Часть 5. Селеста

Солнце в Пустоши отсутствовало, но, если смотреть на время, сейчас должен был быть рассвет. Я чуть приоткрыла один глаз, глядя через окно на пейзаж улицы, но через секунду вновь закрыла, увидев только серые тона. Уже прошло чуть больше часа с тех пор, как я начала медитировать, дабы избавиться от мыслей о вчерашних событиях. Моя спина была идеально прямой, ладони раскрыты на коленях, дыхание ровное — на четыре счёта вдох, на четыре — выдох. — «Я — ангел. Я — свет. Я — порядок», — привычные слова зазвучали в моей голове. Вдох. Выдох. Мои руки дрогнули, я едва сдерживала себя, чтобы не сжать их в кулаки и не начать вымещать свою злость на подушке. Вместо спокойствия, к которому я так стремилась, внутри я чувствовала лишь багровое пламя злости. Стоило мне сбиться с мыслей, как тут же перед моим мысленным взором появлялась наглая фигура Вайса. Его ленивая манера движений, лёгкая улыбка, недобрый блеск в глазах… и ужасный запах. От него пахло странно — будто воздух перед грозой, и чем-то металлическим, едва уловимым. Я дёрнулась, понимая, что вместо медитации думаю о том, как странно он пахнет. Я открыла глаза и уставилась в пол, пытаясь вернуть себе контроль. «Да пошёл ты, Вайс!» Я устало вздохнула, понимая, что мой ритм дыхания сбился. Собственный голос вызывал отвращение из-за грязных слов, которые я вчера произнесла. Я — ангел, носящая фамилию Орионов, будущий страж, пример порядка… и опустилась до грязных ругательств демонов. Мало того что ругалась, так ещё и писала на демоническом языке. Вновь вздохнув, я откинула голову назад и закрыла глаза. Кончики пальцев слегка, едва заметно подрагивали, вспоминая, как вчера я ими писала на демоническом наречии. Мои мысли ушли далеко за пределы Академии, возвращаясь в родной дом на небесах. В родительском доме я чаще слышала лязг мечей, а когда дом стихал, было слышно тиканье часов. Родители всегда были на службе —  Стражи не принадлежат себе, они принадлежат Небесам. В такие дни за мной приглядывала тётушка Розалин, наша соседка. Она была… немного странной для ангела, но всегда заботилась обо мне. В её глазах не было той боевой искры, что у моей матери, только бесконечная, тихая грусть. Тётушка Розалин разрешала мне то, что было под запретом дома: читать сказки о земных мирах и подолгу смотреть на закат, не считая минуты до начала тренировки. Именно в её пыльных шкафах я нашла те самые книги Они прятались на самых нижних полках, за тяжёлыми бархатными шторами. Я помню, как кончики моих пальцев впервые коснулись их переплётов. Это была не нежная кожа и не шёлк, к которым я привыкла. Обложки казались шершавыми, почти живыми, и пахли чем-то едким — гарью, старым костром и горькой полынью. Буквы внутри не стояли стройными рядами, как в ангельских псалмах. Нет, эти символы были угловатыми, резкими, они изгибались и переплетались, словно колючая проволока. Демоническое наречие.  - Тетушка Розалин, а почему эти буквы такие грубые? - спросила я однажды, проводя пальцем по острому росчерку. Она тогда лишь плотнее задёрнула занавески, отсекая солнечный свет, и в полумраке её глаза блеснули странным, лихорадочным блеском. — Потому что истина, светлячок, редко бывает гладкой. Иногда она должна ранить, чтобы ты её запомнила. Тогда это казалось просто запретной игрой, тайным кодом, который мы делили на двоих. Сейчас, в холодном вакууме Пустоши, я с содроганием думала: как она вообще достала эти фолианты? На небесах хранение таких вещей каралось изгнанием. Зачем она рисковала всем, позволяя мне, маленькому ангелу из семьи Стражей, изучать язык врага?   Однажды вечером, когда небо за окном окрасилось в тревожный багровый цвет, а родители снова задержались на границе, я осталась у неё на ночь. Мы сидели в тишине, нарушаемой только потрескиванием свечи. Я лежала, положив голову на её колени, а она медленно, почти ритуально гладила меня по голове. Её пальцы путались в моих волосах, и это было так непривычно — Розалин была единственным ангелом, кроме матери, перед кем я решалась их распустить. Я притворилась спящей, чувствуя, как её ладонь дрожит. И в этой обманчивой тишине я услышала её прерывистый, едва различимый шёпот, от которого у меня мороз пошёл по коже: — Только не повторяй судьбу Ариана, светлячок… Прошу тебя, только не как он. Она часто звала меня «светлячком», когда искренне просила меня о чём-то. Но в этот раз я не поняла, о чём она говорила. Я замерла, боясь дышать слишком громко. Имя «Ариан» ударило меня, как невидимый молот. В нашей семье не было таких имён! Я знала всю свою родословную как «Отче наш», но не было ни одного упоминания этого имени. Но в голосе тётушки Розалин было столько боли, что я так и не набралась смелости открыть глаза и спросить. Это имя осталось для меня загадкой, тёмным пятном на безупречном полотне нашей родословной. — Селеста, ты в порядке? — я вздрогнула, услышав, как ко мне обращается Леона. Она лежала на кровати с чуть растрёпанными волосами, приподнявшись на локтях, и смотрела на меня сонным взглядом. — Да, а что такое? — мой голос звучал крайне неубедительно и даже слегка дрожал. Она чуть прищурилась и указательным пальцем указала на мои руки. Я опустила взгляд и увидела, как пальцы вцепились в хитон — да так, что костяшки побелели. Ярость на Вайса никуда не делась, так ещё и воспоминание из детства окончательно сбило медитацию. Я неловко улыбнулась, ослабляя хватку на ткани. — Просто задумалась о прошлом, — я поднялась, расправляя складки одежды. На этот раз голос звучал ровно, но внутри всё продолжало клокотать. — Тем более сегодня вновь нужно убираться вместе с демоном. Ты же представляешь, сколько нервов на них уходит. — Ага, представляю, — тихо ответила она, наконец переводя взгляд с меня на окно. — Серо… — пробормотала она себе под нос, констатируя факт. Западное крыло библиотеки встретило меня тишиной. Отчасти потому, что в это время многие спали, отчасти потому, что никто не хотел заходить в библиотеку раньше, чем начнётся учёба. При входе я поздоровалась с мистером Хайзом — старым библиотекарем-демоном, который, судя по слухам, раньше работал исследователем в Преисподней. Никто не знает причину, по которой он решил оставить свою должность и стать здешним библиотекарем. Хотя с виду он кажется спокойным и безобидным. Я шагнула за стеллаж и увидела его. Я была готова к чему угодно: к едким комментариям о моём «восхитительном» произношении, к новым провокациям или хотя бы к тому самому насмешливому взгляду, от которого по коже бежали мурашки. Я даже заранее приготовила ответ на случай, если он снова заговорит о моих родителях. Я была готова сорваться на него, если бы он сказал хоть слово в мою сторону. Но он даже не обернулся. Он стоял у самого дальнего стеллажа, методично, почти ожесточённо работая щёткой. Его плечи были напряжены, челюсти плотно сжаты. Никакой ухмылки. Никакого азарта. Никакого запаха грозы — сегодня от него веяло только старой бумагой и равнодушием. Я прошла к свободному месту у стола и села, нарочито громко хлопнув книгой. Небольшое эхо повисло в воздухе, заставляя пылинки затанцевать. Ноль реакции. Вайс продолжал стирать пыль с такой концентрацией, будто от чистоты этой полки зависела его жизнь. Прошло пару часов, а он всё не заговаривал первым. Тишина в библиотеке давила всё сильнее. Не могу понять: это из-за того, что я уже успела привыкнуть к его вечному шуму, или из-за вчерашних сказанных мною слов? Я сортировала свитки, то и дело бросая на него короткие, гневные взгляды. Почему он молчит? Вчера вывернул мою душу наизнанку, заставив нарушить обет молчания и грязно ругаться. А теперь просто вычеркнул меня из реальности? Наглости ему не занимать! Тишина стала настолько плотной, что я буквально слышала, как кровь стучит в висках. Каждое моё движение казалось оглушительным, но Блейд оставался непоколебимым. Он был похож на изваяние, лишённое жизни, и это раздражало меня больше, чем его вчерашний яростный оскал. «Я — свет. Я — милосердие», — пронеслось в голове, как заезженная пластинка кодекса. Я замерла со свитком в руках. Обида жгла горло, но воспитание, которое вложил в меня отец ещё в детстве, брало своё. Ангел не должен копить желчь. Если я продолжу злиться, значит, он победил. Нужно очиститься. Нужно извиниться, чтобы восстановить внутренний баланс. Не ради него — ради себя. Чтобы снова почувствовать себя Орион, а не тем существом, которое сыпало демоническими ругательствами. Я глубоко вздохнула и медленно направилась к его стеллажу. Шаги по каменному полу звучали как приговор. Блейд не шелохнулся, даже когда я остановилась в двух шагах. — Вайс, — больше всего мне хотелось провалиться сквозь землю, чем извиняться перед ним. Глубоко вздохнув, я заставила себя продолжить. — Касаемо вчерашнего... Мои слова были неподобающими. Я не должна была опускаться до оскорблений, тем более на твоём языке. Мне жаль, что я позволила гневу взять верх. Извини. Я замерла, не глядя на него. Прошло пару секунд в напряжённой тишине. Я ожидала от него чего угодно: сарказма, смеха или хотя бы кивка. Наконец я подняла голову и встретилась с его взглядом. Он медленно опустил руку со щёткой. Его плечи дёрнулись, словно от удара хлыстом. Когда он повернулся, на его лице не было и тени вчерашней ухмылки. Его глаза, обычно искрящиеся азартом, теперь потемнели до цвета застывшей смолы. В них читалась не насмешка, а глухая, едва сдерживаемая ярость. — Твои извинения? — процедил он сквозь зубы. Голос был тихим, но в нём слышался скрежет стали по камню. — Ты серьёзно думаешь, что мне сейчас нужны твои жалкие извинения, Орион? Он сделал резкий шаг ко мне, и я невольно отступила, упираясь поясницей в край тяжёлого дубового стола. От него веяло таким холодом, что, казалось, сам воздух в библиотеке начал замерзать, превращая пыль в ледяные иглы. — Твоя «доброта» обходится мне слишком дорого, — он почти выплюнул эти слова. — Вчера ты решила поиграть в плохую девчонку, а сегодня — в святую мученицу. А знаешь, что в итоге? Твоя репутация «чистого ангела» пошатнулась на минуту, а у меня на кону стоит всё. Из-за твоего «гнева» и моего... — он запнулся, и его челюсти сжались так сильно, что на щеках проступили желваки, — ...моего идиотизма судьба близкого мне человека теперь висит на волоске. Я замерла, во все глаза глядя на него. Близкий человек? О ком он говорит? Но сейчас он выглядел так, будто реально переживает о ком-то. Блейд говорил о ком-то живом, о ком-то, кто страдал прямо сейчас. — Я не понимаю... — прошептала я. — В том-то и проблема, Орион. Ты ничего не понимаешь. Ты живёшь в своём стерильном мире, где за каждую ошибку можно просто «извиниться» и пойти дальше с чистой душой, — он резко развернулся к стеллажу, с силой вонзив щётку в узкую щель между книгами. — Оставь своё милосердие для остальных. Мне оно не нужно. Мне нужно, чтобы ты просто исчезла из моей видимости. Делай свою работу молча и забудь, что я существую. Для нас обоих так будет лучше.  Слова ударили больнее, чем если бы он меня толкнул. Я пришла к нему, переступив через собственную гордость, будучи Орионом, а он... он просто раздавил это извинение своим гневом. — Хорошо, — голос мой дрогнул, но я быстро взяла себя в руки, выпрямляя спину. — Я тебя услышала, Вайс.  Я развернулась и почти бегом вернулась к своему столу. В груди пекло так, словно я проглотила раскалённый уголь. Исчезнуть из его видимости? Прекрасно. Это было именно то, о чём я мечтала вчера, когда он не затыкался ни на секунду. Но почему сейчас это «молчаливое соглашение» ощущалось не как свобода, а как приговор? Оставшееся время мы работали в абсолютном, звенящем вакууме. Я взяла в руки старый, потемневший от времени свиток и начала тереть его с таким ожесточением, будто пыталась стереть саму память об этом утре. Ткань в моих руках шуршала, и этот звук в мёртвой тишине библиотеки казался оглушительным, как камнепад. Я кожей чувствовала каждое движение Блейда за своей спиной. Вот он тяжело вздохнул — этот звук был коротким, рваным, полным скрытой досады. Вот звякнуло ведро с водой. Вот ворс его жёсткой щётки с противным скрипом прошёлся по дереву стеллажа. Ритм его работы был неровным, дёрганым. Он больше не вальяжничал. Он уничтожал пыль так, словно это был его злейший враг. Прошло десять минут. Затем двадцать.  Тишина стала настолько плотной, что я буквально слышала, как кровь стучит в моих собственных висках: тук-тук, тук-тук. Каждое моё движение казалось мне неловким. Я боялась даже вздохнуть слишком громко, чтобы не нарушить эту хрупкую, удушливую границу, которую он провёл между нами. Я украдкой обернулась. Блейд стоял на верхней ступени приставной лестницы, дотягиваясь до самых верхних полок. Свет магической лампы падал ему на затылок, выхватывая из полумрака пряди тёмных волос. Его плечи, широкие и напряжённые, казались вылитыми из чугуна. Я поймала себя на том, что изучаю его: старую потертую куртку, на которой виднелись следы копоти, грязные манжеты, его пальцы, сжимающие щётку так сильно, что костяшки побелели  Вчера он был наглым демоном, сегодня — человеком, чьё сердце разрывается от страха за кого-то близкого. Близкий человек... подруга? Возлюбленная? Кто мог заставить этого ледяного циника так потерять контроль? И неужели моё минутное желание «показать характер» действительно поставило чью-то жизнь под удар? Если эти действительно так, то его реакция вполне оправдана. Я бы тоже злилась подстав какой-то демон жизнь моей семьи в опасность.  Эта мысль ядовитой змеёй скользнула в сознание, отравляя мою праведную ярость.  — Я — свет. Я — милосердие, — прошептала я одними губами, уставившись в текст очередного свитка.  Я замерла. Обида всё ещё жгла горло, требуя тишины и мести, но воспитание брало своё. Если я промолчу сейчас, если позволю этой ненависти пустить корни, то чем я буду лучше тех демонов, о которых нам рассказывали в Академии? Настоящий Орион не копит желчь.  Прошло уже минут сорок с тех пор, как я яростно тёрла один свиток за другим, чувствуя, как ткань впивается в пальцы. Мои слова «Я тебя услышала, Вайс» всё ещё звенели в ушах. Вчера я готова была отдать всё что угодно, лишь бы он заткнулся и не мешал мне. Сегодня он наконец не отвлекал меня, и работали мы в полной тишине. Но эта тишина не была такой, какой я её хотела. Она не принесла долгожданного благословенного покоя, а обернулась вязким болотом, в котором я тонула под тяжёлым, нечитаемым взглядом Блейда, который он изредка бросал мне в спину. Из собственных мыслей меня вырвал странный звук шаркающих шагов. — Труд — это форма молитвы, не так ли, юная мисс Орион? — раздался тихий, дребезжащий голос. Я вздрогнула и обернулась. Мистер Хайз стоял совсем рядом, неловко балансируя подносом с двумя чашками. Старый демон выглядел почти комично: вязаный жилет застегнут не на ту пуговицу поверх поношенного сюртука, а очки на самом кончике носа казались такими тяжелыми, что он постоянно смешно морщил нос. Его улыбка была мягкой, почти отеческой, но взгляд… взгляд был слишком внимательным для простого библиотекаря. — Мистер Хайз, вы нас напугали, — я попыталась выдавить вежливую улыбку, разжимая затекшие пальцы. — Простите старика, деточка. Колени уже не те, вот и приходится ступать осторожно, — он издал сухой смешок и протянул мне чашку. — Полынь и горный мёд. Помогает прояснить взор, когда в голове слишком много… лишних мыслей. Совсем как тот сбор, что пьют у вас на Небесах в холодные ночи, верно? Я послушно опустила взгляд с его лица, задержав его на фарфоровой чашке. Откуда он мог знать про небесные сборы? Хотя, если верить слухам он бывший исследователь преисподней, так что неудивительно, что он осведомлен о небесах.   Тёмная, почти чёрная жидкость пахла горько и остро, и этот запах на мгновение заставил мои мысли замереть. Я сделала осторожный глоток, чувствуя, как тепло разливается по груди, и на пару секунд мир вокруг перестал существовать — была только я и этот странный вкус, возвращающий меня в детство. Я прикрыла глаза, наслаждаясь им. Вспомнилось, как точно такой же отвар из полыни готовила для меня тётушка Розалин. В этот момент, пока я мысленно переместилась в те дни, я пропустила смену атмосферы. — Эй, старик, — резкий, холодный голос Вайса заставил меня наконец открыть глаза. — Тебе не кажется, что ты слишком много болтаешь для того, чья работа — вытирать пыль со старых сказок? Я вскинула голову, едва не пролив отвар на пол. Блейд стоял в двух шагах, и в его позе было что-то пугающе-звериное. Он не смотрел на меня — его взгляд был прикован к Хайзу, и в нем читалось не просто раздражение, а какая-то глубокая, застарелая неприязнь. Я вспыхнула. Негодование, которое копилось во мне всё утро, наконец прорвало плотину моего «ангельского» самообладания. Сорок минут! Сорок минут назад он почти вычеркнул меня из реальности своим ледяным «исчезни». А теперь он хамит единственному существу, проявившему ко мне участие? — Вайс, ты в своём уме?! — я почти выкрикнула это, чувствуя, как по щекам разливается жар. Я сделала резкий шаг вперёд, вклиниваясь между ними. Мой хитон задел грубую ткань куртки Блейда, и я на мгновение ощутила исходящий от него жар — он буквально пылал от сдерживаемой агрессии. — Мистер Хайз проявил к нам доброту! Он единственный в этой пыльной дыре, кто не смотрит на меня как на врага народа. Пока ты стоял там и исходил желчью, он принёс нам чай! Как ты можешь так с ним разговаривать? Блейд наконец перевёл взгляд на меня. На долю секунды его глаза расширились, и в них промелькнуло такое острое, неприкрытое раздражение, что я невольно отшатнулась. Это не был взгляд защитника. Это был взгляд человека, который видит перед собой идиотку, решившую поиграть с огнем. — «Доброту»? — Блейд издал короткий, злой смешок. — Орион, ты когда-нибудь перестанешь верить каждой сладкой сказке? Перед тобой не «добрый дедушка». Перед тобой тот, кто умеет находить трещины в чужих душах и заливать туда свой яд. Он сделал резкий шаг ко мне, игнорируя библиотекаря. Теперь он нависал надо мной, и я чувствовала его запах — тяжелый, предгрозовой воздух. — Слушай меня своей святой головой, — прошипел он мне прямо в лицо. — Если ты влипнешь в историю с этим «милым стариком», расплачиваться буду я. Говальт не погладит меня по голове, если ты наглотаешься правды от демона, к которой не готова. Твое милосердие — это просто слепота, Селеста. Ты принимаешь любую улыбку за благословение, не замечая, как под ней скалятся зубы. Он оттолкнул мою руку, и я едва удержала равновесие. Мистер Хайз всё это время хранил молчание, лишь слегка склонив голову набок. На его губах играла едва заметная, почти отеческая полуулыбка, но он не сводил глаз с моего запястья — там, где пальцы Блейда оставили красные следы. Заметив его взгляд на своем запястье я прижала её к груди прикрывая второй рукой.  — О, как много шума из-за одной чашки полыни, — переводя взгляд с моей руки на меня. Его голос мягко проскрипел в тишине библиотеки, забирая со стола фарфоровую чашку с недопитым отваром. — Молодость — это всегда битва за право быть правым. Не ссорьтесь, дети. Тишина библиотеки не любит криков. Он начал медленно отходить назад, растворяясь в полумраке между стеллажами. Его шаги были тяжелыми, шаркающими, но прежде чем окончательно скрыться, он обернулся. Его очки блеснули в свете ламп, скрывая глаза. — Ах да, мисс Орион… — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Если вы и правда ищете те свитки об Истинных Стражах... я по ошибке отнес их в Восточное крыло сегодня утром. Старость, знаете ли, всё путаю. Но двери там всегда открыты для всех желающих. Особенно тех, кто предпочитает знать правду.  Слова Хайза повисли в воздухе, как тяжёлый ядовитый туман. Старик исчез, а мы остались стоять в проходе — два врага, разделённые пропастью из недоверия и недосказанности. Блейд стоял ко мне спиной. Его плечи тяжело вздымались. — Допивай свой чёртов чай, Орион, — бросил он, не обрачиваясь. — И больше не смей разговаривать с тем стариком. Нам осталось полчаса. Постарайся хотя бы их провести без глупостей. Мне не нужно, чтобы из-за твоей собственной тупости ты вляпалась во что-то, а наказание получил я. Я смотрела на его напряжённую спину, и внутри меня всё клокотало. Он защитил меня? Или просто пытался контролировать? Его «наивная даже для ангела» звенело в ушах как пощёчина. Но больше всего меня интересовало: почему мистер Хайз упомянул про Восточную библиотеку? Даже я, та, кто приехала сюда меньше недели назад, уже успела понять, что библиотеки негласно разделены. Западная — для ангелов, а Восточная — для демонов. И зачем мне идти туда? И о какой правде говорил мистер Хайз?