Часть 2

Как дружина вернулась из того страшного похода, я не видела. Мне потом сказывали, что с корабля снесли мертвое тело Славомира, веселого брата вождя. Как свели пленных датчан. И что Некрас, должно быть, вздумав подразнить воеводу с братом, стоял возле самого плеча Велеты. Ему и ловить пришлось ту, когда от ужаса девка упала. И в баню тащить, и таскать воду по указу Зимки. Он запачкал себя женской кровью и таинством рождения. Поделом. Мать тогда спешила к сестре воеводы, но отроки нашли ее не сразу. Сказывала: когда пришла, все было уже кончено, двух здоровых сыновей родила тонкокостная Велета. Зря подружки про нее шептались. Тризну по Славомиру справили богатую. Из дальних деревень, из-за леса шли парни и девки, неся дары к последнему пристанищу старшего кметя. Каждый принес, что мог: кто хорошие лыжи, кто крынку с медом. Я положила на курган богато вышитую рубаху — сама не знаю, для кого готовила. Но ему бы впору пришлась. И Некрасу. Все вокруг стояли притихшие, когда вождь зажигал последний для брата костер. А когда повернулся к пленным датчанам и тихо сказал: «Потешу тебя, побратим», — я и вовсе чуть не осела на теплую летнюю землю. На том костре Мстивой Ломаный сжигал не только брата, но и часть себя, что умела еще улыбаться и быть ласковой. Когда над толпой взвился голос датской свирели, стало тихо, как зимней ночью. Многие лежали уже, вечным сном спящие у ног воеводы, его мечом отправленные за край, в память о Славомире. Теперь дерзкий и красивый датчанин Хаук откупался от смерти своих молодших отроков подарком, который силой не возьмешь. Не знаю, что слышали в песне свирели другие. Мне она пела о том, что не сбудется. О мягких руках Койву, которые я почти не помнила. О снятом с руки вождя серебряном обручье. И почему-то о волчьих глазах Некраса. Я дернулась, очнувшись от наваждения: он смотрел на меня. И в глазах не было привычной дерзости. Усталость только и тоска. И когда страшный меч воеводы уже почти уложил датчанина смертельным ударом, над толпой взвился крик. Сначала старый слепой Хаген сказал ясно и громко, так, что слышали все: — Бренн! Лезэ бева эвита! Оставь ему жизнь! А затем, вторя ему, загомонили все. Должно быть, и я кричала, теперь не вспомню. Ладонь повернула клинок — удар пришёлся плашмя. Выживет ли датчанин после такого, одни боги ведают. Но Мстивой его пощадил. Не тронул и двух других датчан, он больше словно не видел их. Взгляд, тяжелый взгляд не человека, а воинского бога Перуна, прошелся по толпе. Нашел Некраса. — Мой брат обещал тебе поединок… Парень вздрогнул, споткнулся, но тут же подхватил себя, вышел вперед, принимая меч от кого-то из кметей, и взошел на курган, встал рядом с воеводой. Я вспомнила вдруг, как впервые увидела его на корабле, подумала тогда: великан, ростом с вождя будет. Он уступал ему всего на пару пальцев. Некрас поймал мой взгляд и вдруг улыбнулся. Коротко, скупо, но без усмешки. Я всхлипнула и вдруг в голос заплакала. Отец дернул за косу: — Не позорься, дурища. Но куда там. Я оплакивала всех. И веселого Славомира, что уже был по ту сторону порога. И горестного воеводу, что себя добивал на кургане брата. И злого, потерянного Некраса, чьи поцелуи до сих пор вспоминались мне по ночам. И, может, себя. — Не буду драться с тобой, — трудно выговорил Некрас. И у всех на виду встал на оба колена перед вождём. Воевода смотрел молча, опустив руку с окровавленным мечом. Некрас положил наземь меч. Он молвил: — Возьми к себе, воевода. Не то снимай голову с плеч. И тот негромко ответил: — Порты отмывать, может, возьму. И шагнул с насыпи, на которой весь вечер стоял, кладя требу Перуну. Некрас легко сбежал следом, счастливый, пошёл туда, где дружина, встал наконец с отроками. Мрачная тишина, повисшая над крепостью после тризны, бросала свою тень и на деревню. Но дни катились один за другим, девки начинали улыбаться, забыв и зеленые глаза брата вождя, и страшный кровавый пир на кургане. Осень еще не пришла, но первые листья уже золотились на березах. Мы спешили собрать все, что дает нам лес до наступления холодов. Моросил противный дождь, и я, одетая совсем по-простому, с повязанным платком и черными от грибного сока пальцами, шагала от лесной опушки к деревне; тяжелый, полный грибов кузов оттягивал плечи. Как он подошел, снова не было слышно. Сказывала уже: кот лесной, ветка не хрустнула. Потому я вздрогнула, когда сбоку раздался негромкий голос: — У меня теперь есть место в дружине, Голуба. Я смолчала. Мы шли рядом, не бок о бок, но все ж по одной тропинке. Молча шли. — Может, теперь ты… — я обернулась резко, злыми глазами впившись Некрасу в лицо. Сейчас скажет: «Может, теперь ты пойдешь со мной второй раз?» И я выцарапаю ему глаза, а там будь что будет. — Может, теперь ты дашь мне хоть свой кузов понести? — домолвил он, щурясь от противной мороси. Не того я ждала, по чести сказать. Стянула с плеч берестяной короб, опустила на траву. — Таскайся, коли охота. Где мой двор, ты знаешь. И пошла себе вперед, не оборачиваясь на него. Как он поднимал короб с земли и вздевал на плечи, я и так слыхала, чего мне было оборачиваться. Он шел за мной до самого крыльца. Поставил грибы у ступеней, улыбнулся так же скупо и коротко, как тогда, на тризне. И так же по-настоящему. И ушел к крепости, подгоняемый в спину нараставшим дождем. Я глядела ему вслед до самых ворот. Вышедшая на крыльцо мать смолчала, только покачала головой. В последний, осенний уже поход дружина ушла без Некраса. Я слышала, как на берегу он стоял возле сходней и без устали повторял, глядя на вождя: — Возьми меня с собой, воевода. Возьми, пригожусь. Но Мстивой Ломаный оставался верен своему слову: раз сказал порты отмывать, так тому и быть. И Некрас остался на берегу. Рубил дрова для крепости, таскал воду на кухню. Может, и правда отмывал порты, не знаю — я не видела. И хотела бы сказать, что мне до того дела не было. Но это не оказалось бы правдой. В ночь перед галатским праздником Самхейном над морем разразилась снежная буря. Ветер швырял снег вперемешку со льдом с такой силой, что высунь я на улицу нос — отморозила бы вмиг. Шторм шел к берегу, на деревню и Нета-Дун. Мы сидели в избе у теплого огня. Отец спал на печи, братья распутывали сети. Мать смотрела в темноту страшной ночи и качала головой. То был не наш страшный праздник, чужой обычай. Но мы с ней видели: галаты не зря говорили, что в эту ночь грань между мирами истончается и на свет вылезает что-то дикое и злое из-за грани. Ветер выл, а в его голосе мне слышались стоны. Может, то стонали датчане, чьи черепа висели на бревнах крепостного частокола. Когда ночная тьма вдруг прорезалась вспышкой нежданной молнии, мне помстилось, что возле нашего плетня ходит кто-то. И волосы на руках встали дыбом. Неужто этот кто-то пришел из-за грани и к нам? А может, встал из своего кургана Славомир и ищет теперь того, с кого можно стребовать плату за рано загубленную жизнь? Но через затянутое рыбьим пузырём оконце нельзя было разглядеть ничего. Мне бы сидеть под защитой печного огня, за спинами братьев. Но что-то тянуло меня на крыльцо. Может, то было извечное женское любопытство, а может — чутье, которое ближе к звериному. Мать вскочила было с лавки, чтобы удержать меня, но я уже была за дверью и, миновав сени, вылетела на крыльцо. Возле нашего плетня с обнаженным мечом, кутаясь в промокший насквозь плащ, ходил Некрас. Он, видать, тоже понимал, что это за ночь. А что лучше холодного железа в руках воина оборонит от лезущей из-за края тьмы? Я тихо вернулась в дом, к теплому очагу. Пусть ходит, раз так решил.