Часть 1

Варяги поставили свой городок у нашей деревни много лет назад. Я тогда еще девчонкой босоногой в рубашке по двору бегала, поневы не носила. Отец был доволен — под таким крылом не нужно было бояться лихих разбойников ни с моря, ни с чужого края леса. Я мало о них думала тогда: какое дело девчонке до суровых воинов за бревенчатой стеной крепости? Думать пришлось позже. В тот год я уже надела поневу, начала невеститься. Я знала, что хороша, о том мне говорили мать, отец, парни с соседних дворов да отражение в медной пластине, что о прошлом лете на торгу взял отец. Подружки порой с завистью смотрели. В первый же год мне приглянулся паренек-корел. Звали его Койву. Он был высок и гибок, а зеленые глаза смотрели на меня так, что сердечишко в груди скакало, что улепетывающий заяц на летней охоте. Я тоже была ему люба. И как знать, может, в первый же год мужатой стала бы, и все иначе сложилось. Но только нити судьбы по-другому спрядены были. У отца было трое сыновей да одна я, дочка. Как-то я зашла в избу после вечерних посиделок, щеки малиной горели, а в груди сладко пело. Койву довел меня до плетня, тянулся поцеловать в губы. Я подставила ему круглую щеку и, рассмеявшись, улизнула в дом. А в сенях меня ждал отец. — Вот что, Голуба. Гулять гуляй, но чтобы с парнями об руку я тебя не видел. — Но почему, батюшка? — Не ровня они тебе. Я старейшина, ты дочь моя, и жениха я тебе хочу под стать. Я зло рассмеялась: — Неужто в стольную Ладогу, к князю сватать повезешь? — Зачем нам Ладога, Голуба? Пусть не князь, но у нас тут по соседству славный вождь сидит. И все бобылем ходит. Ты девка видная, на заглядение всем. Неужто Мстивой Ломаный не посмотрит? Варяг… Он и впрямь был славным вождем, справедливым. И могучим воином. И серые глаза его смотрели так, что у любой девки сердце ухнет, если на нее решил глянуть. А еще он был почти вдвое старше меня и сквозь девок смотрел так, как смотрят сквозь утренний туман над рекой — красиво, но сердце не согревает. — Батюшка, но Койву, он сказал, что по осени сватов пришлет. — Нашла тоже, на кого смотреть. Ты мое слово слышала, Голуба. С парнями чтоб не видел тебя, а вот к варягу поближе держись, на посиделках рядом садись. Койву и правда по осени прислал сватов. Я видела с крыльца дома, как они шумным поездом заходили в дом Любавы. Она моей подружкой была. С тех пор так и повелось — на посиделках я всегда садилась подле Мстивоя Ломаного. Улыбалась ему ярче всех, подносила пряники да кисель. Он смотрел на меня тепло. На дитя так смотрят неразумное. Хорош был воевода. Только сердце мое от него не пускалось зайцем вскач, покрывалось осенним инеем. С таким рядом почетно ходить будет, за его спиной надежно. Только он едва ли заметит девку, меня или другую какую. А потом появилась одна. Пришла с побратимом облезлой волчицей из леса в морозный зимний день. Побратим у нее хорош был: смешливые голубые глаза и веское золото кудрей. Может, этим золотом он к себе сестрицу вождя и прилепил, не знаю. Другое знаю точно: на эту чужую и злую девку воевода не смотрел как на пустое место. Он вообще не смотрел на нее, когда думал, что кто-то глядит в их сторону. Но искоса я ловила короткие взгляды, наполненные тоской и жаром. — Он не посмотрит на меня, батюшка. Дозволь, оставлю это. — Старайся лучше, Голуба. Ему нет здесь другой подстать, неужто ты, первая девка на деревне, не знаешь, как мужика окрутить? Отец злился. Он, наверное, всем уже сказал, что породнится с варягом. Я только вернулась от Любавы, когда Зимка пришла за киселем. У старой подруги уже рубаха топорщилась, к весне родит второго. Койву смотрел на нее ласково, берег от работы. Был бы он таким со мной — не знаю. И такая обида меня взяла, такая злость. Я ужом верчусь, жизни своей не знаю, а воеводе не нужна. А эта тощая и колючая девка только пришла в крепость как ледок в его серых глазах подтаял. Тут и подруженьки подоспели, они давно шипели в сторону Зимки, и погромче меня. У каждой за высоким забралом был кметь по сердцу. Каждой не любо было видеть среди них девку в портах. Мы подрались. Обычное дело для деревенских, если парня не поделят. На душе хоть каплю, а легче стало. Только когда Славомир повел девку-отрока в крепость, внутри снова всколыхнулось горькое — и он туда же. Мне не нужен был брат вождя, и сам вождь не нужен. Но горечь внутри разливалась. По весне за рекой Сувяр, в дальнем селении, издохла корова. Потом ближе, потом в нашей деревне. Бабы шептались: не иначе коровья смерть пришла. Гонять скотиньи хвори в этом году наряжали меня. Я старалась, только, видать, и тут нехороша оказалась. Мы вышивали в светелке, когда подружка тихо сказала: — А может, и не сама хворь пришла, может, эта в портах не только чужих женихов окручивать горазда, но и ворожит? Подружки у меня были хорошие, за меня им тоже было обидно. Тогда и зашипело внутри что-то, и я громким голосом, громче, чем следовало, вымолвила: — А может, и Зимка! Я видала, как она по лесам ходит, травы собирает. А через седмицу корова за Сувяр-рекой и подохла. На пороге горницы стоял отец. Старейшина Третьяк покивал головой да вышел из дома. На другую ночь бабы собрались гнать Коровью смерть. Я заперла охотничьих лаек братьев во дворе, но одной не доискалась. Ходила меж дворов до ночи, но глупый пес тянулся к другому концу деревни за течной сукой и ко мне не вышел. Утром бабы сказывали, что гнали его до самой крепости, видать, в него хвороба и спряталась. Я не плакала. По крайней мере, того никто не видел. На другой день батюшка не спросил меня, хочу ли я идти с толпой в крепость, просто бросил мне суконную свиту и сказал: — Одевайся! Для тебя стараюсь, девка. Пальцы плохо слушались, я понимала, зачем мы идем. И когда чужие руки выталкивали меня вперед толпы, под самые глаза воеводы, тоже понимала, откуда пошла молва, что я-де клевещу злее всех. Когда за чужую девку на суд водой вышла сестра воеводы, стало ясно — ошибся батюшка. За такое вождь не простит, и меня тоже. Стаскивать одежду под чужими взглядами было стыдно: кто-то смотрел сально, кто-то зло. Не отмоюсь теперь от шуточек, что у каждого кметя наготове. Подбородок я старалась держать высоко и смотреть поверх всех. Негоже дочери старейшины свой страх показывать. Вода в проруби враз вышибла дух, кожа стала покрываться мурашкам, что у гуся, идущего по осени в ощип. Я была крепкой девкой, и работу знала, и белье в проруби по морозу полоскать приходилось не единожды. Сестра воеводы едва не прозрачной была, как былинка на ветру. Кожа ее синела стремительно, но упрямства хватит еще надолго. Не простит вождь, коли с сестрой что приключится. Ни меня, ни батюшку, ни весь род. Собрав последнее мужество, я закрыла глаза, втянула сквозь зубы морозный воздух и заголосила так, что сама вздрогнула: — Ничего я не знаю, ничего! Велету из проруби Мстивой Ломанный выхватил так скоро, что я моргнуть не успела. Ко мне так не спешили. У меня не было воинской кольчуги, чтоб защитить тело от злого удара. Но были вышитые рубахи, нарядные бусы и цветные ленты. Я наряжалась как на свадьбу на каждый танок и посиделки. Отец одобрительно кивал головой, добавлял: — Ласковей на него гляди, ближе садись. Я молчала. Молчала, чтобы не сказать поперек чего-нибудь дерзкого. Ведь сказать-то скажешь, а как пойти против отца? Девки шептались потом: как с гуся вода. Так-то оно так, да не совсем. Мне стыдиться было нечего, но в их глазах я была той, кто лживые наветы распускал. Кривые взгляды да лживые шепотки отлетали от моих нарядов, как стрелы от доброго щита кметей. Я улыбалась ярче, глядела ласковей да вела танок ближе к воеводе. Он на меня не смотрел, но грусти от того я не чувствовала. На купальскую ночь меня нарядили пуще прежнего, купали в реке во славу Даждьбога. Батюшка скатил горящее колесо с горки, рука об руку с воеводой. Колесо шло ровно, ярко горел молодой огонь. Парни с девками, взявшись за руки, прыгали через веселое пламя, смеялись и уходили в ночь. Кто клясться в любви у ракит, а кто — и летнюю травушку мять. То купальская ночь, в нее никто не осудит. На меня многие смотрели, пришлые ребята даже несмело протягивали руку, кивая на костер. Я улыбалась и качала головой. Небось думали: больно гордая, но меня крепко держало отцовское слово — либо варяг, либо никто. На мгновение мне подумалось: а что будет, если суровый воевода взовьется на быстрые ноги, протянет мне мозолистую руку, увлекая к костру? Честь будет, почет, девки обзавидуются, а батюшка Третьяк, наконец, похвалит. А со мной что будет? Внутри что-то заплакало. Я дернула головой так, что нарядные бусы звякнули, и ушла к плясавшим на краю поляны. Хватит с меня на сегодня водить круги возле сероглазого варяга. Я слышала потом, как горько вскрикнула сестра вождя, а повернувшись, разглядела в отблесках праздничного костра, как Зимка жестко отходила побратима. Не в дружеской сшибке, а зло, по-воински. И как Мстивой Ломанный встал между сестрой и ползущим по углям Яруном. Дурак парень. И пиво хмельное. Да и девка больно гордая. Когда в крепость пришла ладья Белозерского воеводы Вольгаста, вся деревня любопытничала. Подружки ходили вокруг пришлых мужей, улыбались, и щеки их цвели такой яркой краской, что маковый цвет застыдился бы. Я тоже ходила смотреть. Брат воеводы был под стать ему и не впервой гостил в Нета-Дуне. Только на девок глядел ласковее, но все равно лежали на дне его глаз тлеющие угли пепелища, те же, что у Мстивоя. Но не подернутые коркой льда. Возвращавшуюся из похода дружину всегда выходили встречать на берег толпой. Я стояла в стороне, смотрела, как варяг, перемахнув через борт корабля, не дожидаясь, когда перекинут всходни, шел, улыбаясь, к брату. Он редко улыбался, глядеть было радостно даже мне. С корабля на меня смотрели. Зимка неотрывно следила за воеводой, иногда бросая взгляд на меня, и нянчила на груди раненую руку. Не место девке среди воинов… А за спиной ее возвышался незнакомый парень, великаном смотрелся даже среди матерых кметей — ростом был почти с воеводу. Он смотрел на меня не отрываясь, и взгляд был, как у кота на сметану. Я знала этот взгляд. На другой день отец послал меня в крепость, вроде и по делу, но и помелькать перед вождем. Незнакомый великан подошел ко мне почти сразу, увидев во дворе. Он был красивый, гордой мужской красотой, и сам знал это. — Меня Некрасом кличут, а как тебя звать, красавица? Я прыснула со смеху. Мне вдруг подумалось, что мы похожи: я привыкла знать свою красоту и парней, что вьются вокруг. Он привык, что стоит только улыбнуться девке, как она пойдет за ним. Я не пойду. Отвернувшись, ответила: — Люди Голубой зовут, да не всем отзываюсь. Великан сделал шаг и встал снова передо мной, белозубо улыбаясь. Глаза у него были серые, как у воеводы. Но не холодные, с желтым, огненным ободком у самого зрачка. — Хороша ты, Голуба, — начал он, да я не дала закончить: — Сама-то знаю, Некрас. Я ушла к воротам с гордо поднятой головой, а у самой стены обернулась. Парень смотрел на меня, и глаза были голодные. Скоро подружки уболтали меня собрать танок. Я водила хвост из пригожих девок, плетя затейливое кружево, уж что умела хорошо, то умела. Парни смотрели на нас, подмигивали. Отец кивал на сидящего в стороне у сосны воеводу: — Ближе веди, чего зря красуешься. Я злилась до жгучих слез, но вела девок в сторону варяга. Когда мы закончили пляску, ко мне не торопясь подошел Некрас и глядел так же, как во дворе. Склонился низко, прошептал на самое ухо: — Не надоело тебе, девка, кружить перед тем, кто даже не смотрит? Я вскинулась. Надоело, но не потому, как думал пригожий парень. — Пошли, я покажу тебе, как пляшут в моем краю. И он протянул мне ладонь, большую — моя спрячется в ней целиком. Я кинула взгляд в сторону воеводы — подле него стоял отец. Он не похвалит. Но мочи не было больше ходить подле варяга, веселые дудки звали в пляс, а горячие глаза молодца манили вложить руку в протянутую ладонь. Его пальцы оказались горячими, а на душе вдруг стало легко и бесстрашно, так, что я звонко рассмеялась. Запыхавшиеся после пляски, мы остановились возле сосны. Я клонила голову на плечо Некраса, и мне было хорошо, когда он вдруг повернулся к Мстивою: — Взял бы ты, что ли, меня в поход, воевода. Скучно тут, на берегу. — Тебя? — сказал воевода медленно. — Ты не мой человек… Весёлый Некрас и не подумал смутиться: — Я служил вождям, которые мне нравились… а ты мне по нраву, Мстивой Ломаный. Вождь спокойно ответил: — Зато ты мне не очень. Парень только оскалился в улыбке, но я почувствовала, как дрогнула его грудь. Мы долго еще плясали, все дальше уходя от поляны и полыхающего на ней костра. Когда он принялся меня целовать, прижав к дереву, я и не думала противиться. Он мне нравился, этот гордый, знавший себе цену великан. А когда его руки опускали мою спину на покрывшуюся ночной росой траву, уже мало что понимала, так было сладко и хорошо. Кровь в голове гудела, словно я хлебнула не в меру хмельного меда. Меня целовали и раньше, но так никогда. Обнимали и другие парни, но ни одному не хотелось тянуться навстречу. Разве что к Койву, когда-то давно. Да и то не так. До самого конца я не опамятовалась, помыслила только, что от таких поцелуев, пожалуй, останутся синяки на шее. Но в ответ я целовала Некраса не мягче. Когда он, сыто поцеловав, опустил подол моей вышитой рубахи, я положила голову ему на плечо и заснула. А проснуться довелось от холода и щебета птиц в туманном утреннем лесу. Одной. И тогда наконец прояснившаяся голова стала легкой, а в груди тяжелым камнем тянули страх и вина. Я поняла, что совершила. Из леса я выбежала прямо под ноги серебряному жеребцу воеводы, вскрикнула, оскользнувшись, и упала на мокрую от росы и тумана землю, больно зашибив коленки и уткнувшись варягу прямо в ноги, ухватившись за сапоги. Слезы сами бежали из глаз. Я пыталась гнать их гордостью, да куда там. Мстивой наклонился, поставил меня на ноги, обнял, гладя по волосам. От того реветь захотелось еще пуще. Умеет, оказывается, и нежным быть, да что уж теперь… Он поднял меня в седло, усадив впереди себя, укутал в плащ и повез к деревне. Я затихла, смирившись. Что теперь будет, не думала. В моем дворе он спешился, спустил меня с седла и на глазах у матери с отцом снял с руки богато украшенное серебряное обручье, надел на рукав моей перепачканной в траве рубахи. Батюшка довольно крякнул в бороду: ему и этого доставало, чтобы быть довольным — хоть так, а породнился с варягом. Злость и остатки гордости вскричали во мне: — То не… — начала было я, да сбилась, поймав суровый взгляд покачавшего головой воеводы. Он только что перед всем двором да острыми глазами соседок признал, что обнимал меня ночью и целовал до синяков. Ему не нужна была моя правда. И я смолчала, ушла в избу, едва удержавшись на дрожащих ногах. Мать только покачала головой, батюшка ничего не сказал мне. Потом только, через день, бросил: — Коли дитя будет, он его уже перед всей деревней признал. Должно быть, отцу хотелось, чтобы так и вышло. Крепко его тогда приложил воевода. Я сама не видала, но уж нашлись рассказчики. Почти седмицу еще Некрас ходил, пошатываясь, боясь вздохнуть полной грудью, но мне до того дела не было. Я не глядела на него. Почти. А он глядел. Подошел раз, нагло улыбнувшись, встал рядом и негромко сказал: — Неужто не полюбился, Голуба? Не ласково глядишь. Мне хотелось огреть его коромыслом, на котором висели пустые еще пока кадки. Но ответствовала лишь: — А чего мне на тебя глядеть? Зачем мне чужак безродный, у которого тут ни двора, ни места в дружине? И поправила на запястье серебряное обручье. Оно велико мне было почти в два раза и поначалу едва не жгло руку. Отец не велел снимать, подвязал веревочкой, чтобы не потеряла. Видать, я задела Некраса: он не ответил, посмотрел злым и каким-то растерянным взглядом. В груди стало чуть теплее. На следующий день парни собрались на берегу, глядя, как ладья готовится отчалить в новый поход. Был там и Некрас. И я стояла в стороне с подружками. Некрас поставил ногу на сходню: — Мстивой, сын Стойгнева из Неты… Возьми меня с собой в поход, я тебе пригожусь. Я умею сражаться. Вождь поглядел на него безо всякого выражения: — А я думал, ты только с девками в тёмном лесу умеешь сражаться. — Да и не с любыми, — засмеялся подле него Славомир. Меня обожгло, как крапивой по шее. У Некраса вздулась на лбу толстая жила: — Ты всегда можешь проверить, умею ли я держать в руках меч… — А почему не проверить, — ответил варяг. — Погоди немного, вернусь… Славомир довершил ядовито: — Если только ты, Некрас, впрямь дождёшься, не убежишь! Лицо Некраса застыло от ярости. — Ты трус. Ты боишься меня. Славомир усмехнулся: — Ага, боюсь. Так боюсь, что скоро вырежу твою личину из дерева и стану смотреть, чтобы брюхо расслабило, когда запрёт. Вся лодья и те, кто стоял на берегу, покатились со смеху. Я глянула искоса: что сотворит Некрас? Мгновение он помедлил… и сам засмеялся. Он и впрямь восхотел в дружину к варяжскому воеводе. Зачем ему то надобно было, мне неведомо. Но когда корабль отошел от мостков и стал удаляться на спокойных волнах великого Нево, я углядела: парень смотрел не вслед удаляющейся лодье, а на меня. Он больше не улыбался так нагло, когда подходил ко мне. А он подходил. То тяжелое ведро перенять норовил, то на вечерних гуляниях протягивал руку, зазывая в веселый пляс. Я старалась не глядеть на него. Хватит, одного раза с лихвой достало. Но исподволь следила — что уж там, себе врать я не привыкла. Он плясал и с другими, сверкал волчьими глазами, поднимал на руках, кружа над поляной под звуки гудков. Но в лес ни с кем не уходил боле. Я знала: подружки бы такое принесли на своих сорочьих хвостах. Одним теплым вечером, когда я уже почти дошла до деревенского тына, Некрас возник сзади, неслышно ступая, словно лесной кот. И тихо, словно тот же кот, в самое ухо промурлыкал: — Небось сама уже поверила, что на траве тебя варяг обнимал? В его тихом голосе была насмешка, но и что-то иное, чего я понять не смогла. — Да хоть сам леший, все одно лучше, чем ты, — зло прошипела я, прогоняя тепло и мураши, поднявшиеся по шее от его дыхания. — Ой ли? — глаза мужчины блестели в лунном свете. — А если проверим, может, второй раз полюбится больше, чем первый? Я огляделась. Воеводы и его кметей теперь не было в крепости. Неподалеку шли девки, провожаемые парнями до дому. Если я закричу, будет кому откликнуться. Да только я помнила, как в ту ночь Некрас ринул дюжего корела. Он воин был, куда деревенским парням тягаться. Внутри что-то противно заскребло: а закричу ли я? — Иди себе, Некрас, девок много, найдешь, кого обнять, кому любо будет, — медленно, как от матерого волка отступают, я двинулась к деревне. В спину мне донеслось: — А может, я хочу ту, с кем мне любо? — Поздно опамятовался. — ответствовала я, не оборачиваясь. Обернуться было страшно.