Отравление

      С самого утра всё пошло наперекосяк.       Обрывок её имени застыл глухим эхом в камне Большого зала. Она не дала договорить. Схватила стакан, опрокинула в себя залпом. Горло судорожно сжалось, язык обожгло кислотой. Апельсиновый сок. Она всегда его любила.       Но сейчас вкус казался отвратительным — медь, чернозём и фруктовая гниль. Челюсть свело судорогой. Громко стукнув стеклом о столешницу, Гермиона попыталась отдышаться. Словно бежала. От самой себя.       Сидящие напротив близнецы Уизли замерли с одинаково нелепыми лицами. Джордж открыл рот, закрыл. Пальцы нервно забарабанили по дереву.       — Что?       Её голос разрезал воздух наотмашь.       — Да ничего…       Фред поспешно отвёл взгляд.       Пальцы до побеления сжали стакан. Конденсат собрался на ладони, потёк по запястью, ледяной дорожкой щекоча кожу. Белые костяшки, синяя паутина вен.       Усталость давила на голову.       Взгляд скользнул за спины близнецов, прямиком к окну. Там мокрый снег мешался с дождём. Март. Самый обманчивый месяц.       Джордж наконец посмотрел на неё. Секунда. Другая.       — Ты в порядке?       Голос тихий, совершенно для него несвойственный.       — В порядке.              Слова вырвались автоматически.       Он не поверил. Это читалось в пристальном, цепком взгляде. Но настаивать не стал: кивнул, откинулся на спинку стула, и лицо снова сделалось привычным — весёлым, беззаботным. Фред поддержал негласные правила игры. Через секунду они уже спорили о вчерашней партии во взрыв-карты, смеялись и тыкали друг друга локтями. Всё вернулось на круги своя.       Гермиона смотрела на них, чувствуя себя чужеродным элементом. Как им это удаётся? Как можно просто жить? Смеяться? Спорить о картах, когда внутри поселился булыжник, из-за которого каждый вдох даётся с усилием, а весенний сквозняк пахнет не талым снегом, а сырой землей?       Она не помнила, когда перестала чувствовать весну. Раньше март был любимым временем года. Первые проталины, ветер, пропитанный водой и набухшими почками. Сейчас, сжимая пустой стакан в шумном зале, она понимала — надежды нет. Или она есть, но гниет там же, под рёбрами, вместе с тем, чему нет названия.       Снег за окном превратился в сплошную серую пелену. Дождевые капли оставляли на стекле кривые бегущие дорожки.       Гермиона провела пальцем по влажному краю стакана. Внутри неё всё ещё стояла зима. Глухая. Бесконечная.       Завтрак пришлось затолкать в себя силой. Жевать, глотать, снова жевать. Тело требовало топлива, чтобы ноги несли, а голова соображала. Голода не было. Вообще ничего не было, кроме нарастающей тяжести в груди.       Время превратилось в кисель. Секунды склеивались в минуты, часы падали в пропасть.       В сумку полетело красное яблоко — похрустеть на лекции, когда профессор отвернётся. Девчонки слева щебетали о весеннем бале. У Гермионы голова лопалась от расписаний, тем и пергаментов. Нужно отнести учебник в библиотеку — просрочила на три дня, мадам Пинс сдерёт шкуру. На новую книгу не хватало пары галеонов.       Мысли путались, слипались в жвачку. Ноги механически несли по коридору, мимо дремлющих портретов, к неосвещенному повороту.       Плечо больно врезалось в теплоту твёрдого тела. Рюкзак съехал, внутри глухо стукнулись друг о друга тяжелые тома. Она дёрнулась назад, едва успев перехватить лямку. Мир качнулся, равновесие исчезло, и она вскинула голову.       Прямо в колючий серый лёд.       О, Мерлин. Ты действительно меня так сильно ненавидишь?       Она замерла. Холод и жар ударили одновременно.       — Смотри, куда прёшь, грязнокровка.       Голос Малфоя ударил по ушам, хлыстом прошелся по спине и добил точно под рёбра.       Она неуверенно отступила, освобождая проход. Взгляд упал вниз, на дорогие замшевые лоферы цвета горького шоколада.       Малфой брезгливо дёрнул плечом, поправляя пиджак. Будто стряхивал с себя её саму. Будто случайное прикосновение оставило на дорогой ткани заразную грязь. Внутри всё свернулось в клубок колючей проволоки, шипами прямо в лёгкие.       До одури захотелось зарыдать. От этого взгляда — сверху вниз, сквозь неё. От того, что она снова позволила этому случиться.       — О чём ты, блядь, думаешь?       Знакомая кривая ухмылка.       Лоферы застучали по камню, удаляясь. Она простояла, глядя в пол, ещё несколько секунд, прежде чем заставила себя сделать вдох.       В марте всё заживает. Так говорят. Весна — время, когда всё оживает и начинается сначала.       Пальцы впились в лямку рюкзака. Но как это — начать жить?       Шаг. Ещё один. Учебник нужно сдать. Рухнуть нельзя.       Она замерла на полпути к библиотеке, вцепившись пальцами в корешок книги.       Тишина. Лишь пульс бьет в виски. Хотелось сунуть голову под ледяную воду. Смыть этот взгляд, голос, едкое «грязнокровка», продолжавшее жечь под кожей.       В библиотеке было пусто. Перед глазами всё слегка плыло, края стеллажей казались размытыми. Она часто заморгала, прогоняя липкую пелену. У корней волос собралась холодная испарина.       У стойки никого. Гермиона положила книгу на край столешницы. Пальцы онемели и почти не чувствовали плотного картона. Сзади скрипнула дверь, раздались мягкие шаги. Мадам Пинс вышла из подсобки и посмотрела поверх тонкой оправы очков.       — Гермиона?       Теплый голос выдернул из оцепенения.       — Всё хорошо? — Библиотекарь склонила голову. — Ты какая-то бледная.       — Да. Всё в порядке.       Гермиона заставила себя моргнуть.       — У нас в Больничном крыле первокурсники слегли, — мадам Пинс забрала книгу и провела по ней палочкой. Фолиант с тихим шелестом упорхнул на полку. — Простуда, наверное. Весеннее. Весна в этом году капризная: то снег, то дождь. Организм не успевает. Ты пей горячее и спи побольше.       Добрая улыбка собрала морщинки у глаз.       — Спасибо, мадам Пинс.       Голос прозвучал ровно. Мышцы лица привычно сложились в вежливую маску. Испарина на лбу высохла, стянув кожу липкой пленкой.       — Герми, вот ты где.       Голос Рона пробился сквозь толщу воды. Сквозь гул в ушах и пульсацию в висках. Он звучал так буднично, словно она только что не стояла посреди коридора с остановившимся сердцем.       Гарри мягко улыбнулся. Очки чуть съехали на нос, на щеке чернел свежий след от чернил, которого он ожидаемо не замечал.       — Вечно ты с этими книгами, — добродушно пробурчал Уизли.       Гермиона сфокусировала взгляд на пылинках, танцующих в воздухе за спиной Гарри.       Собраться. Лечь пораньше. Выпить чаю. Сделать вид, что всё нормально.       Она шагнула между ними, и ноги снова сами понесли её вперёд. Серые коридоры тянулись бесконечно. В высоких окнах отражалось мартовское небо, а солнце пробивалось сквозь тучи злыми, острыми лучами. Они били по глазам, заставляя щуриться. Она смотрела на трещины под ногами. На свою тощую, вытянутую тень.       Рон распинался о домашке и скверном настроении Макгонагалл. Гарри смеялся. Гермиона кивала. Улыбалась в нужных местах. Но не слышала ни слова. В голове стояли серые глаза и брезгливый взгляд, сдирающий заживо.       Аудитория зельеварения. Малфой уже сидел на своём месте. Развалился на стуле, лениво вытянув ноги. Паркинсон склонилась к нему, перебирая пальцами ткань его рукава, нашептывая на ухо.       Внутри снова всё скрутилось. Царапнуло лёгкие изнутри — её собственная непроходимая глупость, не желающая умирать.       Он поднял голову. Серые глаза нашли её в дверях. Один удар сердца. Два. Он резко отвернулся к Паркинсон.       Гермиона бросила сумку на парту. Рон вздрогнул.       — Ты чего?       — Ничего.       Она села. Достала пергамент, чернильницу. Пальцы отвратительно дрожали, пришлось спрятать их под стол, сжав в кулаки. Взгляд — строго на доску. На пустой стол профессора.       Только не туда.       Рон зашуршал пергаментом. Кто-то хихикнул на заднем ряду. Она сидела ровно, считая про себя: раз, два, три, четыре. Булыжник под рёбрами тяжелел, давил на диафрагму.       Солнечные прямоугольники ложились на парты. Свет — обманчивый, холодный — слепил глаза. Пальцы с силой стиснули перо, острие порвало бумагу.       Дыши. Дыши. Дыши.       Рон толкнул её локтем, подсовывая кривую карикатуру на полях.       — Смешно, но ты не первокурсник, Рональд, — выдавила она.       Рон фыркнул и уткнулся в свои записи.       Из подсобки выплыл Снейп. Чёрный силуэт на фоне серого камня. Мантия бесшумно стелилась по полу. Тяжёлый взгляд скользнул по рядам. Паркинсон заткнулась, шепотки смолкли.       — Откройте учебники на странице триста девяносто.       Ледяной тон резанул по барабанным перепонкам. Гермиона послушно перелистнула страницы, но буквы тут же расползлись перед глазами.       Малфой сидел далеко. Там, где окна выходили на запад, весеннее солнце пробивалось сквозь облачную кисею и ложилось на его плечи жидким золотом. Свет подчеркивал острую линию скул и холодную бледность кожи.       Она смотрела на него и не могла заставить себя отвернуться. От беспомощности хотелось врезать самой себе. Он был невыносимо, до тошноты красив. Красота, не обещавшая ничего, кроме боли. Красота, цветущая на чужих костях и кровавой плоти.       Вмазаться бы лицом в парту, чтобы физическая боль выбила из головы это наваждение.       Что с ней происходит?       Почему её спасительное одиночество обернулось извращённым гербарием из жухлых чувств? Как выжечь это из себя? Сделать так, чтобы серые глаза перестали сниться, а голос не отдавался фантомной болью в ушах?       Она ненавидела себя. Каждую слабую клетку тела, тянущуюся к нему. Ненавидела пульс, срывающийся на галоп, и лёгкие, готовые прорасти цветами для него одного.       Спазм перехватил горло.       Гермиона сорвалась на кашель. Резко, согнувшись пополам. Прижала ладонь ко рту, пытаясь задушить приступ, сотрясающий плечи. На глазах выступили слёзы.       — Герми? — встревоженный шёпот Уизли.       Она отчаянно замотала головой. Всё нормально. Просто пыль. Воздух пересох. Просто...       Вскинув влажные глаза, она наткнулась на его взгляд. Малфой смотрел. С другого конца класса, сквозь пыльные солнечные лучи. Прямо на неё. Цвет надвигающегося шторма. Она словно видела в них своё жалкое отражение: бледная, растрёпанная, задыхающаяся.       Зачем он вообще обернулся? Почему?       Сжав зубы до скрипа, она уставилась в открытый учебник.       — Итак, — голос Снейпа заставил класс вжать головы в плечи. — Кто-то стащил из моей кладовой Амортенцию.       Аудитория замерла. Профессор выдержал паузу, давая словам впитаться в кожу вместе с липким страхом.       — Спешу отметить, — продолжил он тихо, отчего стало только страшнее, — что флакон был испорчен. А испорченное зелье имеет весьма... непредсказуемое действие.       Последний испепеляющий взгляд обвёл класс.       — Будьте готовы к последствиям.       Где-то сзади испуганно ахнули. Рон снова задел её локтем. Гермионе просто хотелось, чтобы эти последствия не касались цвета надвигающегося шторма.