Глава 2. Семьсот тридцать дней тишины. Илья

Два года. Семьсот тридцать дней тишины. Для Ильи это время превратилось в бесконечный механический танец на грани человеческих возможностей. Если для Аделии лед стал тихим врачевателем, то для него он превратился в арену жестокой борьбы с самим собой. С того самого дня в Праге, когда на его шею легла золотая медаль чемпиона мира, Илья перестал быть просто фигуристом. В тот момент он получил высшую награду, но потерял нечто неизмеримо большее — мечту, которая вела его к этому золоту. Ведь они с Аделией планировали не просто побеждать. Они втайне рисовали эскизы своего будущего: собственного клуба, где лед не будет пахнуть страхом и муштрой. Они мечтали построить место, где спорт станет искусством любви, где детей будут учить летать, а не ломаться, и где они — два чемпиона — будут стоять у бортика не как суровые наставники, а как единое целое. Эта мечта была его истинным топливом, его «северной звездой».В Праге эта звезда погасла. Золото оказалось холодным и безжизненным, а клуб их мечты превратился в призрачный замок, рассыпавшийся в пыль вместе с уходом Аделии. С тех пор Илья перестал быть просто фигуристом. Он стал «Богом квадов», машиной, штампующей четверные и пятерные прыжки с пугающей легкостью. За эти два года он прошел через череду турниров, каждый из которых заканчивался его безоговорочной победой. Чемпионат США, где он установил очередной мировой рекорд, Skate America и Турнир четырех континентов — на всех этих стартах соперники понимали, что борются лишь за второе место. Илья выходил на лед с таким выражением лица, будто выполнял тяжелую, опостылевшую работу, которую, тем не менее, обязан был сделать идеально. На льду он просто чеканил сложнейшие элементы: сольный четверной аксель, ставший его визитной карточкой, каскад четверной лутц — тройной тулуп и невероятный пятерной сальхов, от которого трибуны взрывались в экстазе. Но сам Илья оставался глух к овациям. Его тело работало безупречно, а разум был заперт в той самой тишине. По окончании каждого награждения, едва вернувшись домой, он стаскивал с шеи очередную медаль. Без тени радости, даже не взглянув на гравировку, он безразлично вешал её на стопку уже таких же полученных ранее трофеев. Золото на золоте. Металл о металл. Этот звук — сухой и пустой — был единственным итогом его побед. Медали больше не имели для него веса. Однажды, после очередной победы на национальном чемпионате, когда Илья, даже не смыв грим, сидел в раздевалке, его телефон завибрировал. На экране высветился номер деда Валеры. — Поздравляю, внук, — голос деда в трубке звучал хрипло, с привычной одышкой. — Видел твой прокат. Техника — сталь. Пятерной сальхов... я даже глаза протер, думал, померещилось. Ты теперь действительно «Бог», как тебя там величают. — Спасибо, деда, — Илья откинул голову на стену и прикрыл глаза. — Я просто сделал то, что должен был. — Сделал, но не все... — Валера помолчал, и в этой паузе Илья почувствовал, что дежурная часть закончена. — Илья, неужели ты больше не будешь бороться за неё? – после долго паузы начал свой диаог дед Валера - Ты научился грызть лед до победного, ты вырываешь медали зубами, но почему ты так легко позволил себе отказаться от чего-то более ценного? — Дед, не начинай... — Илья сжал телефон крепче. — Нет, ты дослушай! Ты можешь получить еще сотню таких медалей, заработать миллионы долларов и скупить половину Вирджинии, но будешь ли ты счастлив в этом огромном пустом доме? Я слежу за её выступлениями. Да, они идеальны. С каждым чемпионатом она становится сильнее, прыгает выше, вращается быстрее... но в ней словно не осталось жизни. Она как механическая кукла в дорогой витрине. Илья молчал, чувствуя, как внутри ворочается старая, тупая боль. — Я помню ваши горящие глаза, когда вы приходили ко мне в гости в Москве, — продолжал Валера. — Как вы звонили мне, перебивали друг друга, рассказывая про свой будущий клуб, про то, как измените этот спорт. Она в свое время смогла вырвать тебя на свободу, вытащила из-под контроля твоего отца, дала тебе воздух. А ты? Ты даже не попытался вытащить её из её «хрустальной» клетки. Ты просто позволил ей уйти. — Деда, ты не понимаешь! — голос Ильи сорвался на крик, эхом разлетевшийся по пустой раздевалке. — Она сама приняла это решение! Она сама оставила ту записку в Праге. Она сама отказалась от всего: и от нашей мечты, и от меня. Что я, по-твоему, должен был сделать? Прийти и забрать её силой? — Бороться за неё, Илья, — тихо, но твердо ответил дед. — Бороться за неё, как за главный трофей своей жизни. Медали не умеют любить, а деньги не приносят настоящего счастья. Аделия умеет, просто она забыла, как это делается в своём «Хрустальном» . И если ты настоящий чемпион, ты не примешь это поражение. Илья не стал спорить. Он знал, что дед видит его насквозь, через океаны и часовые пояса, пробиваясь сквозь броню из золотых медалей прямо к самому больному. — Я услышал тебя, деда, — тихо выдохнул Илья, чувствуя, как в горле встает комок. — Спасибо, что не даешь мне окончательно превратиться в кусок льда. Береги себя там, ладно? Не болей. Привезу тебе из Японии что-нибудь... настоящее. — Привези себе себя прежнего, внук. Это будет лучший подарок, — проворчал Валера, но в его голосе проскользнула едва уловимая нежность. — Давай, удачи на льду. И помни про соль в кофе,смотри не переборщи! Когда экран погас, Илья еще долго сидел в тишине раздевалки. Рядом, прямо на холодном полу, валялась очередная золотая медаль — тяжелый кусок металла на яркой ленте, не вызывавший ровным счетом никаких эмоций. Казалось бы, два года — срок достаточный, чтобы память подернулась пеплом, а чувства превратились в архивные записи. Но в потайном отделении его кошелька по-прежнему жил клочок глянцевой бумаги, переживший сотни перелетов. Та самая фотография из Милана. Они забрели в старую фотобудку после ночной прогулки, смеющиеся. На снимке Илья крепко прижимает её к себе, целуя в висок, а Аделия улыбается так искренне, что, кажется, объектив не выдержит этого света. В её глазах — тот самый блеск, который невозможно отрепетировать перед зеркалом. Он так и не смог избавиться от этой карточки. Как не смог избавиться и от привычки, граничащей с мазохизмом, — пересматривать её прокаты. Вот запись с недавнего Чемпионата России. Аделия в глубоком, винно-бордовом платье, которое подчеркивает её пугающую хрупкость. Прическа — безупречный, тугой пучок, ни один волосок не смеет выбиться из идеальной линии. Она выходит на лед под первые аккорды драмы. Илья замирает. Вот она заходит на четверной флип — резкий толчок, стремительное вращение, в котором она словно парит в воздухе, бросая вызов законам физики. Приземление в глубокий выезд. Сердце Ильи каждый раз пропускает удар на этом моменте, словно это он сам стоит там, в свете прожекторов. Затем — финал Гран-при России в Петербурге. Новая программа, черное кружево, острые, как бритва, движения. Она чеканит каскад за каскадом, её прыжки — это математическое совершенство, воплощенная сталь. Комментаторы захлебываются в восторге, называя её недосягаемой. Илья проживал каждый её прокат, чувствуя мышцами каждое её движение, каждый вдох перед сложным элементом. Но дед был прав. Глядя на экран в максимальном приближении, Илья видел только технику. Маска «Стальной девочки» приросла к ней намертво. Тот самый миланский блеск, та живая искра, которая заставляла лед таять под её коньками, исчезла. Осталась только безупречная пустота. Но было и еще кое-что. То, что заставляло его кровь вскипать, превращая навязанное равнодушие в раскаленную лаву. То, от чего внутри все скручивалось в тугой узел ярости, которую не могли заглушить даже самые сложные прыжки. На каждой записи, после каждого её выступления, едва Аделия сходила со льда, её неизменно встречал тот самый Сергей Розанов. Илья до боли в суставах вглядывался в экран: вот Розанов бережно, почти интимным жестом набрасывает на её хрупкие плечи черную куртку. Вот он нежно обнимает её после объявления оценок, прижимая к себе чуть дольше, чем того требует этикет «тренер-ученица». Вот он дарит ей огромный букет после очередного награждения, наклоняется к самому лицу и что-то шепчет на ушко, от чего Аделия — его Аделия! — едва заметно, но так открыто улыбается в ответ. Илья видел, как Розанов держит её ладони в своих, давая последние напутствия перед стартом, как он заглядывает ей в глаза, словно пытаясь прочитать там то, что было доступно только Малинину. А пресса только подливала масла в огонь. Заголовки таблоидов пестрели их совместными выходами: «Аделия Петросян и Сергей Розанов на премьере фильма: лед растаял?», «Новый тандем Хрустального: просто тренер или нечто большее?». На кадрах из интервью Илья замечал этот липкий, обожающий взгляд Розанова, которым тот буквально пожирал Аделию, пока она спокойно отвечала журналистам. Очередная порция фотографий в ленте стала последней каплей. На снимке Розанов поправлял прядь волос, выбившуюся из её идеального пучка, а Аделия смотрела на него с доверием, которое раньше принадлежало только Илье. Илья почувствовал, как внутри всё обрывается. В глазах потемнело от ярости. Со всей силы он швырнул телефон в стену раздевалки. Смартфон с сухим хрустом разлетелся на десятки мелких осколков, которые дождем осыпались на бетонный пол. — С меня хватит! — прорычал он в пустоту, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Все кончено, Аделия! Америка продолжала боготворить его. Рекламные контракты с люксовыми часовыми брендами, глянцевые обложки, бесконечные ток-шоу, где от него требовали одного: широко улыбаться и в сотый раз отвечать на пустые вопросы о том, каково это — преодолеть гравитацию. Рядом с ним всегда была Ханна — «золотая девочка» американского фигурного катания. Она была идеальным аксессуаром для чемпиона: яркая, фотогеничная, мастерски разыгрывающая перед камерами роль его второй половины. Но для Ильи она оставалась абсолютно чужой. Она была слишком шумной, слишком резкой, слишком... не той. Каждый её жест казался ему фальшивым, каждое слово — лишним. Она заполняла собой пространство, но не могла заполнить пустоту в его душе. Отец прекрасно видел это ледяное безразличие сына, но продолжал гнуть свою линию, считая, что стабильность в личной жизни — залог спокойствия на льду. — Илья, не отталкивай от себя Ханну, — однажды вечером, после очередной рекламной съемки, негромко произнес Роман, когда они остались одни в гримерке. — Она хорошая девочка. Я помню её еще совсем крошкой, когда она только начинала кататься. Её семья всегда нас поддерживала. — Она не «хорошая девочка», папа, — Илья сорвал с шеи тугой галстук, который, казалось, душил его всё интервью. — Красивая картинка для федерации и спонсоров, не более. — Даже если и так, — Роман подошел ближе и положил руку сыну на плечо. — Она предана тебе. Она здесь, рядом, в Вирджинии. Она — твоя реальность, Илья. Перестань жить призраками. Дай ей шанс, и, возможно, этот холод внутри наконец отпустит. Таких диалогов, вроде бы и ненавязчивых, было немало. Роман методично, капля за каплей, выстраивал вокруг сына стену из «правильных» воспоминаний. То как бы невзначай подсовывал старый альбом, где маленькие Илья и Ханна, едва доставшие друг другу до плеча, стоят на льду после своих первых детских тренировок. То задерживал взгляд на фото с выпускного в колледже — Илью тогда отец буквально заставил сопровождать Ханну на праздничный вечер, но на фото они выглядели блестящими и счастливыми. В памяти всплыл и юниорский чемпионат: Ханна на трибуне, размахивающая огромным плакатом: «Go Ilia! My Quad King & My Heart!». Она всегда была на виду. Всегда была громкой в своей поддержке. «А может, отец всё-таки прав?» — эта мысль всё чаще стучалась в виски Илье тяжелым молотом. Ханна всегда рядом. Её не нужно ни от кого спасать, ей не нужно ничего доказывать, и, самое главное — она не бросит его ради карьеры, потому что её карьера и была им самим. Через пару дней, поддавшись этому глухому оцепенению, он заехал в Cartier. Илья выбрал первый попавшийся парный сет — два кольца, скованных одной стилистикой, почти не глядя на чистоту камней.. Мысли снова предательски откинули его в прошлое. Он вспомнил, как с замиранием сердца выбирал то самое кольцо для Аделии, как перебрал десятки вариантов, ища «то самое», которое было бы достойно её тонких пальцев. Вспомнил, как вез его в нагрудном кармане в Москву, прижимая руку к груди, чтобы чувствовать металл. Вспомнил её глаза в тот вечер и свои слова: «Я люблю тебя. Хочу, чтобы это кольцо всегда напоминало тебе об этом. О том, что мы вместе». Как волнуясь, дрожащими руками надевал его на палец. И его счастье в тот момент, когда услышал ее тихое в ответ «Я тоже очень тебя люблю» Возвращение в реальность было болезненным. Новое кольцо лежало в фирменной коробочке — дорогое, безупречное и абсолютно мертвое. Внутри не было ни тепла, ни волнения. Продавец что-то учтиво говорил о «символе неразрывного союза», но Илья, казалось даже не слушал его. Он не глядя на сумму, расплатился картой, не дослушав пламенные речи продавца о том, что он выбрал самое лучшее из лучших колец для своей возлюбленной. Вечером в ресторане ужин прошел по всем канонам светской хроники. Илья дождался десерта и, не меняясь в лице, протянул Ханне футляр. — Ханна, я подумал... нам пора сделать следующий шаг. Ты всегда была рядом. Ты согласна стать моей женой? — голос звучал ровно, как при зачитывании технического протокола. Ханна с привычной восторженной радостью бросилась ему на шею, едва не опрокинув бокал. — Милый! Боже, я так долго этого ждала! Конечно, я согласна! — Она дрожащими руками надела кольцо на палец. — Это самое красивое кольцо в мире! Она тут же достала второе кольцо — для него. — Давай же скорее сделаем наше первое совместное фото и объявим всему миру о нашей любви! Я уже представляю заголовки! — Нет, Ханна, — Илья мягко, но решительно перехватил её руку с телефоном. — Давай договоримся. Я устал от бесконечных съемок и репортеров. Я хочу, чтобы хотя бы это осталось между нами. Давай держать личную жизнь в тайне от журналистов как можно дольше. — Как скажешь, любимый, — она покорно прижалась к его щеке. — Я так тебя люблю. Слово «люблю» застряло у него в горле. Он так и не смог заставить себя произнести его в ответ. Позже вечером он зашел в кабинет к отцу. — Пап, ты снова оказался прав. Я сделал предложение Ханне. Роман довольно кивнул, в его глазах промелькнуло облегчение: — Молодец, сынок. Это самое правильное решение в твоей жизни. Теперь ты сможешь сосредоточиться на главном. Ночью, лежа в темноте своей спальни, Илья крутил на пальце холодный ободок металла. Он смотрел, как в лунном свете поблескивает грань кольца, и чувствовал себя так, будто добровольно надел на себя кандалы. «Сначала ты сделала свой выбор, Адель. Теперь пришла очередь делать выбор мне», — прошептал он в пустоту. Через пару дней на утренней тренировке он столкнулся с Эмбер Гленн. Их отношения всегда были чем-то средним между дружбой старых боевых товарищей и связью «старшей сестры и младшего брата». Эмбер была единственной, кто мог ввалиться в его личное пространство без стука. — Эй, Чемпион! — громко крикнула она, закладывая крутой вираж и тормозя прямо перед ним, подняв каскад ледяной крошки. — Чего это ты такой помятый? Вид такой, будто вчера тренировался до упаду или всю ночь воевал с призраками. Что с тобой, мал… Она осеклась на полуслове, когда её взгляд упал на его левую руку, державшуюся за бортик. Эмбер резко перехватила его ладонь, бесцеремонно вытягивая палец на свет. — Я не поняла… а это что еще мать его такое?! — её глаза округлились. — Мой малой уже настолько вырос, что решил раньше меня сгонять к алтарю? Илья, ты серьезно? Она замолчала, и весёлые искорки в её глазах мгновенно потухли. Диалог перешел в ту стадию, где шуткам места не осталось. — Значит, отец тебя всё-таки дожал? — Эмбер понизила голос, пристально вглядываясь в его лицо. — Убедил, что это «самая выгодная кандидатура» для имиджа и спокойствия? Илья, посмотри мне в глаза. Прямо сейчас. И скажи, что ты действительно любишь её. Скажи так, чтобы я тебе поверила. Илья попытался отвести взгляд, но Эмбер крепко держала его за руку. — Потому что я знаю, Илья, — продолжала она, — что в твоем сердце всё еще живет твоя русская Снежинка. А то, что ты творишь сейчас — это какая-то хрень. Ты пытаешься заглушить боль шумом свадебных бокалов? Не совершай ошибок, за которые придется платить всю оставшуюся жизнь. Это не медаль, которую можно забросить на полку. Илья резко выдернул руку и выпрямился, возвращая на лицо привычную маску безразличия. — Отец тут ни при чём, Эмбер. Это мой выбор. Моя реальность. Твоя Снежинка там, в Москве, уже и думать обо мне забыла. Она прекрасно чувствует себя рядом со своим тренером, улыбается ему на камеру и строит свою «стальную» карьеру. Хватит жить сказками. Он оттолкнулся от бортика, набирая скорость для захода на прыжок. — Это мой выбор, Эмбер. Приглашение на свадьбу пришлю позже. И да, начинай тренировать прыгучесть — на банкете тебе придется ловить букет невесты! Эмбер фыркнула, провожая его тяжелым взглядом, но быстро нашлась с ответом: — Ну уж нет, Малинин! — Эмбер картинно закатила глаза и фыркнула, провожая его тяжелым взглядом. — Букет я поймаю, только если к нему будет привязана бутылка хорошего виски, чтобы залить горе от того, какую глупость ты совершаешь! Иди уже, «Бог квадов», прыгай свой пятерной, пока это кольцо тебе центровку не сбило! Я все равно люблю тебя! Она покачала головой, глядя, как он уходит в очередной стремительный вираж. Она видела: кольцо на его пальце блестело ярко, но в самом Илье света увы не прибавилось. Два года. Семьсот тридцать дней тишины, которые привели его к этому фальшивому решению. Семьсот тридцать дней попыток доказать, что золото может заменить сердце.