Глава 1. Бездна.

Тишина в новом, реальном мире была обманчива. Она не была пустой, как безвоздушное пространство между карточными мирами, где каждый шорох казался предвестником катастрофы. Она была наполнена фоновыми шумами: отдаленным гулом ночного города, мерным дыханием спящих в соседних комнатах клонов, слабым, еле слышным треском электричества в проводах старого дома. Эти звуки должны были успокаивать, говорить: "Всё в порядке. Ты в безопасности. Ты — здесь". Но Вару, лежащий на спине в своей кровати, уставившись в потолок, не чувствовал покоя. Прошло два года. Семьсот тридцать дней. Десятки миллионов секунд с того момента, как Фёдор, их Создатель, вытащил их из картонных декораций, подарив им то, что он называл "настоящей жизнью". В этой "настоящей жизни" были свои правила, свои радости и свои разочарования. Куромаку с головой ушел в аналитику, обложившись цифрами и графиками, словно это были его новые законы. Феликс нашел себя в волонтерстве, его безграничный оптимизм теперь расходовался на помощь ближним, а не на попытки примирить вечно грызущихся клонов. Зонтик, обретя подобие спокойствия, начал рисовать — не карты, а пейзажи, где не было ни войны, ни хаоса, лишь безмятежная природа. Ромео продолжал искать красоту во всем, а Данте — мудрость в каждом вдохе. Габриэль... Габриэль остался Габриэлем, лишь его вопросы стали чуть менее наивными и чуть более пронзительными. А Вару? Вару оставался Вару. Или, по крайней мере, он очень старался соответствовать этому образу. Его изумрудные волосы, ставшие немного длиннее и более непослушными, по-прежнему торчали в разные стороны. Его улыбка все так же была ехидной, а шутки — злыми и колкими. Он подливал зеленку в шампунь Ромео, подпиливал ножки стульев, заставляя Феликса падать (к его же восторгу, впрочем, потому что он всегда видел в этом "веселую шутку"), и рисовал непристойности на отчетах Куромаку. Но никто, кроме, может быть, Пика (который вечно был холоден и отстранен, как будто сам был вырезан из льда), не замечал, как эта напускная бравада становилась все тоньше, все прозрачнее. Вару чувствовал себя натянутой струной. Казалось, что его тело, его душа — всё было напряжено до предела, готовое оборваться от малейшего дуновения. Он ворочался, пытаясь найти удобное положение, но кровать вдруг стала слишком мягкой, подушка — слишком твердой. За окном шелестели листья, и этот звук почему-то напомнил ему шепот сухой листвы в его собственном, Карточном мире. — Твою ж мать... — пробормотал Вару в пустоту, протирая очки. — Что со мной не так? За последние несколько дней это странное ощущение беспокойства только усилилось. Не было ни причины, ни повода. Просто липкий, холодный страх где-то под рёбрами, который не давал ему покоя. Он чувствовал себя как персонаж второсортного фильма ужасов, который вот-вот столкнется со своей судьбой. Завтрашний день уже чувствовал себя обреченным, затянутым какой-то невидимой, вязкой смолой. Он закрыл глаза, пытаясь заставить себя уснуть. Тени танцевали на внутренней стороне век, принимая формы, которые Вару не мог распознать, но которые почему-то вызывали чувство тревоги. Он глубоко вдохнул, выдохнул. Раз. Два. Три. Это должно было сработать. Это всегда работало. Но в этот раз не сработало. Мир вокруг Вару медленно поплыл. Он почувствовал не обычное проваливание в сон, а скорее ощущение, будто его выдернули из реальности за невидимую нить. Звуки стихли, сменившись нарастающим шумом, похожим на далекий свист ветра в безжизненных трубах. Комната вокруг него, обклеенная постерами и разрисованная граффити, растворилась, уступая место серой, бесформенной пустоте. Он не падал. Он просто... оказался. * Первое, что ударило его в нос, был запах. Не утренний аромат кофе, который Феликс начинал варить для всех, не запах шампуня Зонтика, не едкий химический запах антисептика, который Куромаку вечно носил с собой. Это был запах гари. Едкий, удушливый, смешанный с чем-то металлическим и сладковатым, что Вару не мог сразу идентифицировать, но от чего у него немел язык. Запах напоминал ему старый, ржавый генератор, перегретый до предела. И еще... запах пыли. Миллиарды частиц пыли, которые висели в воздухе, забиваясь в легкие при каждом вдохе. Вару открыл глаза. Его очки, как всегда, были на носу, но сквозь их зеленые линзы мир выглядел не как обычно. Он был не просто зеленым — он был болезненно-изумрудным, мутным, словно отфильтрованным через старое, покрытое плесенью стекло. И этот мир был... не его миром. Он сидел на земле, но это была не земля в привычном понимании. Под его ладонями был холодный, потрескавшийся бетон, смешанный с крошкой, похожей на пепел. Вару резко, с трудом сел, голова закружилась, словно он перебрал с алкоголем. Во рту был привкус меди. — Что за... — его голос, когда он попытался заговорить, прозвучал хрипло, сорвано, будто он не использовал его очень долго. — Где я? Вару огляделся, и внутри у него медленно, но верно, начал расти ледяной ком паники. Справа и слева от него простирались руины. Не просто обломки зданий, как после обычного взрыва. Это были каркасы. Остовы. Обугленные, изломанные, смотрящие в небо пустыми глазницами окон. Их очертания... эти странные, витые башни, эти узкие, изогнутые шпили, которые Вару сам когда-то считал верхом архитектурного искусства... они были узнаваемы. До тошноты. До омерзения. Это был Варуленд. Его Варуленд. Разрушенный до основания. — Нет, нет, нет, — зашептал Вару, отчаянно тряся головой. Его сердце забилось в бешеном ритме. — Это невозможно. Мы ушли. Фёдор нас вытащил! Два года назад! Это... это просто сон. Самый идиотский сон в моей жизни. Он поднялся на ватные ноги, едва удерживая равновесие. Под подошвами его ботинок хрустел мелкий гравий и битое стекло. Он сделал шаг, затем еще один, его разум лихорадочно искал хоть какое-то объяснение, хоть какую-то зацепку. Ветер, холодный и сухой, пронесся сквозь руины, завывая, словно призрак. Он принес с собой отчетливый запах дыма и гари, и Вару обернулся. Вдали, по левую сторону, бушевал пожар. Огромные языки пламени жадно пожирали остатки какого-то гигантского строения, посылая в серое, безжизненное небо ядовитые струи черного дыма. Небо. Оно было низким, тяжелым, свинцовым. И в нём не было солнца. Только мутное, рассеянное свечение, которое не давало тепла и лишь подчеркивало мертвенность окружающего пейзажа. — Это Карточный мир... — Вару почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Но... как? Что я здесь делаю? Я же... я же дома. В своей комнате. Он попытался убедить себя, что это просто ночной кошмар, вызванный усталостью или тем странным беспокойством, которое преследовало его весь день. Но каждый хруст под ногами, каждый вдох этой удушливой гари, каждая деталь разрушенного мира — всё это было слишком реальным. Слишком осязаемым. Вару шел вперед, его ноги сами несли его в какую-то сторону, будто он уже знал этот путь, хотя ни одна частица его сознания не могла вспомнить, как он здесь оказался. Он проходил мимо обломков, которые раньше были его гордостью: вот фрагмент стены с изображением его собственной ухмыляющейся рожи, вот кусок зеленого генератора, из которого торчат перерезанные провода, вот остатки фонтана, когда-то бьющего ядовито-зеленой водой. Всё было сломано. Уничтожено. Его сердце стучало как барабан. Наконец, он вышел на то, что, по его памяти, было центральной площадью Варуленда. Там, где когда-то возвышалась его гигантская статуя , теперь лежала лишь груда обломков. И среди этих обломков, в самом центре, что-то привлекло его взгляд. Тело. Вару замер. Дыхание перехватило. В этот раз ком паники превратился в ледяной шар, который скрутил его внутренности. Он чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Человек лежал на животе, раскинув руки и ноги "звездочкой", словно в последнем, отчаянном рывке к чему-то. Или, наоборот, словно его просто швырнули на землю, как ненужную вещь. На нем была знакомая зеленая толстовка. Та самая, в которой Вару спал каждую ночь. Теперь она была разодрана на спине, обнажая бледную кожу, и насквозь пропитана чем-то темным. Кровью. — О нет... — Вару почувствовал, как губы пересохли. Он не мог отвести взгляд. Его мозг, привыкший к сарказму и иронии, сейчас лихорадочно отказывался обрабатывать увиденное. Рана. В спине. Глубокая, широкая, страшная. Она рассекала ткань толстовки и плоть, обнажая что-то темное внутри. Это был след от меча. От очень большого меча. Вару инстинктивно обернулся. Он только сейчас заметил его. Меч. Огромный, тяжелый, с зазубринами на лезвии и рукоятью, украшенной символом пики. Он лежал в нескольких метрах от тела, наполовину погруженный в пыль. И от его острия, по всей длине лезвия, тянулась багровая, уже засохшая полоса. Пик. Это Пиков меч. Меч его Короля. Вару отшатнулся. Нет. Этого не может быть. Его мозг отказывался принимать эту информацию. Пик никогда... Пик не стал бы... Его взгляд снова упал на тело. Чуть правее головы, в лужице пыли, лежали очки. Зеленые очки. Его очки. Такие же, как те, что сейчас сидели у него на носу. Но эти были сломаны. Левая линза была раздавлена в мелкую крошку, а правая была пересечена глубокой, страшной трещиной, похожей на шрам. Одна дужка была вывернута под неестественным углом, как сломанная конечность. Всё внутри Вару замерло. Он больше не чувствовал холода, страха, отвращения. Только липкое, всепоглощающее оцепенение. Он опустился на колени, его ноги подкосились. Дрожь, которая началась еще в его кровати, теперь сотрясала его всем телом. Он медленно, с нечеловеческим усилием, потянулся к телу. Его руки дрожали, как осиновый лист на ветру. — Эй... — прошептал он, и его голос был едва слышным хрипом. — Эй, ты... Вставай. Это не смешно. Хватит придуриваться. Он коснулся плеча. Оно было холодным. Абсолютно ледяным. Безжизненным. Вару проигнорировал холод. Проигнорировал нарастающий, удушающий ужас. Он должен был увидеть. Он должен был знать. Он должен был подтвердить или опровергнуть самый страшный, самый немыслимый вывод, который уже начал формироваться в его голове. Он схватил тело за плечо и с силой, на которую, казалось, у него уже не было сил, перевернул его на спину. В этот момент мир замер. Пожар вдали затих. Ветер прекратился. Воздух стал плотным, вязким, словно сама реальность задерживала дыхание. Вару смотрел в лицо. В свое собственное лицо. Его глаза были закрыты. Не просто закрыты — плотно сомкнуты, словно в вечном сне. На его лице, таком знакомом, таком своем, застыла гримаса невыносимой, жуткой боли, смешанной с шоком. Губы были приоткрыты, уголки рта испачканы подсохшей кровью, а по подбородку тянулась темная струйка, застывшая на коже. Лицо было бледным, серым, как пепел вокруг. Скулы, обычно скрытые за саркастической ухмылкой, теперь торчали острыми углами, подчеркивая мертвенность облика. Под глазами залегли темные, почти черные провалы, а сам нос был слегка искривлен, словно после удара. Синяки. Множество синяков. На скулах, на лбу, на шее. Его изумрудные волосы были слипшимися, грязными, пропитанными пылью и... чем-то еще. Он истекал кровью. Или, вернее, истекал. Кровь уже запеклась, образовав под головой темную, страшную лужу, которая расплывалась по потрескавшемуся бетону. Он был мертв. Вару. Он. Его двойник. Лежал перед ним, убитый, истерзанный, безжизненный. Мозг Вару словно взорвался. Мир вокруг него закачался, потерял устойчивость. — А-а-а-а-а! — крик, нечеловеческий, полный первобытного ужаса, вырвался из его горла. Он не узнал собственный голос. Он был тонким, визжащим, абсолютно безумным. Истерика. У него началась настоящая, безудержная истерика. — Нет! Нет! Это не я! Я здесь! Я живой! — он хватался за голову, тряс руками, пытаясь отогнать это ужасное видение. — Это неправда! Неправда! Это не я! Я же дышу! Я чувствую! Он припал к телу, обхватил его своими дрожащими руками, пытаясь поднять, растолкать, заставить его встать, открыть глаза. Кровь с одежды мертвеца пачкала его собственные ладони, его лицо. Она была липкой, теплой, слишком настоящей, чтобы быть просто сном. Её запах, до этого неузнанный, теперь раскрылся во всей своей ужасающей полноте — это был запах свежей, еще не остывшей крови. — Открой глаза, идиот! — Вару завывал, его горло саднило от крика. Он тряс мертвеца, но тот оставался тяжелым, безвольным грузом. — Вставай! Вставай, черт тебя дери! Пик! Феликс! Куромаку! Кто-нибудь! ПОМОГИТЕ МНЕ! Я УМИРАЮ! Я УЖЕ УМЕР! Он прижал свою голову к груди мертвеца, чувствуя холод его кожи, и его крики превратились в неистовый, рваный вой. Ему казалось, что он разрывается на части. Одна его половина лежал здесь, мертвая, истерзанная. Другая половина пыталась её воскресить, но на самом деле уже давно была сломлена. Он был и жертвой, и свидетелем собственной смерти. И тогда небо над руинами окончательно треснуло. Пожар вдали вспыхнул с неистовой силой, испуская ослепительные, белые всполохи, которые накрыли всё пространство. Эти вспышки были такими яркими, такими агрессивными, что Вару почувствовал, как его глаза начинают выгорать. Они поглотили руины, меч, пепел, и самое главное — мертвое лицо. * Вспышка. Вару взметнулся на кровати. Резкий вдох, похожий на спазм. Тишина. Не мертвая тишина руин, а знакомая, родная тишина его комнаты. Его сердце не просто колотилось — оно билось, как пойманная птица в клетке, готовое пробить себе путь наружу. Пот, холодный и липкий, ручьями стекал по его лицу, шее, спине. Футболка насквозь промокла и неприятно липла к телу. Он лихорадочно хватался за воздух, его легкие горели, будто он только что пробежал марафон. Он ощупал себя. Руки, ноги, живот, грудь. Всё было на месте. Никаких ран. Никаких синяков. Никакой крови. Он потянул руку к тумбочке, сбив по пути стакан с водой (тот глухо стукнул по полу, но не разбился). Дрожащими пальцами он нацепил очки, его глаза, скрытые за зелеными линзами, были широко распахнуты, полны дикого, животного ужаса. Мир вокруг него, окрашенный в привычный зеленый цвет очков, медленно возвращался в фокус. Его комната. Его постеры. Его разбросанные вещи. Всё было на месте. Никаких руин. Никакого пепла. — Это... это был сон, — прошептал Вару, и его голос был хриплым, едва слышным. Он чувствовал, как горло саднит, словно он действительно долго кричал. — Просто... просто чертов сон. Галлюцинации. Переутомление. Он попытался убедить себя. Монолог, зазубренный, рациональный, который должен был успокоить его дрожащее тело и взбешенный разум. "Феликс бы сказал, что это просто накопившаяся негативная энергия. Куромаку бы провел анализ, выдал бы стопку графиков и заявил, что это нормальная реакция организма на стресс, вероятность 97.4%. Пик бы просто прогнал меня с матом. А Данте бы изрек какую-нибудь мудрость про тени сознания". Но никто из них не видел того, что видел он. Никто из них не чувствовал запах той гари. Никто из них не касался того ледяного, безжизненного тела, которое было его собственным. Вару прижал ладони к лицу. Ему казалось, что он до сих пор чувствует на них липкую, теплую кровь. Ему казалось, что запах гари всё еще стоит в комнате, забивая носоглотку. Он посмотрел на свои руки. Они были чисты. Только вспотевшие, и кожа на них была бледной. — Я живой, — повторил он, пытаясь убедить самого себя. — Я живой. Я дышу. Мое сердце бьется. Но в глубине души, в самом потаенном уголке его сознания, уже зародился холодный, ядовитый росток сомнения. А что если та "реальность" была такой же настоящей? Что если он никогда не покидал того,горящего, умирающего мира? Что если тот, кто проснулся сейчас, — это лишь тень, эхо, жалкий призрак того, кто остался лежать в руинах, и чьи очки навсегда были разбиты? Он поднялся с кровати. Его ноги были ватными, но он заставил себя идти. К зеркалу. Он встал перед ним, вглядываясь в свое отражение. Спутанные волосы, бледное лицо, красные глаза за зелеными линзами очков. Никаких синяков. Никакой крови. Никакой раны в спине. Он коснулся своей груди. Очки были целы. Он покрутил их в руках, проверяя дужки, линзы. Ни единой трещинки. — Сон, — выдохнул Вару, его голос дрожал. — Просто сон. Кошмар. Он попытался улыбнуться, вернуть на лицо свою привычную, ехидную ухмылку. Но губы лишь дернулись в судороге. Получилось что-то жалкое, кривое. Он посмотрел на часы. Три часа ночи. До утра было еще далеко. Он знал, что больше не уснет. Каждое закрытие глаз будет приносить ему картинку — серый пепел, разбитые очки, и он сам, лежащий лицом к земле, с мечом в спине. Вару сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Обнял колени. Дрожь не проходила. Он не знал, что эта ночь — лишь начало. Что с этого момента его жизнь разделится на "до" и "после". Начался период Х. Год, за который он увидит свою смерть сотни раз. Год, который заставит его сомневаться в собственном существовании, в здравом рассудке и в реальности, в которой он якобы жил. Он просто сидел и смотрел в темноту, боясь пошевелиться. Боясь даже дышать слишком громко. Потому что там, в глубине его памяти, уже начала формироваться та фигура, которая стояла над его трупом. Фигура, лица которой он еще не видел. Но с которой, он чувствовал, ему еще предстоит встретиться. Вару не знал... Но он чувствовал, что этот кошмар не просто приснился. Он пришел. И он остался.