Цена имени

      Налоги на Заводе брали хотя и редко — раз в тридцать лет, — зато че́м. Живыми детьми, по одному с каждого округа. А с семей Топоро́идов — так и по несколько сразу.       Хоть сами заводчане состояли кто из металла, кто из дерева, а кровь почти всем заменяло машинное масло, душа у этих существ была ещё какая живая. Им знакомы были и радость, и горе, — как и живым созданиям из соседних миров.       А когда к власти пришёл железный король Смити — горе заводчанам стало даже больше знакомо, чем радость. Не сразу они поняли, почему́ Смити отказался принимать в качестве дани деньги. Зато когда поняли… было уже слишком поздно.       Лишь король решал, в который день и с какого округа взимать налог. Чем ближе был этот день — тем горше плакали в семьях: гвардейцы забирали детей, невзирая на возраст. Больше всего Смити ценил как раз самых маленьких: ведь будущих новых солдат воспитать легче всего, когда растишь их с первых дней в собственном дворце. Когда ни свой дом, ни родных они не помнят, а живут лишь по главному твоему закону: «ПОВИНУЙСЯ ИЛИ НА СЛОМ».       И выбора у заводчан не было: те немногие, кто осмелился бросить жестокому закону вызов, давным-давно пропали. Поговаривали, будто смутьян силой увезли за дворец Смити, где у него стояли несколько огромных плавильных печей…

***

      Дрынь — бррыннь — дрыннь — брынь — дрынннь…       Я́рид от смеха удержаться не мог, глядя, как сынок таскает его за ярко-рыжую чёлку. Может, затем такая вот чёлка (с виду вроде большой кисточки) как раз и росла на макушке, сразу позади лезвия, у каждого Человека-Копья Яри: если лезвие, служа для боя и защиты, означало силу, то яркий пучок цветного волоса — мягкость сердца. Никто из народа Яри её не стыдился: и доброту и силу они одинаково чтили.       — Так её! Давай, так её, сынок!.. — Ярид шутя помотал головой, чтобы чёлка опять закачалась, но малыш-Копьё уже успел крепко за неё ухватиться. — Ох-ха-ха… ладно, ладно! Всё, Меньшой, победил!..       — Пусти папу. — А этот серебряный голос был Древля́ны, жены Ярида. — Не отпустишь — не попасть нам будет к мастеру Алеба́рдо. А ведь на носу твой День Облечения, помнишь?       — Ишь ведь, сам чуть не забыл… — со смехом кивнул Ярид. — Да, важный нынче день. Давай-ка, Меньшой, в самом деле пусти уже. Скоро придём. Да и мама уже тётю Ла́нцу попросила за тобой присмотреть.       Хорошо ещё, Древляна, даже замуж выйдя, далеко от сестры не отселилась. Ланца жила в доме сразу напротив, и действительно очень помогала с Малышом, когда того наконец целиком смонтировали. И что́ бы только семья Яри без неё делала сегодня…       Но Малыш, даже сидя на руках у тётушки, всё равно ни в какую не желал отпускать папу. Держался за край плаща Ярида (не слишком крепко, к счастью), да и вид имел такой, словно вот-вот расплачется.       — Да мы ненадолго, — пообещал Ярид. — Гляди…       Он закрыл глаза ладонью. Малыш сделал так же, наконец отпустив край плаща.       — Вот так. Проснёшься, глазки откроешь — а мы уже тут.       Ярид легонько погладил крошечную красную чёлку на макушке сына. Тот только вздохнул — то ли грустно, то ли с облегчением, — начиная засыпать.

***

      Таких вот волшебных вещей, которым сносу не было, — плащей и перчаток для Копий, Алебард и Кинжальных Бесенят — никто на Заводе не умел мастерить подобно старому Алебардо. Много семейств Людей-Копий — и Яри, и других — повидал он на своём веку, когда ему приходили заказывать перчатки и плащ для новособранного малыша. И в каждой семье такой вот День Облечения был настоящим праздником. Ещё бы, ведь ребёнку в этот день даровали не только одежду, но и имя. Одно на всю жизнь.       По дороге к мастеру Ярид и Древляна пробовали придумать сыну самое красивое имя — ну сколько, в самом деле, можно ему быть просто «Малышом». Вот только имена, что приходили каждому из них на ум, подходящими не казались — как бы красиво ни звучали…       — А-а, почтенные Яри!.. По всей округе только и разговоров, что про вас! Поздравляю!.. — широко улыбнулся чете Яри Алебардо, едва те показались на пороге. — Ну? Имечко достойное уже Меньшому подыскали?..       — Нет пока, мастер, — призналась Древляна. — Дадите до завтра ещё подумать?       — Вы, главное, с умом выбирайте, — согласился Алебардо. — Напомни-ка… э-э-э… чёлка-то на нём какого цвета?..       — Красная.       — Так это я верно, значит, вспомнил. — Старик-Алебарда окинул взглядом полки, разыскал нужную корзину и протянул Древляне. — Ну вот. Чтоб удача и с вами, и с малы́м всю жизнь была.       — Она нам ещё как нужна будет, мастер, — кивнул Ярид. — Нам бы домой успеть, пока патрули не вышли…       — Гляди, осторожнее, — понизил голос Алебардо. — Я слыхал, Молотилы сейчас аккурат в Кинжальный переулок заявились. Так вы его обогните. Удачи…

***

      Уму непостижимо — ка́к легко способно ступать существо почти целиком из металла, если нужно.       Будто тени, бесшумно скользили сейчас Древляна с мужем по пустынным улицам, молясь про себя Матери Наковальне, чтобы королевские гвардейцы, Кувалды-Молотилы, их не заметили. Попадёшься таким в комендантский час — и пиши пропало…       — Идут!.. Идут!!! Прячьте всех!.. Скорее!.. Они здесь! Здесь!..       Истошный крик заставил Ярида вздрогнуть. Кричал, сломя голову несясь прямо на них с женой, какой-то маленький Кинжальный Бесёнок. Яри сло́ва сказать не успел — а Бесёнок уже нырнул в подвал дома поблизости и пропал из виду.       И тут же четверо рослых Кувалд загородили супругам дорогу, мрачно на них уставясь. Молотилы и есть! Вон как сжимают кулаки: не спутаешь с обычными, безрукими Молотками.       — Замри, — шепнул Ярид, прикрывая собой Древляну. — Мало ли что́ они, не двигайся…       — В комендантский. Час. На улице, — злобно отчеканил Молотила, что стоял ближе всех (не иначе, начальник стражи). — Сорок. Монет. Серебром.       Ни слова не говоря, Ярид отвязал от пояса кошелёк и бросил гвардейцу.       — С носа! — рявкнул другой Молотила, едва начальник пересчитал деньги.       — У нас нет больше, — отозвалась Древляна. — Пощадите…       — Вас — пощадить?!       На секунду — или Копьям просто показалось? — что-то вроде жалости мелькнуло в глазах Кувалды. Но лишь на секунду: прочие гвардейцы тут же дружно заржали. Не удержался от хохота и он.       — Вас? Пощадить?! — повторил Молотила. — Ты либо сбрендила, либо вкрай обнаглела! Закон его величества Смити для вашего сброда один!.. Стой-ка, а это что?.. — Он выхватил из рук Древляны корзину.       — Прошу, не надо!..       — Вдвойне свезло, парни! — воскликнул начальник стражи, вороша содержимое корзины. — Ну так и думал! Перчатка… Ещё одна… И плащ… Так у них, что ль, дитё?       — У нас нет… — вырвалось было у Древляны, но её пресёк стальной взгляд гвардейца. — …Нет ещё для него даже имени… Пощадите хоть его… если можно…       — Так и быть! — гаркнул Кувалда. Затем обернулся к отряду, пошептался с ним и наконец объявил:       — …Что ж. Именем его величества даём вам срок назвать вашего отпрыска. До завтра!       У обоих Яри дух перехватило.       — А теперь слушай, — продолжал начальник стражи, ухватив Ярида за шею. — Завтра его величество желает взять дань с твоего рода. Оба, с дитём, — чтоб во дворец к урочному часу, как штык. И посмей только свинтить! До самого дома щас проводим. Да спасибо скажи его величеству, что твой отпрыск останется жив и будет ему служить, ржавь тебе в сплав!..       С последними словами он швырнул несчастного оземь.       Все четверо Кувалд наблюдали, как Древляна пытается помочь мужу встать. Все четверо тупо смотрели, как на вороте плаща Ярида расплываются тёмные пятна — от масла, что капало с его пышных усов.       — Двигай! — приказал начальник.

***

      — Гвардейцы, да?.. — в ужасе прошептала Ланца, когда супруги Яри вернулись домой. Ещё увидев родных из окна, она тут же догадалась, в чём дело.       — …Сроку нам дали до завтра, — наконец с трудом проговорил Ярид. — Так они… решили… До завтра.       Удар о землю всё-таки что-то повредил у него в груди. Говорить Яри мог еле-еле, всё больше хрипел и кашлял маслом — правда, сейчас уже не так сильно: помогли повязки Древляны да бутылка зелья-коагулянта, что Ланца когда-то удачно сберегла. Только это им теперь и оставалось. Искать лекаря, когда за дверью стоит стража, нечего было и думать. Ярид уже и не сомневался, что сам вряд ли дотянет до завтра, — а всё-таки пытался бодриться.       — Да ну вас… с заботой с вашей!.. — шутя отмахнулся он от обеих женщин. Даже рассмеяться попробовал, только вышел не смех, а болезненный хрип. — Меньшой где? Цел-невредим?       — Так весь день и проспал, пока вас не было, — улыбнулась Ланца.       — Принеси-ка его…       Маленького Яри разбудил отцовский голос:       — Ну?.. Всё как и обещал. Мы дома…       Не раскрывая глаз, малыш-Копьё обнял отца за шею — но, ощутив повязки вместо знакомого металла, испуганно пискнул. Поднял голову, взглянул в папины глаза — янтарные, добрые, совсем прежние — и успокоился.       — Как глупо вышло-то, сынок, — прошептал Ярид. — Держи меня крепче. Не отпускай, держи…       Силы покидали его с каждым часом. О чём раненый Человек-Копьё сейчас и жалел больше всего — так это о том, что так и не придумал сыну имени. Так… и не успел. Ещё часок бы подумать. А почти не выходит: ведь между здесь и нигде Ярида, как слабенький мостик, только и держат ручки Меньшого на шее…       Мост… Связь. А ведь и верно. Он подарит малышу собственное имя — так, как передавали родовые имена его далёкие предки, чего на Заводе давно никто и не помнил. И уж эту связь не разорвёт хоть сам король Смити.       Он протянул руку, доставая с ближней полки чертёж Малыша.       — Придумал?! — хором воскликнули и Древляна и Ланца.       Ярид кивнул. Сил говорить у него уже не осталось — только нацарапать в углу чертежа на пустой строчке, оставленной для имени, одно-единственное слово:

«Я Р И Д О В И Ч»

***

      Вместе с толпой других заводчан-родителей Древляна стояла в тронном зале дворца Смити — а сама словно раз за разом проживала нынешнее утро, когда в дом к ней вновь явились Молотилы. Ланцу они, правда, не тронули: приказали вернуться к себе домой и не оглядываться. Затем двое гвардейцев унесли тело Ярида; Древляна просила, чтобы его хотя бы обернули плащом, но её не услышали. Горько было смотреть: Человек-Копьё с янтарными глазами, её любовь и защита, ещё вчера живой, — сегодня безжизненно свисает через плечо Кувалды.       Двое других гвардейцев ждали, пока Древляна соберётся в дорогу, возьмёт сына и выйдет из дома — чтобы под конвоем сопроводить обоих в замок.       Всё это время малыш Яридович не плакал — лишь растерянно смотрел по сторонам и моргал, не понимая, что происходит. Он помнил, как закрывались папины глаза — всё больше и больше, пока навсегда не сомкнулись, — как двое громадных Кувалд куда-то унесли папу. Теперь вот мама куда-то несла самого Яридовича, а рядом шагали ещё двое Кувалд.       «И такой судьбы я тебе хотела?» — горько думалось Древляне по дороге к замку. — «Прости меня, Яри мой. Прости…»       То же она повторяла про себя и сейчас, оглядывая зал. На троне никого не было; в зале, кроме самих пленных заводчан и по паре гвардейцев рядом с каждым, присутствовал разве что королевский глашатай — Дурофон.       Из грустных мыслей Древляну вырвал внезапный детский плач. Она взглянула на Яридовича — тот молчал. Плакал маленький Боевой Лук, которого на руках держал... не сразу и разберёшь: то ли отец, то ли дед. Древляна протянула было руку, чтобы погладить малыша Лука по рыжей макушке и успокоить, — но её отдёрнул стражник.       — ЕГООО!!! ВЕЛИЧЕСТВООО!!! КОРОООЛЬ!!! СМИИИИТИИИ!!!       Гвардейцы разом дрогнули — так громко проорал это Дурофон — и отдали честь железному королю, что наконец показался на пороге зала.       — Мои добрые подданные! — начал Смити. Слово «добрые» у него вырвалось с каким-то не то рявком, не то гарком: вроде как не похвалил, а плюнул в подданных.       Вид-то король имел внушительный, не поспоришь: этакий массивный, седой механический кузнец в короне. Зовёт народ «добрым» — да только вовсе не по-доброму при этом сверкают его собственные красные глаза, кривятся под усами губы и сжимаются медные кулачища. Но попробуй даже про себя, а не то что вслух, усомнись в его милосердии…       — …Мои добрые подданные!.. — повторил Смити. — Как правитель нашего славного Завода, я искренне вас благодарю за ваш вклад в его будущее. С такими защитниками Завод устоит перед любой возможной угрозой. Клянусь — под моей опёкой они вырастут лучшими бойцами во всех мирах!..       Пленники в недоумении смотрели на него. Благодарит? Опёкой? Хорош правитель, нечего сказать, если это под его опёкой когда-то выросли хоть те же Кувалды, что уже разрушили столько семей и скоро разрушат ещё…       — Подойди, добрая женщина, — кивнул Смити Древляне. — Не бойся.       Вдова-Копьё нерешительно выступила из толпы. Под взглядом тёмно-красных очей короля маленький Яридович в её руках начал дрожать. Взгляд этот был так тяжёл, что и сама Древляна — всего на миг — растерялась и чуть ослабила руки. Смити только того и надо было: он выхватил у неё малыша и поставил у своего трона.       Яридович, по-прежнему трясясь от ужаса, шагнул было обратно к маме. Но на его макушку грузно легла медная ладонь.       — Нет, — изрёк Смити. — Стал моим солдатом — служишь мне всю жизнь. Назад хода нет. — Он снова обернулся к Древляне. — Видишь? Это высшая награда, какой только может удостоить правитель. Ты собираешься меня благодарить?       Только сейчас Древляна осознала — что́ произошло. Её Яридовичу предстояло здесь остаться на всю жизнь. А что всего хуже — вырасти чудовищем вроде Молотил. Не только ему. Всем детям в этом зале. И ей одной спасти их от этой участи не под силу.       Не под силу. Вот только…       — Ваше величество, — произнесла она. — Позвольте высказать… Последнее желание.       Король в раздумье приподнял бровь, затем кивнул. Он знал, что у Копий Яри в обычае даже убивать за покушение на их детей, — но эта опасной не выглядела. Уж если не набросилась, когда он забрал её сына, — не сделает этого и сейчас.       Древляна опустилась на колени перед сыном и ладонями закрыла свои глаза— как делал её муж, когда они с малышом играли.       Яридович сделал то же.       — Что бы ни случилось, когда откроешь глазки, — не бойся, сынок, — услышал он. — Когда-нибудь ты очнёшься. Очнёшься. И мы вернёмся к тебе. Не бойся!..       — Да что эта блажна́я бормочет?.. — прошептал кто-то из гвардейцев.       Древляна поднялась во весь рост, глядя прямо в глаза Смити. Теперь уже сам король невольно дрогнул — таким острым, острей любого лезвия, был её взгляд.       — Яридович, сын Ярида, — произнесла вдова-Копьё, — может тебе служить. Но принадлежать тебе, Смити, он не будет.       — Ч-что-о-о?!.. — хрипло выдохнул король, не ожидая подобной наглости.       — Ты меня слышал. Ты не знаешь, что́ за судьба тебя ждёт. И уже не узна́ешь.       — В… вон… Вон её с глаз моих!.. Стража!..       И Смити, задыхаясь от злобы, сделал знак Молотилам…

***

      Маленький Мальчик-Копьё так и стоял, не открывая глаз. Не видя, как — одного за другим — забирали других детей и ставили возле него. Яридович не мог, не хотел и знать, что опять увидит бородатого великана с медными кулаками, едва уберёт от лица ладони.       Милосердия Смити хватало разве что на одно. У его дворца были толстые стены, так что маленькие узники через них и не слышали, что творилось снаружи. Ни звука ударов Кувалд. Ни криков их жертвы. Ни рёва печи.