Часть 3

Утро пришло безжалостно. Ночь, какой бы тяжёлой она ни была, всегда оставляла место для иллюзии. В темноте всё можно было списать на тени, на усталость, на расстояние между крышами и чужими окнами. Но утренний свет не щадил никого. Он ложился на комнату ровно, холодно, прямо в лицо — и делал правду слишком видимой. Питер проснулся от боли в боку раньше будильника. Несколько секунд он просто лежал, не двигаясь, уставившись в потолок. Тело ныло так, словно ночь не закончилась, а только сменила маску. За окном Нью-Йорк уже просыпался: гудели машины, кто-то спорил на улице, в соседней квартире включили слишком громкое радио. Мир начинал новый день, не спрашивая, готов ли он к нему. Питер сел медленно, чувствуя, как тянет под повязкой. На стуле у кровати лежала маска. Красная, знакомая, молчаливая. Он смотрел на неё дольше, чем нужно. Потом потянулся к футляру с лекарствами, который Фелиция оставила на столе, открыл его — и замер. Между бинтами и антисептиком лежала сложенная вдвое карточка. На ней её почерком, острым и почти насмешливым, было выведено: *Смени повязку до полудня. И не смей говорить, что не болит. — Ф.* Питер невольно усмехнулся. Тихо. Почти недоверчиво. Потом эта усмешка потускнела. Потому что в нескольких неровных строчках было больше заботы, чем он привык получать без условий, без просьб, без расплаты. И от этого в груди стало странно тесно. — Отлично, — пробормотал он, проводя большим пальцем по краю карточки. — Теперь меня отчитывают даже в письменном виде. Но карточку он не выбросил. Вместо этого убрал её в карман рюкзака, словно это была не записка, а что-то хрупкое, чему пока не придумали правильного названия. День тянулся вязко. На занятиях он почти не слушал. Преподаватель что-то говорил о нестабильных полях и прикладной инженерии, формулы ложились на доску ровными рядами, однокурсники записывали, спорили, зевали, шептались — а Питер смотрел в одну точку и думал не о науке. О её голосе. О том, как легко она сказала его имя. О том, как спокойно произнесла: *я не прошу тебя стать слабым, я прошу тебя хотя бы иногда не быть одиноким.* Эти слова не выходили из головы. Они шли за ним по коридорам, сидели рядом на лекции, отражались в стекле лабораторных шкафов. Питер пытался вытеснить их привычным способом — задачами, движением, мысленным списком дел, тревогами о городе, статистикой преступлений, чем угодно, лишь бы не слушать собственное сердце. Не помогало. На большой перемене он проверил ленту новостей в телефоне и сразу выпрямился. На экране была короткая заметка: вечером в музее Метрополитен совместно с Oscorp проходила благотворительная выставка новых технологий. В числе экспонатов — компактный синхронизатор для экспериментальных энергоносителей. Имя прибора мало что сказало бы обычному читателю. Но Питер знал достаточно. И чип, который вчера пытались вывезти через доки, внезапно перестал казаться случайной добычей. Он быстро открыл полицейский сканер, пробежался по сводкам, сопоставил несколько сообщений о попытках взлома исследовательских складов за последние дни — и ощутил знакомый холодок вдоль позвоночника. Кто-то собирал устройство по частям. А значит, сегодняшний вечер почти наверняка закончится не шампанским и красивыми речами, а криками, сигнализацией и разбитыми витринами. Телефон завибрировал снова. Сообщение от редактора было коротким и раздражённым, как всегда: *Паркер, ты ещё жив? Нужны фото с выставки. Постарайся хотя бы на этот раз не принести мне только дым и хаос.* Питер фыркнул. — Будто это когда-нибудь моя вина. И всё же он сунул телефон в карман, поднялся и пошёл дальше по дню, который казался обыкновенным только для тех, кто не умел видеть, как под гладкой поверхностью уже шевелится беда. К вечеру небо потемнело, и город снова стал похож на себя. Метрополитен сиял светом витрин и высоких окон. У входа останавливались машины, по ступеням поднимались люди в дорогих платьях и безупречных костюмах, фотографы ловили чужие улыбки, охрана выглядела так, будто готовилась не к выставке, а к осаде. Питер приехал позже большинства гостей. На нём был единственный приличный пиджак, который не слишком откровенно кричал о бедности, камера висела на шее, а бок неприятно ныл под свежей повязкой. Он показал пропуск, проскользнул внутрь и сразу позволил себе привычно раствориться в толпе — достаточно заметный, чтобы делать свою работу, и достаточно обычный, чтобы никто не запоминал его лица. Внутри всё блестело. Стекло, металл, полированный камень, золотистый свет люстр. Пространство было наполнено тихим смехом, звоном бокалов, шелестом дорогой ткани. Выставочные стенды тянулись вдоль зала, и в центре под прозрачным колпаком стоял тот самый синхронизатор — небольшой, серебристый, почти скромный на вид. Настолько безобидный, что трудно было поверить, сколько проблем он может принести в чужих руках. Питер сделал несколько кадров охраны, гостей, экспозиции. Потом почувствовал взгляд. Не случайный. Не мимолётный. Тот самый взгляд, который не просто находил его в любой комнате, а будто сразу видел всё: усталость, напряжение, ещё не зажившую рану, мысли, которые он так старательно держал при себе. Он обернулся. Фелиция стояла у дальней колонны с бокалом в руке. Не Чёрная Кошка. Фелиция Харди. Чёрное платье обнимало её фигуру так, словно было создано не тканью, а тенью. Белые волосы мягко ложились на плечи, губы тронула знакомая полуулыбка, а в глазах уже горел тот опасный, насмешливый свет, из-за которого любое помещение становилось теснее. Она выглядела так, будто принадлежала этому вечеру больше, чем драгоценности в витринах и фальшивая роскошь вокруг. И всё же Питер почему-то сразу подумал не о красоте. А о том, как эти руки прошлой ночью держали бинт у него на боку. Фелиция приблизилась неспешно, под общий шум музыки и разговоров, словно между ними ничего не было, кроме случайной светской встречи. — Паркер, — протянула она мягко. — Какой сюрприз. Не знала, что искусство и благотворительность настолько тебе идут. Он чуть приподнял камеру. — Я здесь по работе. Кто-то должен увековечить богатых людей, притворяющихся, что они очень любят науку. Её губы дрогнули. — Значит, всё-таки поэзия тебе доступна. — Только в состоянии лёгкой финансовой паники. Фелиция остановилась достаточно близко, чтобы чужому взгляду это показалось флиртом, но недостаточно, чтобы кто-то заметил, как она на короткий миг посмотрела ему на бок. — Ты сменил повязку, — сказала она тихо. Он замер. Потом ответил так же тихо, не отводя глаз: — Ты оставляешь очень властные записки. — И, к моему удивлению, ты иногда их слушаешься. — Не привыкай. — Поздно, — почти шёпотом сказала она. На секунду мир вокруг будто отступил. Остались только её духи — холодные, лёгкие, как зимний воздух, — мягкий звон бокалов где-то в отдалении и то странное напряжение, которое между ними теперь жило даже в тишине. Питер первым сделал шаг в сторону, будто просто хотел лучше выставить кадр. — Ты здесь по приглашению? — спросил он небрежно. — Конечно. Я ведь пример законопослушной гражданки. — Никогда не устану восхищаться тем, как легко ты врёшь. Фелиция склонила голову. — А я — тем, как плохо у тебя получается не тревожиться. Он успел лишь сжать челюсть, когда она добавила уже совсем другим тоном: — Сегодня ночью будет шумно. — Я догадался. — Тогда постарайся сделать одну невозможную вещь. — Какую именно? Её взгляд стал серьёзнее. — Не лезь туда один. Питер почти улыбнулся. Почти. — Ты действительно меня совсем не знаешь, если думаешь, что это сработает. — Нет, — мягко сказала Фелиция. — Боюсь, как раз слишком хорошо. К ним подошёл какой-то седой мужчина в дорогом костюме, явно знакомый Фелиции, и она сразу сменила выражение лица — вновь стала светской, беззаботной, сияющей. Ещё секунда, и она уже говорила с ним так, будто Питер был лишь одним из десятков случайных людей в зале. Но перед тем как отвернуться окончательно, она успела бросить на него быстрый взгляд. Предупреждение. И тревогу. Питер сделал ещё несколько снимков, обошёл зал, присмотрелся к маршрутам охраны и запасным выходам. Всё казалось слишком гладким. А такие вечера он давно научился не доверять. В девять семнадцать погас свет. Не совсем — только на одно короткое, странное мгновение. Но этого хватило. В зале раздались удивлённые возгласы. Потом вспыхнули аварийные лампы, окрасив пространство в тревожный красный. Где-то наверху завыла сигнализация. Кто-то закричал. Питер уже двигался. Он метнулся к служебному коридору прежде, чем охрана успела перекрыть проходы, нырнул за угол, сорвал с себя пиджак, камеру, рубашку, рывком надел костюм. Движения были привычными, быстрыми, почти отточенными до автоматизма. Только бок отозвался болью, когда он резко затянул ткань, и на секунду перед глазами потемнело. — Ну да, — пробормотал он, натягивая маску. — Идеальный момент, чтобы тело вспомнило о своих правах. Когда Человек-паук ворвался обратно в западное крыло, там уже начинался хаос. Прозрачный колпак над синхронизатором был разбит. Двое людей в тактической броне перестреливались с охраной импульсными зарядами. Над потолком раскрылись автоматические дроны безопасности, их прожекторы метались по залу, превращая всё в ослепляющую мешанину света и теней. И на вершине разбитой витрины, как тёмный росчерк на алом фоне аварийных ламп, стояла Чёрная Кошка. — Серьёзно? — выдохнул Питер, цепляясь паутиной за колонну и перелетая через толпу. — Я отвлёкся буквально на пять минут. Фелиция взглянула на него сверху вниз. — Ты опоздал, Паучок. — И всё равно выгляжу лучше этих ребят. Один из наёмников вскинул оружие. Питер успел ударить его ногой в грудь раньше, чем выстрел сорвался. Второй метнулся к разбитой витрине, но Фелиция уже была там — быстрая, как вспышка ножа. Она выбила у него устройство, скользнула в сторону, а затем резко обернулась к Питеру: — Они пришли не только за синхронизатором! — Отлично! Потому что я как раз соскучился по плохим новостям! Дрон ударил светом прямо им в лица, а затем из потолка опустились металлические перегородки, отсекая часть крыла. — Автономная блокировка, — бросила Фелиция. — Через минуту нас сочтут целями наравне с ними. — Обожаю технологии. Наёмники отступали к внутреннему архиву, прикрываясь дымовой гранатой. Питер выстрелил паутиной, обездвижил одного, другого сбила Фелиция, но третий успел вырвать из бокового терминала компактный чёрный модуль и швырнуть в сторону взрывной маяк. Пол содрогнулся. Стеклянная перегородка разлетелась осколками. Питер инстинктивно прикрыл лицо рукой, а в следующее мгновение почувствовал, как под ногами уходит опора. Плита у края выставочного зала просела вниз. Он сорвался. И, наверное, успел бы зацепиться паутиной, если бы резкая боль в боку не скрутила тело в самый неподходящий момент. Мир качнулся. Воздух рванулся в лёгкие слишком поздно. А потом чья-то рука сжала его запястье. Крепко. С силой, от которой в плечо будто ударило током. Фелиция удержала его на краю. На мгновение всё вокруг исчезло: тревожные огни, сирены, грохот дронов, крики охраны. Остались только её пальцы на его руке, напряжённые мышцы, её лицо совсем близко и то страшное понимание, что ещё секунда — и он бы рухнул вниз. — Не смей, — выдохнула она. Он моргнул, оглушённый не падением, а этим голосом. — Я... вообще-то не планировал. — Твои планы меня никогда не успокаивали. Она рванула его вверх с неожиданной силой, и Питер, зацепившись второй рукой за край, перевалился обратно на платформу. Боль полоснула бок так ярко, что он едва не согнулся пополам. Фелиция сразу это заметила. Конечно заметила. — Повязка разошлась, — бросила она. — Как мило, что ты проверила. — Питер. Имя прозвучало резко, прямо посреди сирен и грохота. Он поднял голову. На её лице больше не было и тени игры. Только сосредоточенность и страх, который она не успела спрятать. И именно в эту секунду над ними вспыхнул прицел дрона. — Потом, — коротко сказал Питер. Фелиция обернулась мгновенно. — Согласна. Они сорвались с места одновременно. Это всегда было странно — насколько естественно их тела понимали друг друга в движении. Он летел вперёд, сбивая одного дрона паутиной, она скользила под лучами, как вода между камней. Он прикрывал её сверху, она открывала ему путь там, где нужна была точность, а не сила. Вместе они двигались так, будто между ними давно существовал язык без слов — язык прыжков, поворотов, коротких взглядов, внезапного доверия, которое ни один из них не был готов назвать вслух. Наёмник с чёрным модулем исчез за аварийной дверью архива. Фелиция первой нырнула за ним. — Эй! — бросил Питер. — Ты же только что просила не лезть одной! — Вот именно, — ответила она из темноты. — Так что шевелись! Он почти рассмеялся, если бы не боль. Архивное помещение встретило их холодом, пылью и полумраком. Здесь не было блеска выставочного зала — только высокие стеллажи, ящики, накрытые тканью статуи, запах старой бумаги и камня. Где-то впереди слышались быстрые шаги. Питер рванул вперёд, но дверь за их спинами с металлическим лязгом опустилась вниз. Система изоляции. Красные лампы мигнули один раз и погасли. Темнота накрыла их резко, почти физически. Только в дальнем конце архива тлел тусклый зелёный огонёк аварийного выхода. — Великолепно, — тихо сказал Питер. — Обожаю, когда меня запирают в помещениях без вентиляции и с возможным вооружённым преступником внутри. Где-то рядом прозвучал её голос: — Ты жив? — Удивительно, но да. — Уже достижение. Он сделал шаг — и тут же почувствовал под пальцами её ладонь. Фелиция нашла его в темноте первой. Это было не случайное касание. Не мимолётный толчок в бою. Её рука сжала его уверенно, словно она не собиралась позволить ему снова исчезнуть ни в этой темноте, ни в собственной упрямой привычке всё выдерживать молча. Питер замер. Темнота вдруг стала слишком тесной. Слишком полной её дыхания, её тепла, тонкого запаха духов и пыли старого архива. Где-то в глубине помещения что-то скрипнуло. Наёмник всё ещё был здесь. Опасность никуда не делась. Но в этот короткий, натянутый, почти невыносимо близкий миг Питер почему-то думал не о враге. А о том, что его рука всё ещё в её руке. И что маска, как назло, не спасает от этого совсем.