иногда мне кажется, что если выберу тебя, то подтвержу: всё, что чувствовала к Рону, было просто юностью и травмой. — Это неправда. — Но так будет выглядеть. — Для кого? Она не ответила. — Гермиона, — продолжил Гарри, — ты всё ещё живёшь перед судом людей, которых здесь нет. Молли, Джинни, Рон, я, дети. Ты пытаешься принять решение, которое никто не сможет назвать предательством. — Разве это плохо? — Это невозможно. — Значит, я должна выбрать эгоистично? — Ты должна выбрать честно. — Все используют это слово так, будто оно что-то упрощает. — Оно ничего не упрощает. Они долго молчали. — Ты любил Джинни после расставания? — спросила Гермиона. Гарри удивлённо повернулся. — Да. — Когда женился на мне? — По-другому. — Видишь? — Что? — Мы всё время говорим только о моей любви к двум людям. У тебя тоже были чувства, которые не исчезли полностью. — Но Джинни жива. — Это не отменяет вопроса. Поттер подумал. — Возможно, разница в том, что с ней мы успели закончить отношения сами. Болезненно, неправильно, но сами. С Роном смерть оставила тебе дверь открытой. — Именно. — И ты хочешь войти, чтобы узнать, что было за ней. — Боюсь, что да. В его лице появилась боль, но Гарри не отвернулся. — Тогда должна войти. — Ты действительно это говоришь? — Нет. Часть меня хочет запереть дверь, выбросить ключ и напомнить тебе о каждом дне нашей жизни. Но если не войдёшь хотя бы на шаг, вопрос останется с нами. Она взяла его за руку. — Ненавижу, когда ты понимаешь меня. — Взаимно. На третий день они встретились втроём после закрытия бара. Рон выставил на стойку три стакана, но никто не пил. — Гермиона сказала, что мы должны поговорить как друзья, — произнёс Уизли. — Она часто заставляла нас делать вещи под предлогом, что это разумно, — ответил Гарри. — Обычно они и были разумными. — Не всегда. — Назови один пример. — Организация Общества защиты эльфов без предварительного разговора с эльфами. Гермиона возмущённо повернулась. — Мне было четырнадцать. — Ты спросила пример. Рон рассмеялся, а затем замолчал. Слишком быстро вспомнил, что у него нет десятилетий подобных шуток. — Ты был хорошим отцом? — спросил он у Гарри. Поттер не ожидал вопроса. — Иногда. — Это не ответ. — Лучшего нет. Ошибался, слишком беспокоился, пытался контролировать. Иногда уходил в работу, когда дома было трудно. Но любил их. — Они знали? — Надеюсь. Гермиона вмешалась: — Знали. Рон посмотрел на неё. — А ты была хорошей матерью? — Иногда. — Вы договорились отвечать одинаково? — Это единственный честный ответ. — Я представлял вас иначе, — признался рыжеволосый. — Гарри всё делает инстинктивно правильно, ты составляешь расписание воспитания, дети вырастают идеальными и раздражающими. — Джеймс однажды поджёг школьную теплицу, — сказал Поттер. — Случайно, — уточнила Гермиона. — После того как проигнорировал три предупреждения. — То есть специально с дополнительными этапами, — заключил Рон. Они улыбнулись. — Мне жаль, что тебя не было, — сказал Гарри. Рон замер. — Не говори это из жалости. — Я говорю потому, что это правда. Ты был бы ужасным дядей. — Почему ужасным? — Научил бы детей всему, что мы запрещали. — Это обязанность дяди. — Именно. Уизли посмотрел в пустой стакан. — Я часто представлял детей. Не конкретных. Просто… наших с Гермионой. Она напряглась, но не перебила. — Сначала думал, что у нас будет двое. Потом понял, что это слишком аккуратное число для семьи Уизли. В некоторых версиях было трое, в других пять. В одной мы вообще не смогли быть вместе дольше года. Гарри поднял глаза. — Ты представлял, что вы расстанетесь? — Через несколько десятилетий ожидания начинаешь допускать разные варианты. — Почему? Рон пожал плечами. — Мы любили друг друга, но почти не умели быть вместе, когда не происходило ничего страшного. Возможно, научились бы. Возможно, нет. Гермиона почувствовала, как что-то внутри сжалось. — Я всё время думала, что у нас обязательно получилось бы. — Потому что я умер раньше, чем смог тебя разочаровать по-настоящему. Слова были жестокими, но не злонамеренными. — Ты разочаровывал меня и при жизни. — Не в бытовом смысле. Не забывал годовщин, не разбрасывал носки двадцать лет подряд, не спорил, как воспитывать детей. — Ты разбрасывал носки в школе. — Это не считается. Гарри посмотрел на Гермиону. — Он прав. — Не помогай ему. — Я о другом. Незавершённая история остаётся чище, чем прожитая. — Наша жизнь не была грязной. — Я не это сказал. — Но прозвучало именно так. Рон вмешался: — Он говорит, что у нас с тобой не было времени стать обычными. Поэтому ты можешь любить не только меня, но и идею о нас. — А ты? — Я тоже. Ответ обезоружил. — Я ждал не только тебя, — продолжил бармен. — Ждал жизнь, которой у меня не было. Иногда не могу отделить одно от другого. Гарри медленно кивнул. — Вот почему пробное размещение необходимо. Гермиона резко посмотрела на него. — Ты уже решил за меня? — Нет. Вейл предложила мне такой вариант до твоего прибытия. Я отказался обсуждать. Теперь понимаю, зачем он существует. — Один день с каждым, — сказал Рон. — Не вечность. Возможность увидеть, как выбранное место ощущается рядом с конкретным человеком. — Вы оба знали? — Только о возможности, — ответил Поттер. Гермиона встала. — И молчали. — Ты только приехала, — начал Рон. — Не произноси эту фразу снова. Она ушла из бара, прежде чем они успели остановить. … На четвёртый день Гермиона почти не выходила из номера. Пейзаж за окном менялся, пока она не закрыла шторы. На столе лежали каталоги, но каждый вариант казался формой бегства. Память возвращала мелочи. Рон, жующий с открытым ртом и обижающийся на замечания. Его ладонь в Тайной комнате. Дым Большого зала. Веснушки на побледневшем лице. Потом Гарри. Утро на площади Гриммо после бессонной ночи с больным Джеймсом. Муж держал ребёнка, боясь пошевелиться, Кикимер ставил перед ними чай и ворчал, что молодые хозяева неспособны позаботиться ни о сыне, ни о себе. Через два часа все трое заснули на диване. Она вспомнила их первую серьёзную ссору после свадьбы. Гарри вернулся с задания, не рассказав о проклятии. Гермиона обнаружила повреждение случайно и три дня разговаривала исключительно официальным тоном. — Ты собираешься арестовать меня за сокрытие сведений? — не выдержал он. — Пока нет. Но если повторится, рассмотрю такую возможность. — В собственном доме? — Закон не перестаёт действовать в спальне. — Это самая угрожающая фраза, которую я слышал после войны. Рон никогда не получил подобной жизни. Не потому, что не заслужил, а потому, что несколько секунд изменили всё. … Во второй половине дня пришла Вейл. — Вы не спускались к завтраку. — Я умерла. Завтрак не обязателен. — Большинство привычек тоже. Однако люди держатся за них. Гермиона не предложила координатору сесть, но та устроилась в кресле. — Я могу выбрать одиночную вечность? — Да. — Тогда проблема решена. — Нет. — Почему? — Потому что вы произносите это как наказание. — Вы не знаете, что я чувствую. — Я вижу, что при мысли об одиночестве вы испытываете облегчение не от свободы, а оттого, что не придётся никому смотреть в глаза. Гермиона напряглась. — Если выберу одного, второй будет отвергнут. — Да. — Если уйду одна, больно будет только мне. — Неправда. — Почему? — Они поймут, что вы предпочли пустоту возможности быть рядом хотя бы с одним из них. — Вы вообще любили кого-нибудь? Вейл помолчала. — Это не помогает моей работе. — Не ответ. — Другого не будет. Гермиона отвернулась к закрытым шторам. — Мне кажется, что любой выбор сделает одну часть жизни ложью. — Только если вы считаете, что любовь действительна исключительно тогда, когда длится вечно. — Мы уже умерли. Здесь всё должно длиться вечно. — Именно поэтому людям так трудно признать, что вечность не обязана исправлять прошлое. Координатор поднялась. — Завтра состоятся пробные размещения. День с господином Уизли. Затем день с господином Поттером. После этого получите дополнительный срок для решения. — Я не соглашалась. — Можете отказаться. — И выбрать вслепую? — Или одиночество. — Это манипуляция. — Да. Честность снова оказалась хуже вежливого отрицания.

***

Пробный день. Рон. Первым Гермиона почувствовала ветер. Он проходил по высокой траве и перебирал распущенные волосы. Под ногами тянулся широкий склон. Вдали виднелись горы, справа — озеро, чуть ниже стоял деревянный дом с просторной верандой. Рон ждал возле ступеней. На нём больше не было формы. Простая рубашка, тёмные брюки, старые кеды. Внешне восемнадцатилетний, но державшийся иначе. — Это место ты выбрал? — спросила Гермиона. — Для просмотра. Не окончательно. — Почему именно оно? — Хотел пространство, где никто не знает фамилию Уизли, не сравнивает с братьями и не напоминает о войне. Потом понял, что выбрал дом, похожий на смесь Норы и всех мест, где никогда не жил. — А меня здесь представлял? — Всегда. Прямота заставила её отвести взгляд. … Дом был тёплым, но не принадлежал никому. На стенах висели карты, вымпел «Пушек Педдл», несколько пустых рамок. В кухне стояли разные кружки, будто хозяева собирали их много лет, хотя никакой истории у вещей не было. — Похоже на декорацию, — сказала Гермиона. — Потому что мы ещё не прожили здесь ни дня. — А если останемся? — Место начнёт меняться. Так обещал консультант. — Ты поверил? — Я работаю рядом с отделом рекламы семьдесят один год. Конечно, нет. Она улыбнулась. На столе появилась еда. Рон посмотрел подозрительно. — Я ничего не заказывал. — Вероятно, система знает, что ты не способен организовать обед. — Я научился готовить суп. — За семьдесят один год? — Условия на нижнем уровне сложные. Они ели, говорили о безопасном: работе, поездах, людях, которых Рон встречал. Он рассказывал о женщине, выбравшей вечный театр, хотя при жизни никогда не выходила на сцену; о мужчине, трижды менявшем решение между морем и библиотекой; о пожилой паре, которая спорила шесть дней и в последний момент выбрала маленькую кухню, похожую на их первую квартиру. — Ты наблюдал тысячи выборов, — сказала Гермиона. — Да. — И не научился делать собственный. — Чужие решения всегда понятнее. После обеда они пошли к озеру. Рон бросал плоские камни по воде. Один подпрыгнул пять раз. — Ты тренировался? — На вокзале мало развлечений. — Шахматы? — Сам с собой надоедает. Я знаю, что задумал соперник. — В школе это не мешало тебе объяснять каждый ход так, будто мы ничего не понимаем. — Вы и не понимали. Гермиона сняла обувь и опустила ноги в воду. — Ты помнишь последний день? Он не уточнил. — Частями. Шум. Пыль. Что Фред где-то кричал. Гарри ушёл вперёд, потому что, конечно, он всегда уходил вперёд. Тебя. — Меня? — Ты держала меня за руку. Она закрыла глаза. — Я говорила, что всё будет хорошо. — Знал, что врёшь. — Я сама не знала. — Знала. Просто не соглашалась. Слова вернули холод Большого зала, кровь на рукавах и собственный голос: Мы почти победили. Ты не можешь уйти сейчас. — Я должен был сказать больше, — продолжил Рон. — Ты едва мог дышать. — Плохое оправдание. — Что хотел сказать? Он долго смотрел на воду. — Что любил тебя. Не как обещание на последние секунды. Хотел сказать, что после войны собирался попробовать быть человеком, которого ты могла бы любить без постоянного раздражения. — Я уже любила тебя. — Знаю. Но мы оба делали это довольно неудобно. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Я много представлял нашу жизнь, — сказал он. — В первых версиях всё было идеально. Мы женились. Ты стала министром. Я играл в квиддич или работал с близнецами. У нас были дети. Я никогда не говорил ничего глупого, ты никогда не сердилась, Гарри жил через улицу. — Совершенно неправдоподобно. — Позже понял. — Что? — Мы могли быть счастливы. А могли развестись через два года. Гермиона повернула голову. — Неожиданно реалистично. — У меня было много времени пересмотреть сценарий. — Мы могли научиться. — Могли. — Или нет. — Да. Он посмотрел на неё. — Именно это и мучает. Не уверенность, что всё получилось бы. Отсутствие возможности узнать. В этой фразе была правда, которую Гермиона носила всю жизнь. Она любила не только Рона. Любила право однажды узнать, кем они могли стать. — Ты хочешь, чтобы я осталась? — Да. — Почему? — Потому что люблю тебя. — Этого недостаточно. — Знаю. Он сорвал травинку. — И потому что устал быть незавершённым. — Я не могу завершить тебя. — Тоже знаю. — Тогда чего ждёшь? Рон повернулся к ней. — Что выберешь не мальчика, которого потеряла, и не жизнь, которой не было. Меня. Того, кто сейчас рядом. — Ты выглядишь восемнадцатилетним. — Не начинай. — Это осложняет серьёзный разговор. — Ты выглядишь на тридцать с лишним. Нечестное преимущество. Гермиона рассмеялась. … Позже они играли в шахматы. Рон победил дважды. В третьей партии женщина слишком долго думала над ходом. — Ты опять хочешь рассчитать всё до конца. — Это стратегия. — Нет. Стратегия — понять вероятные действия соперника. А ты пытаешься исключить все варианты, в которых будешь сожалеть. — Мы всё ещё говорим о шахматах? — Уже нет. Через четыре хода она потеряла ферзя. — Отвратительная метафора. — Зато наглядная. К условному вечеру они сидели на веранде. — Если останешься, это не будет возвращением, — сказал Рон. — Знаю. — Не уверен. — Тогда объясни. — Ты не придёшь к тому человеку, которого потеряла. Я не стал взрослым так, как Гарри. Не растил детей, не строил карьеру, не учился жить рядом с кем-то каждый день. Я работал и слушал чужие истории. Это меня изменило, но иначе. Он посмотрел на свои ладони. — Иногда я всё ещё тот мальчишка, который боялся быть хуже братьев и Гарри. Иногда думаю, что понял всё. Потом ты входишь — и я снова хочу, чтобы выбрала меня только потому, что не успела тогда. — Я не могла выбрать после твоей смерти. — Разумом знаю. — А остальным? — Остальным сложнее. Гермиона подошла ближе. — Не считай свою смерть моим выбором. Рон поднялся. — Тогда не делай из меня только смерть. Его ладонь коснулась её щеки. Осторожно, словно он спрашивал разрешения без слов. Гермиона не отстранилась. Поцелуй оказался не таким, каким она помнила. В юности в нём были поспешность, страх и удивление. Сейчас Рон не торопился, но под осторожностью чувствовалась надежда: останься. Она ответила. Не из жалости. Старая любовь никуда не исчезла. Просто семь десятилетий существовала без прикосновения и голоса. Когда они отстранились, Рон не улыбнулся. — Это не ответ. — Знаю. — Хорошо. Свет возле дома стал ярче. — Уже? — Похоже. Она взяла его за руку. — Я вернусь. — Не обещай. — Почему? — Потому что завтра увидишь его. Боль скрыть не удалось. — Рон… — Иди. Только не выбирай меня из жалости к тому, что не случилось. — А из чего? Он смотрел до последней секунды. — Из желания быть со мной теперь.

***

Пробный день. Гарри. Первым возникло тепло. Потом каменная дорожка, яблони и небольшой дом. Не копия их жилища, но достаточно похожий, чтобы Гермиона узнала расположение террасы и кресло у двери. За деревьями виднелось море. Гарри ждал на крыльце. — Ты выбрал наш дом, — сказала она. — Нет. — Он похож. — Потому что я принёс сюда память. Но это не должен быть музей. Внутри стояли знакомые вещи: кресло, книжные полки, старый плед, серебряный поднос Кикимера. Фотографий не было. — Почему пустые стены? — Не хотел использовать детей как аргумент. Она посмотрела на него внимательнее. — Ты думал об этом. — Все последние дни. На столе лежала раскрытая книга страницами вниз. — Ты продолжаешь портить переплёты даже после смерти. — Книга ненастоящая. — Это не оправдание. — Ты только что сказала, что дом ненастоящий. — Достаточно настоящий, чтобы пользоваться закладкой. Гарри достал полоску пергамента и демонстративно вложил в книгу. — Довольна? — Нет. Но это начало. Он посмотрел на неё с привычным теплом. — Как прошёл вчерашний день? Гермиона опустила глаза. — Ты всё-таки спрашиваешь. — Хотела, чтобы спросил. — Не уверена. — Можешь не отвечать. — Мы говорили. О тебе, семье, о том, что могло быть. Гарри кивнул. — Он поцеловал меня. Рука Поттера замерла над чайником. — Понятно. — Это всё? — А что должен сказать? — Не знаю. — Я тоже. Он налил чай, но пальцы сжали ручку сильнее. — Мне больно, — произнёс Гарри после паузы. — Если это то, что тебе нужно знать. — Я не хотела причинять боль. — Но должна понимать, что она есть. Гермиона села. — Я ответила ему. Поттер занял место напротив. — Ты любишь его. — Да. — Всегда знал. — Это не делает легче. — Нет. — Почему не злишься? — Злюсь. — На меня? — На ситуацию. На себя. На него. Немного на тебя. Она подняла глаза. — За что? — За то, что часть тебя всегда оставалась возле двери, которую невозможно было открыть. Это несправедливо, я знаю. Но ты просила не быть великодушным. Гермиона провела пальцем по чашке. — Ты жалеешь, что женился на мне? Гарри посмотрел так резко, что она сразу поняла нелепость вопроса. — Нет. — Никогда? — Иногда жалел, что мы оба не проще. Что ты не оставляешь бумаги на работе. Что я не умею вовремя говорить о боли. Что мы называли детей так, будто намеренно хотели усложнить им жизнь. О браке — нет. — Даже зная, что часть меня принадлежала ему? — Ты не делилась на части. — Именно так я себя чувствовала. — А я — нет. Он наклонился вперёд. — Ты пришла ко мне целиком. Вместе с памятью, виной, злостью и любовью к Рону. Иногда было трудно. Но я не получал только удобную часть тебя. Она закрыла глаза. — Боялась, что предаю его. — Знаю. — Потом боялась предать Джинни. — Тоже знаю. — Теперь боюсь предать тебя. — Этого не избежать правильной формулировкой. После чая они вышли в сад. Гарри показывал не дом, а детали: яблоню, скамью, стол, где дети однажды устроили дуэль ложками, дорожку к морю. — Почему здесь море? — спросила Гермиона. — Парос. Она узнала цвет воды. — Там ты впервые спросила, счастлив ли я. — И заставила уточнить, именно ли счастлив, а не благодарен или спокоен. — Это разные вещи. — Знаю. — Ты был счастлив? — Да. — А потом? Гарри посмотрел на неё. — Большую часть времени. У нас было четверо детей, трудная работа и привычка спорить перед сном. Постоянное счастье выглядело бы подозрительно. Она улыбнулась. Некоторое время они сидели у воды. — Я всё ещё злюсь за диагноз, — сказала Гермиона. — Имеешь право. — Ты обещал рассказать детям на следующий день. — Да. — И умер. — Это не было запланировано. — Не шути. Гарри опустил взгляд. — Прости. — Ты опять решил за всех. — Да. — За меня. — Да. — Почему? Он долго молчал. — Потому что был напуган. Не хотел, чтобы дети считали дни. Хотел ещё одну годовщину, где мы просто семья. — Она всё равно стала последней. — Знаю. — Перестань. — Что ещё сказать? — Защищайся. Объясни, что поступил правильно. Заставь меня спорить. — Я поступил неправильно. Слёзы пришли неожиданно. — Ты обещал завтра. Гарри подошёл, но не коснулся. — Я сказала, что мне страшно. Это последнее, что ты услышал. — И не хотел бы другого. — Почему? — Потому что ты доверила мне правду. Она повернулась и ударила ладонью в его грудь. Не сильно. Потом ещё раз. — Ты не имел права. — Нет. — Ненавижу, когда соглашаешься. — Я тоже. На этот раз он обнял её. Гермиона сначала оставалась напряжённой, затем прижалась к мужу. — Я всё ещё злюсь. — Хорошо. — Это не прощение. — Не прошу. Позже они готовили ужин. Гарри поджёг лук. — У тебя пробная вечность, созданная из памяти, и ты всё равно не умеешь готовить. — Я был главой Мракоборческого управления, а не поваром. — Это не взаимоисключающие навыки. — Кикимер всегда готовил. — Кикимер умер задолго до нас. Серебряный поднос на столе звякнул. Гермиона посмотрела на него. — Не одушевляй предметы. — Я говорил о Кикимере. — Это ещё хуже. За ужином говорили о детях. О Джеймсе, унаследовавшем привычку спасать всех без разрешения. О Розмари, слишком похожей на мать в стремлении удержать семью. О Лили, воспринимавшей медицинские ограничения как личное оскорбление. Об Альбусе, нашедшем тихую жизнь вопреки громкой фамилии. — Я боялся за него больше остальных, — признался Гарри. — Потому что он похож на тебя. — Потому что знал цену чужих ожиданий. — Он справится. — Без нас? — Именно поэтому справится. Поттер посмотрел на неё. — Звучит обидно. — Звучит честно. — Ты используешь эту фразу, когда собираешься сказать неприятное. — Она удобная. Имя Тедди возникло само. — Он остался с детьми, — сказала Гермиона. — Знаю. — Ему семьдесят один. — Для меня он всё равно ребёнок. — Он возмущался. — Правильно. — Сказал, что ты был его. Гарри опустил голову. — Он тоже был моим. — Говорил ему? — Не так. — Почему? — Некоторые слова кажутся очевидными, пока не становится поздно. Гермиона коснулась его руки. — Он знал. Когда свет стал мягче, они вышли на крыльцо. — Ты уже знаешь? — спросил Гарри. — Нет. — Хорошо. — Почему? — Значит, день не был формальностью. — Ты хочешь, чтобы я выбрала Рона? — Нет. Ответ прозвучал сразу. — Я хочу тебя. Но не потому, что ты обязана продолжить наш брак после смерти. — Разве жизнь ничего не значит? — Значит всё. Но не должна становиться цепью. — Смог бы отпустить? Гарри посмотрел на море. — Нет. — Но? — Всё равно отпустил бы. — Это не одно и то же. — Поэтому и больно. Он взял её руку знакомым движением — не как в начале любви, а после десятилетий рядом. — Только не выбирай одиночество, чтобы наказать себя. И не выбирай меня из долга. — А если ошибусь? — Тогда это будет твоя ошибка. Не страха и не нашей прошлой жизни. — Очень утешительно. — Ты никогда не любила утешительную ложь. Перед завершением дня Гермиона спросила: — Чего хочешь ты? В зелёных глазах появилась боль, которую Гарри больше не скрывал. — Тебя.

***

День выбора. Решение не пришло. Гермиона ходила по гостиничному номеру, садилась, тут же вставала и пыталась разложить два пробных дня на факты. С Роном была любовь, не получившая возможности стать жизнью. Он оставался человеком, которого она знала и одновременно не знала. С Гарри существовало другое: узнавание, дом, дети, старость, гнев и прощение. Вейл появилась ближе к условному вечеру. — Я уйду одна, — сказала Гермиона. — Нет. — Вы не можете решать. — Не могу. Но могу сообщить, что сейчас это не выбор. — Почему? — Потому что вы произносите его каждый раз, когда устаете думать. — Я не могу выбрать так, чтобы никого не разрушить. — Не можете выбрать так, чтобы ничего не потерять. Это другое. Гермиона опустилась в кресло. — Хочу поговорить с ними ещё раз. — С кем первым? Ответ вырвался быстрее размышления. — С Гарри. — Почему? — Потому что с Роном будет труднее уйти. Вейл ничего не сказала, но её взгляд изменился. — Не делайте выводов. — Не делаю. — Делаете. — Господин Поттер ждёт в малом зале. Гарри стоял у окна. — Я решила уйти одна, — сказала Гермиона. — Нет. — Это не вопрос. — Знаю. — И не твоё решение. — Тоже знаю. — Тогда почему… — Потому что ты не хочешь быть одна. Хочешь избежать решения, в котором кто-то пострадает. — Разве это плохо? — Плохо, если называешь бегство честностью. Она сжала руки. — Мне страшно ошибиться. — Ошибись. — Что? — Если необходимо — ошибись. Но сама. Он подошёл ближе. — Не превращай одиночество в приговор только потому, что любила двоих по-разному. — А если выберу его? На лице Гарри ничего не изменилось, но голос стал тише. — Мне будет больно. — И всё? — Нет. Буду злиться. Возможно, долго. Буду думать, что нашей жизни оказалось недостаточно. — Гарри… — Ты хотела правду. — Но отпустишь? — Да. — Почему? — Потому что любовь не клетка. Даже когда хочется закрыть дверь. Он коснулся её щеки. — Не выбирай пустоту. Рон ждал возле бара. Увидев Гермиону, выпрямился. — Ну? — Я всё ещё не знаю. Он коротко рассмеялся без веселья. — Конечно. — Что это значит? — Ты ищешь ответ, при котором никто не останется с пустыми руками. — Гарри сказал почти то же. Лицо Рона изменилось. — Ты сначала была у него. — Да. — Почему? — Потому что решила. — И что он сказал? — Что отпустит, если выберу тебя. Уизли отвернулся. — Разумеется. — Не произноси таким тоном. — Каким? — Будто его готовность дать мне свободу — способ победить. — А разве нет? — Нет. Рон провёл ладонью по волосам. — Прости. Я не умею быть таким, как он. — Не нужно. — Нужно, если именно это заставляет смотреть в его сторону. — Я смотрю не поэтому. — Тогда почему? Она молчала. — Вот именно. Он подошёл ближе. — Я не стану говорить, что спокойно приму любой выбор. Не смогу. — Знаю. — Не уверен. В его голосе появилась напряжённая прямота. — Я ждал. Не сидел каждый день у двери, не представляй ничего красивого. Работал, злился, пытался перестать думать. Иногда был уверен, что ты придёшь и выберешь Гарри. Иногда надеялся, что незавершённость окажется сильнее. — Ты не должен быть незавершённым из-за меня. — Но был. — Рон… — Дай договорить. Я всю жизнь чувствовал себя вторым. После братьев. Рядом с Гарри. Иногда рядом с тобой — потому что ты всегда знала больше и заставляла видеть, кем я мог бы быть, если перестану бояться. — Я не считала тебя вторым. — Разумом понимаю. Но сейчас не хочу снова быть человеком, которого любят и всё равно не выбирают. — Ты давишь. — Да. Он не отвёл глаз. — Потому что не хочу быть великодушным. Не сейчас. — Это нечестно. — Возможно. — Ты хочешь, чтобы я решила из вины. — Нет. Хочу, чтобы перестала прикрывать страх рассуждениями. Он приблизился ещё на шаг. — Выбери меня. Не будь счастлива. Не сделай правильно. Просто — выбери меня. В этой просьбе было всё, что Гермиона любила и ненавидела в Роне: уязвимость, превращённая в требование; страх, спрятанный за упрямством; неспособность отказаться от последнего шанса. — А если не уверена? — Тогда никто не будет уверен за тебя. Рядом с Гарри Гермиона знала, кем была. Рядом с Роном оставался вопрос, сопровождавший её всю жизнь. Если закрыть эту дверь, вопрос не исчезнет. И именно страх вечной незавершённости подтолкнул сильнее любви. — Я выбираю тебя, — сказала она. Рон закрыл глаза. Ни улыбки, ни торжества. Только короткий выдох человека, получившего желаемое и сразу почувствовавшего тяжесть. — Хорошо. Вейл подошла с папкой. — Подтверждаете совместный переход? Гермиона услышала едва заметную паузу. Она могла остановиться. Не остановилась. — Подтверждаю.

***

Выбранная вечность. Сначала всё казалось правильным. Дом на склоне, ветер, озеро, шахматная доска, две чашки на столе. Рон открыл дверь, Гермиона вошла. Теперь место должно было стать их общим. Первые часы прошли спокойно. Они приготовили ужин. Рон действительно научился варить суп, хотя нарезал овощи кусками разного размера. Гермиона исправила. Он обвинил её в недоверии. Они сыграли в шахматы. Она проиграла дважды. — Ты отвлекаешься, — сказал Рон. — Думаю. — Именно. Через несколько ходов Гермиона вспомнила, как Гарри проиграл Альбусу и три дня утверждал, что позволил сыну победить. — Ты опять мысленно там, — произнёс Рон. — Где? — С ним. — Я вспомнила детей. — Я не спрашивал, о ком. Она отложила фигуру. — Не могу перестать помнить свою жизнь. — Не прошу. — Тогда почему каждое воспоминание звучит для тебя как предательство? — Потому что ты смотришь на меня и проверяешь. — Что? — Достаточно ли правильно себя чувствуешь. Достаточно ли счастлива. Не ошиблась ли. Гермиона замерла. — Мне нужно время. — У нас его сколько угодно. Но в его голосе не было терпения. Ночью они лежали рядом и не спали. — Это не похоже на то, что представляла, — сказала она. — Прошёл один день. — Здесь нет дней. — Тогда один условный день. — Рон… — Что? — Кого ты хотел получить? Он напрягся. — Тебя. — Меня нынешнюю? Или девушку, которую потерял? — Я ответил раньше. — Нет. Ты сказал, что хочешь настоящую меня. Но всё здесь устроено из несостоявшейся жизни. — Дом Гарри был устроен из вашей состоявшейся. — Да. — И показался правильным. — Потому что мы её прожили. Слова прозвучали слишком жёстко. Рон сел. — Значит, жалеешь. Гермиона тоже поднялась. — Пытаюсь понять. — Ты всегда пытаешься понять вместо того, чтобы чувствовать. — Потому что чувство привело меня сюда. Молчание стало ответом. Рон встал и подошёл к окну. — Я знал. — Что? — Что выбрала не меня. — Я назвала твоё имя. — Выбрала возможность. Хотела узнать, могла ли наша жизнь существовать. Решила, что вечность даст ответ. Гермиона закрыла глаза. — Возможно. — А я предупреждал. — Знаю. — Нет. Ты снова превратила меня в вопрос. — Не хотела. — Но сделала. В его голосе не было прежнего давления. Только боль. — Я не могу стать жизнью, которую у нас отняли. Не могу получить шестьдесят лет опыта, детей и привычек. Даже здесь. — Мне жаль. — Перестань извиняться за то, что жила. — Тогда за что? — За то, что выбрала меня из страха никогда не узнать. Гермиона посмотрела прямо. — Прости. Рон отвернулся. — Ты хочешь уйти. — Да. — Выбор окончательный. — Вейл сказала: по правилам. — Это означает окончательный. — Не обязательно. Он резко повернулся. — Уже ищешь лазейку? — Да. — Гермиона… — Я ошиблась. — Ты обещала выбрать по-настоящему. — Я выбрала страх. Он подошёл ближе. — И теперь я снова должен стать тем, от кого уходят? — Дело не в том, что ты хуже. — Не говори это. — Но правда. — Я не хочу правду, в которой ты возвращаешься к нему. Голос стал громче. — Один раз попросил выбрать меня. Ты выбрала. А теперь решила отменить всё, потому что ощущения не совпали с ожиданиями? — Я не могу остаться из-за обещания, данного неправильно. — Можешь хотя бы попробовать. — Уже пытаюсь. Ты сам видишь, во что это превращает нас. Он схватил её за руку. Не больно, но крепко. — Не уходи. Впервые это прозвучало не требованием. Мольбой. Гермиона замерла. Перед ней был тот мальчик, который всю жизнь боялся остаться позади. Не чудовище и не тюремщик. Просто Рон — раненый, упрямый, не умеющий отпустить последнюю возможность. Она накрыла его пальцы своей ладонью. — Я люблю тебя. — Недостаточно. — Не так, как нужно для этой дороги. Он зажмурился. — Ненавижу его. — Нет. — Иногда — да. — Я тоже иногда ненавидела Гарри. И тебя. Это не определяет любовь. — Очень удобная мысль. — И честная. Рон разжал пальцы и отступил. — Если открою дверь, уйдёшь к нему. — Да. — Даже не подумаешь? — Я думала всю жизнь. — И всё равно выбрала меня. — Потому что боялась оставить вопрос без ответа. Он усмехнулся без радости. — Теперь получила. — Да. — Какой? Гермиона подошла ближе. — Мы любили друг друга. Настояще. Могли построить жизнь или разрушить её через два года. Но вернуть несостоявшееся нельзя. А превращать его в вечность — значит снова оставить тебя незавершённым. Рон поднял глаза. — А если не отпущу? — Тогда останусь не потому, что выбрала. Потому что ты удержал. В его лице что-то изменилось. Рука медленно опустилась. — Не хочу быть клеткой. — Знаю. — Хотел минуту назад. — Хотел, чтобы тебя не оставили. — Это не оправдание. — Нет. Объяснение. За домом появилась дверь. Простая, тёмная, которой раньше не было. Рон заметил первым. — Похоже, система услышала. — Или Вейл. — Она мне не нравится. — В этом вы с Гарри удивительно единодушны. Он коротко рассмеялся. Смех сразу оборвался. Гермиона подошла к двери, но остановилась. — Не хочу уходить так. — А как? Она обняла его. Рон не ответил сразу. Потом крепко прижал к себе — восемнадцатилетний снаружи и бесконечно уставший внутри. — Ты не был вторым, — прошептала Гермиона. — Ты был первым человеком, с которым я захотела построить жизнь. Она не случилась, но не стала ложью. — А он? — Стал человеком, с которым я эту жизнь прожила. Рон закрыл глаза. — Ненавижу, что понимаю разницу. — Я тоже. Он отстранился. — Иди, пока снова не передумал. — Передумаешь? — Наверняка. — Очень зрелый ответ. — Мне восемнадцать. — Врёшь. — Только внешне. Он коснулся её щеки и поцеловал в лоб. — Не вырезай меня из себя, чтобы ему было легче. — Не стану. — И не говори Гарри, что я помог. — Почему? — Он станет невыносимо понимающим. — Он уже. — Тогда тем более. Она взялась за ручку. — Рон. — Что? — Я рада, что увидела тебя. Он кивнул. — Я тоже. Дверь открылась. На этот раз Рон не удержал.

***

Возвращение. За дверью оказался зал ожидания. Тот же бар, платформы, лестницы к отелю и табло с прибывающими поездами. Только за стойкой стоял не Рон. Гарри был в белой рубашке и тёмном жилете. На груди крепилась временная табличка сотрудника без указанной должности. Он протирал стакан, делая это так неумело, что рядом лежали два разбитых. Увидев Гермиону, Поттер замер. Ни облегчения, ни радости не появилось сразу. Только осторожность. — Ты пришла. — Да. — Значит, не выбрала его? Она остановилась перед стойкой. — Выбрала. Рука Гарри со стаканом медленно опустилась. — Понятно. — Я ошиблась. — Это другое. — Знаю. — Ты назвала его имя. Подтвердила переход. — Да. — А теперь вернулась. — Он меня отпустил. В зелёных глазах мелькнуло болезненное выражение. — Очень благородно. — Не сразу. — Это должно помочь? — Нет. Гарри вышел из-за стойки, но не приблизился. — Почему выбрала его? Солгать было невозможно. — Боялась навсегда потерять возможность узнать, кем мы могли стать. — То есть выбрала не Рона. — Он сказал то же. — И оказался прав. — Да. Поттер отвернулся. — А меня теперь выбираешь потому, что с нашей жизнью всё понятно? — Нет. — Тогда почему? Она подошла ближе. — Потому что рядом с тобой не пытаюсь вернуть прошлое. Хочу быть с тобой сейчас. — После того как попробовала другой вариант. — Да. — Это больно. — Я знаю. — Не говори моими словами. — Тогда скажи, что делать. Гарри посмотрел на неё. — Ничего. Дай мне позлиться. Гермиона кивнула. — Я не хочу быть удобным правильным выбором, — продолжил он. — Мужем, домом, детьми и шестьюдесятью шестью годами, к которым возвращаются после неудачной попытки. — Ты не удобный. — Сомнительный комплимент. — Я не возвращаюсь к прошлой жизни. Её больше нет. Дети выросли. Мы умерли. Я выбираю человека, который стоит передо мной и имеет право злиться. Он долго молчал. — Рона всё ещё любишь. — Да. — Будешь помнить. — Всегда. — Хорошо. — Хорошо? — Если бы пришла пустой, это была бы не ты. Она сделала ещё шаг. — Можешь не прощать сразу. — Спасибо за разрешение. — Гарри. На губах Поттера мелькнула усталая улыбка. — Я ждал. — Знал, что вернусь? — Нет. — Тогда зачем устроился сюда? Он посмотрел на жилет. — Срок закончился. Вейл сказала выбрать вечность. Я отказался. Потом Рон объяснил, как оформляется служебный статус. — Ты собирался ждать меня? — Не семьдесят один год. — Очень смешно. — Не пытался шутить. Гермиона коснулась его руки. — Прости. — Не сейчас. — Когда? — Когда перестану использовать боль как доказательство, что имею право тебя оттолкнуть. Она кивнула. Рядом появилась Вейл. — Госпожа Грейнджер, вы нарушили окончательный переход. — Решение было принято под влиянием страха незавершённости и не отражало свободного желания остаться. — Это не предусмотренное основание для отмены. — Значит, правила составлены плохо. — Я знала, что вы скажете. — Тогда зачем позволили двери появиться? Координатор поправила манжет. — Я не управляю дверями. — Но предполагали. — Возможно. Рон вошёл в зал через ту же дверь. На нём снова была форма бармена. Он выглядел уставшим, но спокойным. Гарри посмотрел на него. — Ты помог ей вернуться. — Не делай из этого событие. — Спасибо. — Уже поздно. Вейл раскрыла папку. — Поскольку первоначальная связь добровольно отказалась удерживать совместный переход, а второе связанное лицо не завершило выбор, существует возможность повторной регистрации. — Говорите проще, — потребовала Гермиона. — Вы можете выбрать снова. Оба. Вместе. Поттер посмотрел на неё. — Какую вечность? Гермиона перевела взгляд на выставочный зал. На дома, острова, реконструкции счастливых лет. Затем увидела павильон открытой дороги. — Не хочу возвращаться в копию нашего дома. — Я тоже. — И не хочу мира, построенного из доказательств, что наша жизнь была настоящей. — Она не нуждается в доказательствах. Рон стоял за стойкой, наблюдая за ними. — Открытая дорога? — спросил Гарри. — Никаких готовых ответов. — Звучит опасно. — Ты любишь опасные вещи. — А ты — ответы. — Значит, будет равновесие. Вейл протянула им два билета. Гермиона взяла свой, но прежде чем уйти, подошла к Рону. — А ты? Он посмотрел на платформы. — Закончу смену. — Потом? — Подам заявку на просмотр вечностей. — Для себя? — Постараюсь. — Это не обещание. — Ты всегда требуешь слишком много. — Именно поэтому ждал. Он улыбнулся. Не счастливо и не без боли. Но впервые улыбка не была обращена в прошлое. Гермиона обняла его ещё раз. Гарри подошёл после неё. Несколько секунд мужчины стояли друг напротив друга. — Прости, — сказал Поттер. — За что именно? — За всё, для чего не хватает одного разговора. Рон кивнул. — Тогда я тоже. Они обнялись неловко, резко, почти по-мальчишески. Уизли первым отстранился. — Идите, пока я не передумал насчёт обоих. — Очень гостеприимный бармен, — сказал Гарри. — Чаевых ты всё равно не оставил. Гермиона рассмеялась сквозь слёзы. … Вейл открыла проход к павильону. За ним не было ни дома, ни сада, ни озера. Только ровная дорога, уходящая туда, где свет не становился ни днём, ни вечером. По краям росла высокая трава, вдали мерцала вода. Воздух не принадлежал ни одному из миров, между которыми Гермиона выбирала. Она взяла Гарри за руку. — Так выглядит честность? — спросила тихо. — Похоже. — Ненавижу её. — Знаю. — Конечно. Они сделали несколько шагов. Гермиона оглянулась. В проёме всё ещё стоял Рон. Белая рубашка, тёмный жилет, юное лицо. Он поднял руку. Она ответила тем же. Проход закрылся. — Я не перестану помнить, — сказала женщина. — Не должна. — Иногда тебе будет мешать. Гарри подумал. — Возможно. Но это лучше, чем если бы ты пришла ко мне пустой. — Пустой? — Человек не становится чище только потому, что делает выбор. Становится целее, если перестаёт вырезать из себя правду. Они шли дальше. Не быстро и не торопясь к чему-то заранее понятному. Просто потому, что стоять больше не требовалось. Гермиона думала о детях, оставшихся жить. О Тедди, которому было семьдесят один и который всё равно оставался для Гарри мальчиком с меняющими цвет волосами. О Фреде и Джордже, живых, старых и наверняка возмущённых самим предположением о старости. О Роне, который впервые за семьдесят один год ждал не чужого прибытия, а собственного решения. Дорога не обещала простоты. Впереди не было готового дома, расставленной мебели и правильного варианта счастья. Только возможность строить дальше — уже без долга исправить прошлое и без требования забыть его. Теперь дорога уже не казалась пустой. Не потому, что впереди обязательно ждало что-то светлое и простое. Нет. Просто она перестала быть дорогой от потери. Она стала дорогой из правды. А этого оказалось достаточно.