Глава 3. Золотая клетка.

Гермиона давно перестала отличать день от ночи, сон от бодрствования. Она перестала пытаться считать секунды. В камере не было ничего, что могло бы стать ориентиромвремени: ни полоски света под дверью, ни смены температуры. Она просто существовала в этом вакууме, периодически проваливаясь в тяжёлую дремоту, из которой её выдёргивали кошмары.    Возвращаясь в сознание, легче не становилось. В темноте мерещились лица, отчего и так израненное сердце не могло найти спокойствие.    Руки давно освободили от пут, но она всё равно не пыталась подняться. Мизерная камера, в которой есть возможность разве что выпрямить ноги, сидя на холодной земле. Гермиона уже прощупала каждый миллиметр каменной стены в попытке найти хоть что-то. Она вставала, обходила периметр, дотрагиваясь до каждой выпирающей точки на стенах. Все выемки на металлической двери были изучены. И она снова садилась на холодную землю и ждала.    Лёжа на полу и свернувшись калачиком, Гермиона смотрела в пустоту. Только стены, только пол, только дверь, за которой иногда возникали звуки — чьи-то шаги, отдалённые голоса, — а потом снова всё замирало.   Тишина была густой, почти осязаемой. Она обволакивала, давила на барабанные перепонки, заставляла прислушиваться к собственному дыханию, к биению сердца, к тому, как кровь шумит в ушах. В этой тишине собственные мысли казались слишком громкими.   Гермиона закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на том, что было реальным. Стена за спиной — холодная, шершавая. Земля под боком — сырая, пахнущая плесенью. Собственное тело — уставшее, израненное, но живое.   Она начала перебирать в памяти настоящие воспоминания. Картинки складывались одна за другой, как кирпичики, и она держалась за них, не давая фальшивым образам, подсаженным Лордом, вытеснить правду.   Она не знала, сколько времени прошло, когда до её слуха донёсся звук. Сначала она подумала, что это очередной обман — слишком часто в последнее время её сознание играло с ней злые шутки. Но звук повторился: тихое, монотонное бормотание, доносящееся из-за двери.   Женский голос. Говорил сам с собой, не пытаясь скрыться, но и не обращаясь ни к кому конкретно.   — В моём-то доме… что за обращение с женщиной… разве я такому учила?   Она приподнялась на локтях, вглядываясь в темноту, но дверь оставалась глухой преградой.   — Кто здесь? — спросила она, и голос прозвучал чужим — хриплым, сорванным от долгого молчания.   Бормотание оборвалось. Несколько секунд тянулись, как резиновые, и Гермиона уже решила, что ошиблась, что это был лишь бред истощённого рассудка. Но потом голос раздался снова, ближе, мягче, почти заботливо:   — О, милая, мне так жаль… я не так воспитывала этого мальчишку.   Гермиона узнала в голосе Нарциссу Малфой. Красивую, высокую, статную женщину, которая всегда казалось отстранённой от войны. Словно в пик боевых действий её интересовало лишь то, чтобы сын был тепло одет.    Стальная женщина. Она не показывала эмоций, и это единственное, что помнила Гермиона.    Она хотела что-то спросить — о пленных, о том, что происходит в этом доме, — но слова рассыпались, не успев сложиться в предложение. Слишком много вопросов, слишком мало сил, чтобы задать их правильно.   Голос за дверью продолжал:   — Я не допущу, чтобы в моём доме люди сидели в клетках как дикие звери!   Шаги. Быстрые, нервные, удаляющиеся по коридору. И снова тишина — густая, давящая, полная.   Гермиона осталась сидеть, привалившись спиной к холодной стене, и долго смотрела на дверь. Она ждала, что голос вернётся, что кто-то придёт, что случится хоть что-то, что объяснит эту странную встречу. Но никто не пришёл.   Слова Нарциссы крутились в голове, не складываясь в понятную картину.   «Что это было?» — подумала Гермиона. — «Это реально?»   Она опустила голову на колени и закрыла глаза. Ждать. Только ждать.   Голос Нарциссы стал казаться ей чем-то нереальным, плодом воображения, который она сама себе внушила, чтобы не сойти с ума в одиночестве.   Гермиона вновь провалилась в дремоту.   Звук открывающейся двери прозвучал неожиданно, и свет, ворвавшийся в камеру, обжёг глаза. Гермиона зажмурилась, прикрывая лицо ладонью. Когда она опустила руку, на пороге стоял Эйвери. В руке он держал стеклянный графин.   Сейчас, когда свет падал на его лицо, она разглядела его впервые по-настоящему. Грубые черты, тяжёлая челюсть, густые брови, почти сросшиеся на переносице. Тонкие губы сложены в линию — ни намёка на ту жестокость, которую она привыкла видеть у Пожирателей, ни интереса, ни даже любопытства. Просто человек, давно переставший задавать вопросы.   Он шагнул внутрь, протягивая графин. И тогда Гермиона заметила его правую руку. На том месте, где должен был быть указательный палец, виднелся металлический имплант — тускло поблёскивающая имитация, грубо склёпанная, без попытки придать ей сходство с живой плотью. Стык металла и кожи был неровным, края рубцовой ткани выглядывали из-под манжеты, и вся конструкция смотрелась чужеродно, будто её приладили впопыхах, не заботясь об эстетике.   Гермиона взяла графин, стараясь не смотреть на эту руку дольше, чем требовалось. Пальцы сомкнулись вокруг прохладного стекла, и она отвела взгляд, сосредоточившись на содержимом. Она пыталась разглядеть оттенок воды, вынюхать нотки миндаля, сладости или химической горечи, которой отдавали яды.   — Если бы тебя хотели убить, — равнодушно произнёс Эйвери, не сводя с Гермионы глаз, — сделали бы это раньше.   Она подняла на него взгляд. Он смотрел на неё с той же пустотой, с какой смотрел бы на стену или на пустую тарелку. Просто ждал, когда она выпьет.   Кивок. Слова Эйвери были слишком просты, чтобы в них крылась ложь. Если бы её хотели убить, действительно сделали бы это раньше. Гермиона сделала глоток. Вода оказалась холодной и чистой. Гермиона ожидала, что сейчас её тело начнёт ломаться, руки выворачиваться в неестественные формы, но всё было…нормально. И она набросилась на графин,почти захлёбываясь, чувствуя, как жидкость скользит по пересохшему горлу, наполняя пустой желудок.    Всё это время Эйвери не сводил с неё глаз. Он покорно ждал, когда последняя капля воды растворится во рту у девушки.    — Собирайся, — бросил он, кивнув в сторону выхода. — Ты переезжаешь.   Гермиона поставила графин на земляной пол, поднимаясь и не задавая вопросов. Она поняла, что этот мужчина не даст ответы.Ноги затекли, и она покачнулась, но удержалась. Эйвери схватил её за предплечье — крепко, грубо, но без той жестокости, которую она ожидала, — и повёл к выходу.   Они поднялись по лестнице из подземелья. Каждый шаг давался ей тяжелее предыдущего, мышцы ныли от долгого бездействия. В холле она бросила взгляд на высокие окна — за ними было светло. День. Значит, она провела в камере не меньше суток, а может, и больше.   Эйвери вёл её знакомым маршрутом: мимо кабинета Драко, мимо небольшой гостиной, через камин которой ей Драко провёл её в змеиное логово. Гермиона напряглась, ожидая, что они вновь свернут туда, но Пожиратель прошёл мимо, увлекая её за собой в боковое крыло, которого она ещё не видела.   Коридор здесь был уже, чем в парадной части дома, стены облицованы тёмным деревом, пол застелен дорожками, приглушавшими шаги. Три двери, расположенные на равном расстоянии друг от друга. Эйвери остановился перед центральной.   Гермиона увидела руну, вырезанную в центре двери. Она узнала её не сразу — слишком давно не держала в руках ни одной книги по древней магии, но рисунок был знаком. Наутиз — руна принуждения, та, что сковывает волю, запирает пространство, не даёт пересечь невидимую границу. Она чувствовала, как от знака исходит вибрация — тупая, давящая, заставляющая сжаться что-то глубоко внутри, там, где жила её магия.   Эйвери открыл дверь и втолкнул её внутрь.   Комната, в которую она попала, была светлой. Настолько светлой, что Гермиона зажмурилась, привыкая к мягкому дневному сиянию, просачивающемуся сквозь плотные шторы. Когда глаза привыкли, она огляделась.   Стены выкрашены в небесно-голубой цвет, покрывало на кровати такого же оттенка, обивка стула у письменного стола — чуть темнее. Мебель из светлого дуба: кровать с невысокими балясинами, пустая тумба, шкаф, письменный стол у окна. Стены голы — ни картин, ни зеркал, ничего, что могло бы отразить её собственное лицо или дать пищу для глаз. Только хрустальная люстра под потолком переливалась редкими бликами, когда свет за окнами менял угол падения. Никакой вычурности.    Дверь за спиной закрылась, следом Гермиона услышала звук закрывающегося замка.    Вновь одиночество.    Гермиона подбежала к двери и рухнула на колени в желании рассмотреть в замочной скважине хоть что-то. Но, сидя перед сплошным полотном с бешено колотящимся сердцем, она тяжело выдохнула. Пальцы скользнули по двери, по месту, где должна быть замочная скважина. Гермиону вновь загнали в угол, лишая малейшего ощущения контроля над собственной жизнью.   Гермиона поднялась и медленно прошлась по комнате, касаясь пальцами каждой поверхности. Стул, стол, тумба. Шкаф открылся без скрипа. Внутри на деревянных вешалках виселичёрные, одинаковые, бесформенные платья из грубой ткани. Справа от входной двери располагалась ещё одна. За дверью оказалась небольшая ванная комната, облицованная светлой плиткой. Душевая кабина, рядом с которой стояла напольная вешалка с двумя белыми полотенцами. Правее — тумба с выдвижными ящиками, над которой висело овальное зеркало. Взглянув на своё отражение, Гермионе хотелось лишь закрыть глаза, надавив пальцами на веки, до жгучей боли, до появления белых пятен. Женщина, встретившая её в отражении, была Гермионе не знакома. Чужой человек с пустыми глазами.    Зачем её переселили?    Вопрос ворочался в голове, мешая сосредоточиться на чём-то ещё.    Нарцисса? Её голос за дверью, её странные слова о клетке — неужели она действительно добилась, чтобы пленницу перевели? Или это был план Драко? Ещё один шаг в игре, правила которой она не понимала?   Гермиона подошла к окну и отдёрнула штору. За стеклом — небо, ветви деревьев, небольшой пруд, рядом с которым располагалась длинная лавка. При дневном свете сад за окном выглядел почти мирным. Высокие деревья, подстриженные кусты, клумбы, которые давно никто не пропалывал, — запустение, присыпанное зеленью.   Она потянулась к ручке в надежде, что они не заколдованы, и тут же отдёрнула руку, обожжённая невидимым ледяным огнём. Боль обожгла пальцы, прокатилась по ладони, и Гермиона отступила на шаг, прижимая руку к груди.   Конечно. Клетка.   Она присмотрелась к откосам окна. По светлому дереву была вырезана тонкая вязь — руны, которые она узнала.    Альгиз в перевёрнутом положении — неприкосновенность, граница, которую нельзя пересечь.    Турисаз — сила, разрушающая любую попытку вторжения.    Иса — лёд, замораживающий, останавливающий любое движение.    Вспомнилась руна, высеченная на двери.    Всё вместе — блокировка магии, пространства, самой возможности побега.   А если они связаны с магией крови…   Даже если бы у неё была палочка, даже если бы она восстановила силы, она не смогла бы открыть это окно, не смогла бы покинуть комнату.   — Из одной клетки в другую, — прошептала она, отступая к кровати.   Она села на край кровати и провела ладонью по прохладному покрывалу. В камере она мечтала о чистой постели, о том, чтобы вытянуть ноги и не чувствовать, как холодная земля впивается в кожу. Но сейчас, сидя на мягком матрасе, в светлой, не наводящей ужас комнате, Гермиона не знала, сможет ли уснуть.   Она смотрела на окно, на руны, которые мерцали тусклым, едва заметным светом, и думала о том, что всё это значит. Малфои не были добрыми. Они не делали ничего без расчёта. Если её переселили, значит, это кому-то нужно.   Через пару, как казалось Гермионе, часов раздался стук. Не тот тяжёлый лязг, что в подземелье. Короткий, уверенный. Резко подскочив с кровати, на которую так и не решилась лечь, она подбежала к двери и прижалась к прохладному дереву ухом.    — Мисс Грейнджер, — раздался женский голос с лёгким акцентом, тянущим гласные. — Я могу войти?    Гермиона молчала, ожидая. Собеседник словно устал ждать изамок щёлкнул — сухо, коротко, как будто невидимый ключ повернулся в невидимой скважине. Дверь приоткрылась, и Гермиона отскочила назад, вглубь комнаты.   На пороге стояла женщина. Лет сорока, с русыми волосами, собранными в тугой пучок, с глубокими морщинами на лбу и зелёными глазами, в которых не было страха. На ней было чёрное платье — такое же, как те, что висели в шкафу.   — Меня зовут Елена, — прервала тишину женщина.   — Что происходит? — спросила Гермиона, не двигаясь с места.   — Предлагаю проветриться, — ответила Елена. — Прогуляемся во дворе?   Гермиона взглянула на окно, на руны, на небо за стеклом. Она не видела небо без преграды с того дня, когда её привезли в поместье. Даже в камере не было окон, а здесь — зачарованное стекло, блокирующее не только побег, но и сам воздух.   — Хорошо, — выдохнула Гермиона, анализируя услышанное.    Сейчас ей позволят покинуть стены дома. Возможно, если они отойдут подальше, Гермиона сможет сбежать. Ударить женщину по голове и рвануть со всех ног. Правда, у Гермионы нет палочки, что лишает её возможности трансгрессировать.    Елена всё это время стояла в дверном проёме, жадно изучая девушку. Её взгляд блуждал по лицу Гермионы, по одежде, в которой она стояла. Гермиона была одета всё в ту же одежду, в которой её схватили на складе. Грязная, изорванная, с запёкшейся кровью на рукаве рубашка в клетку, висевшаямешком и потерявшая форму. Чёрные джинсы приобрели потёртости коричневого и зелёного оттенков. Массивные ботинки сохранили воспоминания о боевых действиях прилипшей землёй к подошве. Гермиону выдернул из транса спокойный голос Елены:   — Не желаете переодеться? Ваша одежда…    Гермиона не стала дослушивать, отказываясь от лишних напоминаний о её положении, о новой метке в её сознании, которой её клеймили. Она рывком выдернула из шкафа платье и забежала в ванную комнату. Лишние мысли крутились на затворках сознания, и Гермиона тряхнула головой в попытке сохранить рассудок.    У неё есть шанс сбежать. Вот что важно.    Она переоделась молча, быстро. Ткань оказалась жёсткой, непривычной после когда-то мягкого свитера и джинсов. Платье скрывало очертания фигуры, делало её безликой, такой же, как другие женщины, которые, возможно, населяли этот дом.   — Готова, — сказала она, выйдя из ванной комнаты.   Елена кивнула и посторонилась, пропуская её в коридор. Гермиона перешагнула порог, чувствуя, как магия двери смыкается за спиной.   Они шли молча.    — Вы здесь работаете или… — спросила Гермиона, когда они миновали холл и вышли в боковой коридор, ведущий к застеклённой двери. Елена не позволила договорить.    — Да, — ответила Елена коротко, не оборачиваясь.   Елена остановилась, пропуская Гермиону вперёд, и только когда они оказались у выхода, тихо произнесла:   — У каждого свои причины быть здесь.   Она открыла дверь, и разговор оборвался.   Воздух ударил в лицо холодом и запахами, которых она не чувствовала, кажется, целую вечность. Сырая земля, сухая трава, сладковатый дух увядающих листьев — всё смешалось в один глоток, от которого перехватило дыхание. Гермиона шагнула на дорожку, вымощенную старым камнем, и замерла.   Сад, который она видела из окна, был куда больше, чем казалось. Высокие деревья, подстриженные когда-то, но теперь разросшиеся, тянули ветви к небу. Пруд в глубине блестел тусклым серебром, лавка у воды пустовала. Всё выглядело запущенным, но не мёртвым — природа брала своё там, где люди перестали следить.   — Мне нельзя заходить дальше? — спросила Гермиона, делая шаг к пруду.   — Держитесь в пределах видимости, — ответила Елена, оставаясь у двери. — Защита не пустит дальше ограды, даже если захотите.   Гермиона кивнула. Она прошла по дорожке, вдыхая полной грудью, чувствуя, как ветер трогает волосы, как солнце — настоящее, не зачарованное — греет лицо. Мысли, которые мучили её в комнате, не исчезли, но хотя бы дали возможность выдохнуть. Они ждали своего часа, а пока она просто шла, смотрела на воду, на деревья, на птиц, которые не боялись её приближения. Она села в центр деревянной лавки и откинула голову назад, позволяя себе разглядывать проплывающие мимо облака. Почему она не может так же? Просто проплыть мимо этого ада, вернуться к друзьям и наконец узнать, что они победили.    Мысли напомнили о возможном побеге. Гермиона оглянулась на поместье, на открытую дверь, около которой неподвижно наблюдала за ней Елена. Глаза устремились выше, на второй этаж дома. Ей показалось, что в отражении солнечных лучей мелькнула фигура. Кто-то ещё помимо Елены следил за ней. Гермиона подумала, что это мог бы быть Малфой.    Бездумно, не думая о последствиях, Гермиона вскочила со скамьи и побежала в сторону живой изгороди. Почему-то предостережение Елены не казалось достаточно убедительным, и Гермиона бежала со всех ног, перепрыгивая кусты и камни, приближаясь к ограде. Она остановилась лишь в паре метров, оборачиваясь на поместье. Фигура в окне уже растворилась, а Елена продолжала наблюдать за ней.    «Они не позволят мне уйти», — подумала Гермиона, не сводя взгляда с Елены.    Отчаяние окатило с головы до ног ледяной водой. Пронзительный крик вырвался из гортани, разрезая воздух.    Гермиона отдышалась и поплелась обратно.    Ещё будет время.   Когда она вернулась к двери, Елена уже открыла её, ожидая.   — Завтра в это же время, — сказала женщина.   Гермиона слегка улыбнулась. Впервые за последние дни она услышала что-то, хотя бы отдалённо похожее на обещание.    ***   Распорядок дня был вызубрен.    Утром, когда руны на окне начинали тускнеть, пропуская первый свет, на столе с лёгким хлопком материализовывался поднос: каша, хлеб, чашка травяного отвара. Мысль о том, что её кормят, как зверя в клетке, — приносят, ставят и уходят, — вызывала глухое раздражение, но она заставляла себя не думать об этом. Силы нужны были для другого.   После завтрака — ожидание. Часы тянулись медленно, и она заполняла их тем, чем могла. Сидела у окна, следя, как меняется свет за стеклом. Проходилась по комнате, касаясь стен, стола, шкафа, — каждый сантиметр был изучен, каждый угол осмотрен. Она пробовала сосредоточиться, вызвать хотя бы искру магии, но руны давили, гасили любую попытку, оставляя после себя только тупую пульсацию в висках.   В полдень снова появлялся поднос. Суп, кусок мяса, вода. Гермиона ела, не чувствуя вкуса, и думала о том, что происходит за этими стенами. Жив ли Рон? Удалось ли Невиллу вывести пленных? Или Драко солгал, и все, кого она пыталась спасти, мертвы?   Вопросы ворочались в голове, не находя ответа. Она пробовала строить догадки, анализировать каждое слово, сказанное Драко на складе и в кабинете, но память подводила, подсовывая картинки, подсаженные Волдемортом. Тела, кровь, пустые глаза. Она отгоняла их, возвращалась к настоящему, к стенам, к окну, к рунам, которые мерцали ровным, неживым светом.   Ближе к вечеру раздавался стук. Короткий, условный. Гермиона подходила к двери и ждала, пока замок щёлкнет снаружи, выпуская её в коридор. Елена уже ждала — каждый день в одно и то же время, когда солнце начинало клониться к закату.   Прогулка стала единственным событием, ради которого стоило ждать. Гермиона выходила во двор, шла к пруду, сидела на лавке и смотрела на воду, на облака, на то, как покачиваются деревья под напором прохладного ветра. Елена оставалась у двери, не мешая, не наблюдая слишком пристально, но и не оставляя надежды на побег. Они почти не разговаривали. Гермиона пробовала задавать вопросы — о доме, о том, кто ещё здесь живёт, о Драко, — но Елена отвечала односложно или вовсе молчала.   На третий день, когда они возвращались в комнату, Гермиона остановилась у двери.   — Елена, — осторожно проговорила Гермиона, привлекая внимание женщины. Гермиона запнулась, не зная, как сформулировать просьбу, чтобы она не звучала жалкой. — Мне нужно чем-то занять голову. Может, есть возможность дать мне какие-нибудь книги?   Елена молчала так долго, что Гермиона уже пожалела о сказанном, но женщина лишь легко кивнула и, дождавшись, пока Гермиона переступит порог, закрыла дверь. Магия замка щёлкнула.   Гермиона осталась одна, прислонившись спиной к двери, которая не подчинялась ей. Просить книги, принадлежащие Драко Малфою — это было унизительно. Но пустота, которая разрасталась в голове, когда она сидела у окна, глядя на облака, была страшнее унижения.   Утром пятого дня, когда раздался щелчок появившегося подноса с завтраком, Гермиона заметила на столе стопку книг. Не те, что она выбрала бы сама, — старые тома по истории магии, несколько учебников по травологии, потрёпанный сборник магловских сказок. Но они были. Она подошла, провела пальцами по корешкам, и вдруг поняла, что руки дрожат.   Она села на пол у окна, открыла первую попавшуюся книгу и начала читать, впитывая буквы, слова, предложения, как иссохшая земля впитывает воду. И впервые за эту неделю ей стало легче дышать.   Вечером, когда дверь открылась, приглашая покинуть свою золотую клетку, Гермиона вышла в коридор и тихо сказала:   — Спасибо.   Елена ничего не ответила, но понимающе улыбнулась.   Они гуляли каждый день. Гермиона не видела Драко. Ни в коридорах, ни во дворе, ни в те редкие минуты, когда дверь её комнаты открывалась, впуская Елену. Его присутствие чувствовалось только в мелочах: в книгах, которые появлялись на столе каждое утро, в том, что поднос с едой приходил вовремя, в том, что Елена исправно появлялась в тот час, когда солнце начинало клониться к закату.   Она думала о нём реже, чем ожидала. Война, друзья, собственное будущее занимали мысли плотнее, чем образ холодного генерала, который держал её здесь, в этой позолоченной клетке. Но иногда, когда она сидела на лавке у пруда, глядя на воду, в голову приходил вопрос: зачем он это делает?   Не пытки. Не допросы. Книги, прогулки, комната, в которой можно спать не на земле. Всё это не вязалось с образом Пожирателя смерти, приближённого к Волдеморту. И чем дольше длилась эта странная передышка, тем отчётливее Гермиона понимала, что это лишь инструмент для её поломки. Этого ведь хотел Волдеморт? Сломать веру в то, за что она борется.    Вечер седьмого дня она встретила у окна.   Ужин давно закончился — поднос исчез с тем же щелчком, как и появился, оставив после себя только чистый стол и лёгкий запах травяного отвара. Гермиона сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела, как солнце садится за деревьями, окрашивая небо в багряные тона. На коленях лежала раскрытая книга — сборник магловских сказок, который она просмотрела уже трижды, но всё равно возвращалась к нему, потому что строки успокаивали, давали иллюзию нормальности.   За окном темнело. Руны на откосах начинали светиться ярче, подпитываясь наступившей ночью. Сегодня Елена не пришла. Может быть, у женщины был выходной. Или что-то изменилось в распорядке.   Она уже собиралась слезть с подоконника, когда в дверь постучали.   Стук был не таким, как у Елены. Тише, неувереннее, с длинной паузой между первым и вторым ударом. Гермиона замерла, прислушиваясь.    — К вам можно? — Голос был тихим, вежливым, с той особой интонацией, которую она уже слышала однажды — в камере, когда Нарцисса говорила сама с собой.   Гермиона соскользнула с подоконника и подошла к двери. Остановилась в шаге, не решаясь приблизиться. Замок щёлкнет сам, когда та, кто стоит снаружи, пожелает войти.    — Можно? — повторил голос, и в нём послышалась лёгкая растерянность, будто женщина не понимала, почему дверь не открывается.   — Войдите, — сказала Гермиона, хотя знала, что от её слов ничего не зависит.   Секунда — и замок щёлкнул. Дверь приоткрылась, и в комнату, слегка покачиваясь, вошла Нарцисса Малфой.   Она была одета безупречно: тёмно-синее платье, серебряная брошь у ворота, волосы уложены в высокую причёску. Ни следа того безумия, которое Гермиона слышала в её голосе неделю назад. Нарцисса выглядела так, как должна выглядеть хозяйка Малфой-мэнора — статная, холодная, величественная.   Но глаза выдали её. В них было что-то отсутствующее, какая-то внутренняя пустота, которую невозможно было скрыть за вежливой улыбкой.   — Добрый вечер, мисс Грейнджер, — произнесла Нарцисса. — Простите моего сына за эту… бесцеремонность. Я его не так воспитывала.   Она сделала шаг в комнату и огляделась с тем видом, с каким хозяйка осматривает гостевую спальню, проверяя, всё ли в порядке. Взгляд её скользнул по столу, где лежали книги, по кровати, застеленной покрывалом, по окну, где уже сгустились сумерки.   — Какая прелестная комната, — сказала она практически нежно. — Вы не находите?   Гермиона не ответила. Она смотрела на Нарциссу, пытаясь понять, что происходит. Женщина прошла к кровати, села на край и похлопала по покрывалу, приглашая Гермиону сесть рядом. Та подчинилась, не понимая цель визита.    — Она прекрасна, — продолжила Нарцисса, проведя ладонью по покрывалу. — Спать на такой кровати… мечта! И почему же Драко решил, что на земле удобнее?   Она улыбнулась — странной, перетянутой улыбкой, которая не касалась глаз. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается.   — Вы здесь живёте? — спросила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В поместье?   Нарцисса повернулась к ней, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то осмысленное, почти живое. Но тут же исчезло.   — Где — здесь? — переспросила она, и её голос резко изменился — стал растерянным, детским. — А где я?   Гермиона замерла. Она видела, как Нарцисса моргает, как её пальцы начинают теребить край покрывала, как по лицу пробегает тень. А потом женщина выпрямилась, улыбнулась снова — той же пустой, вежливой улыбкой — и сказала:   — Мисс Грейнджер, здравствуйте!   Голос стал выше, почти радостным, и в этой радости было что-то до боли неправильное. Гермиона вспомнила, как в камере, за металлической дверью, этот же голос бормотал о том, что она не так воспитывала мальчишку, о том, что клетка — не место для человека. Теперь женщина сидела перед ней, улыбалась, и в её глазах не было ни следа того возмущения.   Нарцисса встала и подошла к окну, отодвигая штору. За стеклом уже сгустилась тьма, и только руны мерцали тусклым, ровным светом, отражаясь в её бледном лице.   — Милая, — сказала она, не оборачиваясь, — пожалуйста, хорошо питайтесь.   Слова прозвучали в пустоту. Гермиона не знала, что ответить. Она поняла, что бесполезно задавать вопросы, что эта женщина — или то, что от неё осталось, — живёт в другом мире, где время идёт вспять, где сын ещё ребёнок, а война не успела уничтожить всё, что она любила.   Дверь открылась без стука.   Драко стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на мать. На нём была чёрная водолазка, брюки, на пальце — фамильный перстень. Волосы чуть растрёпаны, лицо спокойное, почти расслабленное. Только глаза — серые, холодные, бездонные — выдавали напряжение.    — Мам, — сказал он негромко.   Нарцисса обернулась, и её лицо озарилось улыбкой. Настоящей, тёплой, какой Гермиона никогда у неё не видела.   — Драко, милый, — произнесла она, протягивая к нему руки.   Он вошёл в комнату, взял её за локоть, мягко, но настойчиво разворачивая к выходу.   — Пойдём, я тебя провожу.   — Я навещу вас снова, мисс Грейнджер, — бросила Нарцисса через плечо, послушно ступая рядом с сыном. — Обязательно навещу. Вы такая бледная, вам нужно больше гулять. Я скажу Драко, чтобы он…   — Мам, — перебил он тихо. — Пойдём.   Он не взглянул на Гермиону. Ни одного слова, ни одного жеста. Только рука, лежащая на локте матери, чуть сжалась, когда та замешкалась у порога, оглядываясь на комнату.   — Книги, — сказала Нарцисса, будто вспомнив что-то важное. — Вы любите книги, да, мисс Грейнджер? Я тоже любила. Драко, ты принёс ей книги?   — Принёс, мам.   — Как же чудесно!   Они вышли. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.   Гермиона осталась сидеть на краю кровати, глядя на закрытую дверь. Тишина, наступившая после ухода Малфоев, была другой — не такой густой, как в камере, не такой настороженной, как на прогулках с Еленой. В ней слышалось эхо чужой боли.   Она долго не двигалась, перебирая в голове услышанное. Нарцисса — не безумна в том смысле, в каком Гермиона представляла. Её разум ускользал, но в нём оставались островки ясности, которые вспыхивали и гасли, как свечи на ветру. И Драко знал это. Знал — и приходил за ней, когда она терялась, уводил обратно, в ту часть дома, где она была в безопасности.   «Вот оно, его слабое место».   Она думала об этом, ложась в постель, когда за окном уже окончательно стемнело, а руны разгорелись ярче, заполняя комнату призрачным, мертвенным светом. Она думала об этом, проваливаясь в тяжёлый, липкий сон, и даже во сне не могла избавиться от этого образа: Драко Малфой, который держит мать за руку, уводит её прочь, и в лице его нет ни холода, ни высокомерия — только усталость и глаза, которые она уже видела в отражении зеркала. Пустота.    Ночь встретила Гермиону очередным кошмаром.   Ей снова приснилось Министерство.   Чёрный каменный пол, высокие своды, теряющиеся во тьме. Тела. Много тел. Она лежала среди них, не в силах подняться, и смотрела, как из темноты выходит Драко, и от выражения его лица хотелось закрыть лицо руками. Гермиона опустила взгляд, туда, куда уставился Драко. На полу, в луже крови, лежала Нарцисса.   Он опустился на колени и склонился над телом матери, и Гермиона услышала сдавленное рыдание. Драко кричал, захлёбываясь собственными слезами, сжимая руку Нарциссы.   Она проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле, а простыня под спиной промокла от пота. В комнате было темно, только руны мерцали на окне, отбрасывая на стены причудливые тени. В ушах ещё пульсировал крик Драко.    Гермиона села, обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в темноту. Кошмар был не тем, что подсадил Волдеморт. Этот — её собственный. Она поняла, что испугалась не за себя. Она испугалась за человека, которого должна была ненавидеть.   Снаружи начинало светать.