Часть 4

Темнота в архиве была другой, не такой, как на крышах. На крышах ночь дышала свободой — ветром, высотой, огнями, бескрайним городом под ногами. Здесь же темнота была густой, неподвижной, пропитанной пылью, старой бумагой и чем-то музейным, почти священным. Она ложилась на плечи тяжёлым покрывалом и делала каждый вдох слишком громким. Питер стоял, не шевелясь. Рука Фелиции всё ещё сжимала его ладонь. Крепко. Уверенно. Не как случайное касание в драке, а как решение, принятое без слов. Где-то впереди, между стеллажами и накрытыми тканью фигурами, послышался тихий металлический звук — будто кто-то задел ящик или инструмент о каменный пол. Наёмник был здесь. Живой. Вооружённый. И, скорее всего, уже понял, что не один. Но даже на фоне этой опасности Питер слишком отчётливо ощущал другое: тепло её пальцев сквозь перчатку, близость её дыхания, собственное сердце, которое почему-то выбрало именно этот момент, чтобы биться громче и неровнее. — Ты собираешься стоять так всю ночь? — прошептала Фелиция. Её голос прозвучал совсем рядом, у самого его плеча. Питер моргнул и заставил себя вернуться в реальность. — Вообще-то я просто наслаждаюсь атмосферой. Очень уютно. Пыль, преступники, потенциальная смерть. — Мм. А я уж подумала, тебя смутило, что я держу тебя за руку. — Ничуть, — так же тихо отозвался он. — Я чрезвычайно профессионален. Фелиция чуть сильнее сжала его ладонь. — Врунишка. Он не ответил. Потому что она была права. И потому что даже в темноте он знал: она улыбается. Из дальнего прохода донёсся шорох. На этот раз ближе. Фелиция сразу отпустила его руку — не резко, не холодно, а вынужденно, будто оба слишком ясно поняли, что если оставить всё как есть ещё на секунду дольше, сосредоточиться станет опасно трудно. — Он у восточной стены, — едва слышно сказала она. — Слышишь? Питер закрыл глаза на миг, позволяя остальным чувствам обостриться. Скрип подошвы. Тихое дыхание. Щелчок пластика. Еле уловимый гул электронного модуля. — Слышу, — прошептал он. — Он пытается что-то собрать. — Тогда нам нужно подойти ближе. — Можем обсудить более романтичные варианты свидания на потом? — Если переживёшь эту ночь — обязательно. Они двинулись вперёд. Медленно, почти бесшумно, скользя между высокими стеллажами, ящиками с каталогами и древними статуями, завёрнутыми в серую ткань. Аварийный огонёк едва освещал пространство, вырывая из темноты только углы, края и иногда — бледный контур её лица, когда Фелиция на секунду оборачивалась проверить, идёт ли он следом. Питер шёл за ней и ненавидел, как сильно ноет бок. Каждый осторожный шаг отдавался под рёбрами глухим, тянущим огнём. Он держался ровно. Дышал тихо. Молчал. Как всегда. Но тело уже начинало выдавать его — слишком медленный вдох, слишком жёсткое движение плеч, едва заметная пауза перед каждым резким поворотом. Фелиция заметила это, конечно, почти сразу. Она остановилась за особенно широким стеллажом, дождалась, пока он подойдёт вплотную, и шепнула: — Ты теряешь кровь. — Ты удивишься, сколько во мне оптимизма. — Я не шучу, Питер. — А я, как видишь, стараюсь. Она повернулась к нему в полутьме. Он не видел её глаз ясно, но чувствовал этот взгляд так, будто она коснулась его лица. — Ты еле стоишь. — Неправда. Я стою вполне героически. — Иногда мне хочется тебя стукнуть. — Очаровательно. И это после всех моих стараний произвести впечатление. Фелиция медленно выдохнула. Её ладонь коснулась его предплечья, затем поднялась выше, к боку. Даже через костюм прикосновение было осторожным. Почти невозможным. Питер замер. — Не надо, — прошептал он. Слова прозвучали тише, чем он хотел. Не жёстко. Не раздражённо. Слишком честно. Её пальцы остановились. — Не надо что? — спросила она так же тихо. Он сглотнул. Где-то впереди снова щёлкнул прибор. Время уходило. Опасность оставалась. Но между ними внезапно образовалось что-то более напряжённое, чем любая погоня. — Смотреть на меня так, будто я сейчас развалюсь, — сказал он. Фелиция очень долго молчала. Потом её голос стал мягче, чем тьма вокруг. — Я смотрю на тебя так, будто ты уже слишком долго делаешь вид, что не разваливаешься. Питер хотел отвести взгляд, но в этой темноте прятаться было почти бессмысленно. Он только тихо усмехнулся — устало, без прежнего блеска. — У тебя талант выбирать идеальные моменты для эмоционального насилия. — А у тебя талант доводить меня до него. Она придвинулась ближе, и он почувствовал, как её лоб почти касается его плеча, пока она говорит: — Послушай меня. Если станет хуже — ты скажешь. — Фелиция— — Нет. Скажешь. Не после. Не когда уже поздно. Не в тот момент, когда опять решишь героически рухнуть куда-нибудь с высоты. Питер опустил голову. И в этом коротком, плотном мраке признание вышло из него почти шёпотом: — Я не умею иначе. Она услышала. Он понял это по тому, как изменилась тишина между ними. — Не умеешь просить помощи? — спросила она. — Не умею… позволять кому-то видеть это. — Что именно? Он закрыл глаза. Слова царапали горло сильнее, чем кровь под повязкой. — Что мне страшно, — сказал он наконец. — Что иногда я не уверен, что успею. Что если я ошибусь хоть раз, кто-то за это заплатит. Что если я подпущу кого-то ближе, он тоже однажды заплатит. Последняя фраза повисла в воздухе как лезвие. Фелиция не перебила. Не попыталась сразу утешить. Только медленно провела пальцами по его запястью — едва ощутимо, словно подтверждая: я здесь, я слышу. — Ты всё ещё думаешь, что можешь решать за других, какой риск им позволено выбрать? — прошептала она. Питер поднял на неё взгляд. — Если речь обо мне — да. Даже в темноте он почувствовал, как она качнула головой. — Самый упрямый человек из всех, кого я встречала. — Это говорит женщина, которая полезла в запертый архив за вооружённым наёмником. — Я хотя бы честна в своих плохих решениях. Почти улыбка тронула его губы. Почти. И в этот момент впереди вспыхнул голубоватый свет. Они оба одновременно пригнулись. Между стеллажами, в дальнем проходе, наёмник опустился на одно колено у открытого кейса. В его руках чёрный модуль уже был подсоединён к украденному вчера чипу. Над устройством плясали тонкие нити электричества, и воздух вокруг него дрожал, как над раскалённым металлом. — Плохо, — еле слышно сказал Питер. — Очень плохо, — согласилась Фелиция. — Если он синхронизирует ядро с модулем здесь, полздания может остаться без энергосистемы. Или взлететь. Смотря насколько он бездарен. — Ставлю на оба варианта сразу. Наёмник выругался, ударил по панели, и устройство вспыхнуло ярче. По полу пробежала сетка света, как раскалывающийся лёд. — Мне нужно подобраться ближе, — сказал Питер. — С твоим боком — нет. — С твоей удачей — тоже нет. — Хочешь сказать, мы идеальная команда? — Ненавижу, когда ты пользуешься логикой. Фелиция склонилась к нему так близко, что её губы почти коснулись его уха. — Тогда слушай. Я отвлеку его. Ты обездвижишь. Быстро. Без геройства. — Последнее условие невыполнимо. — Питер. Он повернул голову. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Даже в темноте он видел очертание её губ, светлую прядь у щеки, напряжение в линии плеч. Его сердце опять сбилось. — Я серьёзно, — прошептала она. — Не смей снова выбирать смерть только потому, что тебе так проще, чем довериться. Слова ударили сильнее удара. Питер медленно выдохнул. — Я не выбираю смерть. Фелиция посмотрела на него долго, слишком долго. — Иногда, — сказала она едва слышно, — между ней и самоуничтожением очень тонкая разница. Он не нашёл, что ответить. И, возможно, это было ответом само по себе. Она отстранилась первой. Как будто знала: ещё мгновение, и они оба забудут, где находятся. Потом бесшумно скользнула в сторону, исчезая за стеллажом. Питер остался в тени, напряжённый до предела. Один вдох. Второй. А затем всё сорвалось с места. Фелиция метнула что-то металлическое в дальний ряд полок. Грохот прозвучал справа, наёмник резко обернулся, вскидывая оружие. Она появилась слева — молнией, росчерком тьмы и серебра. Удар по запястью. Разворот. Колено в грудь. Питер выстрелил паутиной в тот самый миг, когда наёмник успел нажать аварийный запуск. Нити схватили его плечи и пригвоздили к стеллажу — но устройство на полу уже ожило. Голубой свет рванул вверх. По архиву прокатился импульс. Лампы вспыхнули и лопнули. Металл застонал. Стеллажи содрогнулись, и где-то в темноте тяжело пошатнулась мраморная статуя. — Ложись! — крикнул Питер. Фелиция пригнулась, но не успела. Статуя сорвалась с пьедестала прямо над ней. Он не думал. Тело рванулось вперёд само, быстрее мысли, быстрее боли, быстрее всего, что могло его остановить. Питер врезался в неё, сбивая с траектории, и в ту же секунду камень рухнул туда, где она стояла мгновение назад. Пол тряхнуло. Воздух выбило из лёгких. Бок полоснуло такой болью, что мир на секунду побелел. Они оба упали за перевёрнутый ящик, слишком близко, спутанные в темноте и пыли. Фелиция оказалась прижатой к его груди, Питер — полусогнувшись над ней, пытаясь удержать себя на руках, чтобы не навалиться всем весом. Он тяжело дышал. Слишком тяжело. Фелиция подняла голову, и в слабом свете искр он увидел ужас на её лице. — Ты идиот, — выдохнула она. — Ты… тоже не подарок, — с трудом отозвался он. Она коснулась его бока — и пальцы сразу стали мокрыми. Питер тихо зажмурился. Проклятье. — Питер. Теперь в её голосе не было ни игры, ни насмешки, ни того лёгкого шёлка, которым она обычно прятала чувства. Только страх. Голый, острый, дрожащий страх. — Со мной всё— — Не смей, — перебила она. — Только не сейчас. Только не эту чёртову фразу. Он посмотрел на неё. И впервые не сказал «я в порядке». Просто потому, что больше не мог. Импульсное устройство на полу продолжало искрить. Наёмник, наполовину освобождённый, дёргался в паутине, пытаясь дотянуться до пистолета. Система архива визжала аварийным сигналом. Мир требовал действий. Но их собственный маленький мир, сжавшийся до пространства за перевёрнутым ящиком, вдруг оказался громче всего остального. Фелиция сжала его лицо ладонями — резко, почти отчаянно, заставляя смотреть только на неё. — Послушай меня, — прошептала она. — Ты сейчас дышишь. Слышишь? Ты дышишь, и ты останешься здесь. Со мной. Не ускользнёшь в свою проклятую маску, не спрячешься в геройство, не уйдёшь туда, где я не могу тебя достать. Понял? Питер смотрел в её глаза и чувствовал, как внутри рушится что-то старое, очень долго державшееся на одном упрямстве. — Я не хотел, чтобы ты пострадала, — сказал он хрипло. Она зажмурилась на секунду, будто эти слова причинили ей боль. — А я не хочу, чтобы ты каждый раз умирал по кусочкам у меня на глазах. Что-то дрогнуло в его лице. Возможно, страх. Возможно, усталость. Возможно, та самая правда, которую он так долго прятал даже от себя. — Я не знаю, как быть иначе, — признался он почти беззвучно. Фелиция открыла глаза. И в них было столько нежности, что это пугало сильнее любой высоты. — Тогда учись, — прошептала она. — Со мной. На какое-то страшно короткое мгновение всё замерло. Сирены будто отдалились. Искры светили глуше. Даже боль стала чем-то второстепенным. Остались только её ладони на его лице, её дыхание на его губах и то чувство, похожее на падение, которое начинается не под ногами, а глубоко внутри. Она поцеловала его первой. Не играючи. Не дразня. Не как Чёрная Кошка, привыкшая побеждать флиртом и уходить прежде, чем ей ответят. А как Фелиция. Слишком честно. Слишком близко. С таким отчаянием и нежностью, будто это был не поцелуй, а признание, которое уже невозможно удержать. Питер замер лишь на долю секунды. Потом его рука скользнула к её талии, притягивая ближе, словно всё в нём — усталость, боль, страх, одиночество, бесконечная необходимость быть сильным — наконец нашло точку, в которой можно перестать держаться одному. Поцелуй был коротким. Слишком коротким для того, сколько в нём было. Потому что реальность вернулась резко: устройство на полу вспыхнуло белым, наёмник почти вырвался, а сигнал тревоги перешёл в пронзительный вой. Фелиция отстранилась первой, тяжело дыша. Лоб её прижался к его лбу. — Потом, — прошептала она. Питер едва заметно кивнул. — Потом, — повторил он. И в этом слове было больше обещания, чем в любой клятве. Они поднялись одновременно. Через боль, пыль, дрожащие полки и срывающийся ритм сердца. Питер метнулся к устройству, выпуская паутину прямо в ядро синхронизатора. Фелиция скользнула за спину наёмнику, добила его точным ударом в шею и выбила оружие прочь. Искры осыпали пол белым дождём. Устройство взвыло, сопротивляясь, но паутина уже залепила контакты. — Мне нужно десять секунд! — крикнул Питер. — У тебя пять! — Ты ужасно поддерживаешь! — А ты ужасно считаешь! Фелиция швырнула ему с пола металлический изолятор. Он поймал его, вжал в трещащую схему, и голубой свет рванулся вверх в последний раз, ослепительно ярко. А затем погас. Тишина накрыла архив так внезапно, что уши зазвенели. Только сирена за дверью ещё продолжала выть, напоминая, что мир не остановился, что охрана уже бежит сюда, что ночь ещё не закончилась. Питер выпрямился слишком резко и тут же пошатнулся. Фелиция оказалась рядом прежде, чем он успел скрыть это. — Я держу, — тихо сказала она. Он хотел возразить. По привычке. Из упрямства. Из страха, что если сейчас позволить, то назад дороги уже не будет. Но сил на ложь не осталось. Поэтому он просто позволил ей обхватить себя за талию и перенести часть веса на себя. Тихо. Просто. Без торжественности. Как будто так и должно было быть. За дверью уже гремели шаги. — Нам пора, — сказала Фелиция. — Через окно? — выдохнул он. — Разумеется. Я же обещала тебе романтику получше. Несмотря на боль, Питер всё-таки усмехнулся. Вместе они добрались до аварийного выхода в боковой стене архива. Питер выбил защёлку паутиной, Фелиция первой выскользнула на узкий карниз, потом обернулась и протянула руку. Он посмотрел на неё. На белые волосы, растрепавшиеся от пыли и ветра. На чёрный силуэт на фоне ночного Манхэттена. На ладонь, протянутую ему без насмешки, без условий, без просьбы быть кем-то другим. И принял её. На крыше музея ветер ударил в лицо холодом и свободой. Город сиял внизу, словно ничего не случилось. Так всегда и было. Нью-Йорк глотал катастрофы, как море глотает камни, и продолжал светиться дальше. Питер остановился у края крыши, тяжело дыша. Фелиция была рядом. Не слишком далеко. Но и не вплотную — будто давала ему самому выбрать расстояние. На этот раз он сделал шаг к ней первым. Она подняла взгляд. В нём всё ещё жила тревога. И что-то ещё, мягкое и опасное. — Ты спасла меня, — тихо сказал он. Фелиция слабо усмехнулась. — Уже дважды за сутки. Начинаю входить во вкус. Он покачал головой. — Я серьёзно. — Я тоже. Ветер взметнул край её волос, и Питеру вдруг нестерпимо захотелось коснуться их, убедиться, что она правда здесь, что всё это не плод слишком сильного удара головой и усталости. — Почему? — спросил он. Фелиция долго смотрела на него, а потом ответила тем голосом, в котором больше не осталось ни одной маски: — Потому что ты мне не безразличен, Питер. Намного сильнее, чем мне следовало бы. Он закрыл глаза на миг. Если бы кто-то сказал ему раньше, что однажды самые простые слова будут пугать его сильнее бездны под ногами, он бы рассмеялся. Теперь смеяться не хотелось. Только чувствовать — остро, страшно, по-настоящему. — Это опасно, — тихо сказал он. — Я в курсе. — Люди рядом со мной— — Не продолжай, — мягко перебила она. — Не отталкивай меня тем, что я уже сама знаю. Он посмотрел на неё. И в этот раз не спрятался за шуткой. — Я боюсь, — признался Питер. Фелиция подошла ближе. Взяла его руку и прижала к своей груди, туда, где под ладонью билось её сердце — быстрое, живое, такое же тревожное, как его собственное. — Я тоже, — сказала она. — Но я всё равно здесь. И это было сильнее любых обещаний. Питер медленно выдохнул, будто впервые за долгое время позволил воздуху дойти до самого дна лёгких. Маска всё ещё закрывала половину его лица. Костюм всё ещё был на нём. Город всё ещё ждал от него невозможного. Но рядом стояла женщина, которая уже видела трещины под всем этим — и не ушла. Он осторожно переплёл свои пальцы с её. И на этот раз не отпустил первым.