Приступ

      — Как же меня задрал твой кашель, — прорычал Малфой.       Голос ударил в спину. Гермиона замерла, до боли сжимая кулак у рта. В горле стоял влажный, железистый ком, а под рёбрами яростно пульсировала боль. Она сидела на ковре у остывшего камина в общей гостиной старост, сжавшись в комок, потому что её бил неконтролируемый озноб. Прошло три дня с того, как она начала истошно кашлять, значит точно заболела, как и предостерегала мадам Пинс.       Драко стоял в дверях своей спальни. Растрёпанный, злой, в одной расстёгнутой белой рубашке, она на мгновение задержалась взглядом на выступающих мышцах пресса. В тусклом свете луны серые глаза казались почти чёрными. И они смотрели на неё с привычным отвращением.       — Иди к Помфри и выпей уже что-нибудь, Грейнджер, — он скривил губы. — Ты так скоро выхаркаешь свои лёгкие. Спать невозможно.       Спазм снова ударил под диафрагму. Внутри влажно хрустнуло, царапая трахею. Гермиона сглотнула густую слюну с привкусом чернозёма. Тело неотвратимо отозвалось на его голос липким жаром внизу живота. Захотелось содрать с век кожу.       — Не твоё дело, Малфой, — прохрипела она, с трудом заставляя непослушные мышцы работать и медленно, неуклюже поднимаясь на ноги.       Связки саднило так сильно, словно она глотала битое стекло. Голос сорвался на самом краю фразы, предательски дрогнул и прозвучал до омерзения жалко, выдавая её с головой. Гермиона вцепилась в спинку кресла, отчаянно пытаясь удержать равновесие.       — Заткнись и вернись в свою нору! — выплюнула она, вкладывая в этот рык все остатки своего хваленого гриффиндорского самоконтроля.       Малфой уверено оттолкнулся от дверного косяка. Он подошёл к ней, нагло вторгаясь в её личное пространство. Склонив голову набок, он впился в неё взглядом. В тусклом, пляшущем свете камина на его тонких, аристократичных губах проявилась знакомая ухмылка.       — О, Грейнджер, зубки прорезались? — он в издёвку понизил голос, намеренно превращая его в вибрирующий, бархатный полушёпот, который физически мазнул по её обнажённой шее. — Смотри не подавись собственной слюной.       В этот момент в её груди с оглушительным треском лопнул нарыв. Буквально.       Гермиона зажмурилась, почувствовав, как под рёбрами влажно раскрывается огромное и инородное. По обожжённому пищеводу резко, в кровь царапая слизистую, рванул массивный ком, намертво перекрывающий кислород.       Она всегда знала, что возиться с Малфоем — это до мерзкого тошно. Он был для неё абсолютной пустышкой. Гнилой сердцевиной. Высокомерный, избалованный, ничего из себя по сути не представляющий мудак, привыкший получать мир по щелчку пальцев. Она годами повторяла эти слова про себя в пик невыносимо накрывающего бешенства, выстраивая из них непробиваемый ментальный щит.       Но этот щит сейчас трещал по швам. От одного только издевательского шёпота этого «мудака», от его давящей, токсичной близости её собственное отравленное тело сходило с ума. Защитные алгоритмы рухнули. Нервные окончания искрили от больного напряжения, внутри стягивался тугой узел, а коленки непроизвольно, постыдно дрожали, грозя вот-вот подогнуться и заставить её рухнуть прямо к его ногам.       Грубо оттолкнув его плечом, и поймав короткий, ошеломляющий разряд тока от прикосновения — она бросилась в ванную. Захлопнула дверь. Повернула замок. И рухнула на колени перед раковиной, когда горло разорвал очередной мясной приступ кашля.       Горло разорвал влажный звук. Спазм вывернул её наизнанку. Она широко открыла рот, жадно хватая воздух, но вместо кислорода из её лёгких, обдирая саднящую слизистую, вывалился плотный ком. Он шлёпнулся на белую керамику. Гермиона замерла, не дыша. Слёзы неконтролируемо текли по щекам, смешиваясь с холодной испариной. В глазах потемнело от ужаса.       Нет, там не просто кровь.       В луже густой, тёмно-бордовой жижи лежал небольшой бутон гортензии. Бледно-сиреневые лепестки были покрыты кровавой слизью. Они прямо на глазах жадно впитывали кармин её крови, расправляясь, словно живые.       В этот момент в дверь с силой ударили.       — Грейнджер!       Яростный удар кулака по дереву заставил её вздрогнуть. Гермиона инстинктивно зажала рот перепачканной ладонью, подавляя новый, рвущийся наружу приступ кашля.       — Какого хрена ты там заперлась? — голос Малфоя сочился чистым раздражением, просачиваясь под дверь вместе с холодном гостиной.       Ещё один удар. Дверная рама жалобно скрипнула.       — Если ты заблюёшь ванную, клянусь Салазаром, я заставлю тебя вылизывать кафель языком! — прорычал он. Металлическая ручка истерично задёргалась вниз-вверх. Заперто. — Открой эту блядскую дверь!       Гермиона смотрела на цветы в собственной крови. Паника сковала грудную клетку.       — Ты там сдохнуть решила, или что? — голос Малфоя за дверью стал тише, но вдоль её позвоночника поползли мурашки. Он ударил по дереву в третий раз. — Грейнджер. Открывай. Считаю до трёх, а потом вышибаю её Бомбардой. Раз.       Она зажмурилась. Если он сейчас войдёт, он увидит. И как, Мерлин его раздери, она это объяснит, если сама ни черта не понимает?! Холодная, вязкая паника столкнулась с железной логикой.       Цветы из глотки. Что за извращённая, больная магия?       Её аналитический ум, привыкший раскладывать всё по полкам, летел в пропасть. Растениям нужен свет. Нужен фотосинтез. Нужна почва. А не её гниющие бронхи. Ботаника не работает на человеческой крови вместо субстрата. Это проклятие? Чёрномагический паразит? Кому она перешла дорогу? Неужели… нет!       Мозг лихорадочно перебирал тома из Запретной секции, пока тело корчилось от животного отрицания.       Нужно немедленно всё убрать.       — Два. — голос за дверью бьёт по натянутым нервам.       Пальцы действовали быстрее парализованного разума. Гермиона судорожно, голыми руками сгребла склизкий, тяжёлый от крови бутон. Отвращение тонуло в животном страхе. Она швырнула эту дрянь в унитаз. Сорвала бумажную салфетку и до скрипа принялась стирать с белой раковины багровые разводы, кинула салфетку следом, с силой дёрнув ручку слива. Шум воды на секунду заглушил грохот её собственного сердца.       Она бросилась обратно к раковине, выкрутив кран до упора. Ледяная струя ударила по стенке раковины, разлетаясь брызгами. Гермиона схватила кусок белого мыла и начала истерично тереть ладони.       Руки тряслись, и мыло выскальзывало. Белая пена на её пальцах мгновенно стала розовой, сам брусок покрылся кровяными разводами. Она скребла кожу ногтями до красноты, отчаянно смывая собственную кровь, и судорожно плескала ледяную воду в горящее, бледное лицо.       — Три. Отойди от двери, Грейнджер.       Щёлкнул замок. Гермиона рванула деревянную створку на себя ровно за секунду до того, как с конца его волшебной палочки сорвалось заклинание.       Они оказались лицом к лицу.       — Что тебе нужно, Малфой?! — хрипло прорычала она.       Голос сорвался, выдавая влажный, саднящий хрип в разорванной гортани, но она вздёрнула подбородок, глядя на него с отчаянной, затравленной злостью.       Её воспалённый мозг отказывался это анализировать. Она не понимала, почему он вдруг вообще «ожил». Почему с таким маниакальным упорством рвётся в эту грёбаную ванную. Ещё минуту назад он брезгливо гнал её к мадам Помфри, а теперь был готов вынести дверь Бомбардой. Эта дикая полярность его отвращения сводила с ума, ломала логику пополам. Чёрт его знает, что творится в голове у этого слизеринца.       Малфой замер. Его холодные серые глаза мазнули по её мокрому лицу, он медленно опустил палочку.       — Не хочу отчитываться перед директором за твой труп, — абсолютно ледяным, скучающим тоном ответил он.       В его голосе больше не осталась ярости. Он развернулся и молча зашагал к своей спальне, но от его отступления легче не стало. Наоборот. Дышать стало трудней.       Ещё одна грязная, постыдная тайна в её личную копилку.       Гермиона смотрела ему вслед, вцепившись мокрыми пальцами в дверной косяк. Шёлк дорогой белой рубашки натянулся на его лопатках. Рукава были небрежно закатаны до локтей, обнажая бледную кожу и чёткий рельеф выступающих вен на предплечьях. Растрёпанная платина волос, глухой стук шагов, сама эта вымораживающая, тёмная энергетика — всё это тянуло её в его сторону с больной, неотвратимой гравитацией.       Это был магнит колоссальной силы, который на бешеной скорости сталкивал лоб в лоб её отравленное сердце и бьющийся в агонии разум.       Щёлкнул замок. Дверь его спальни закрылась, отрезая её от него, оставляя одну в стылом полумраке коридора.       Гермиона медленно сползла по стене на пол, подтянула колени к груди и закрыла глаза. На губах всё ещё оставался железистый вкус её собственной мутации, а под закрытыми веками намертво отпечаталась его спина.       Она была слишком умной, чтобы не понимать очевидного — её окутала безнадёжная, кровожадная влюблённость в злейшего врага.

***

      В книгах ничего не было.       Ни единой строчки, ни одного жалкого упоминания о болезни, от которой грудная клетка распускается с первым весенним лучом солнца. За стрельчатыми окнами библиотеки давно стемнело — она просидела над фолиантами с самого утра. Толку ноль. Но ведь она ломала и не такие стены. Она упёртая. До скрежета зубов, до стёртых в кровь пальцев. Она обязательно найдёт хоть что-то.       Глаза невыносимо слипались. Гермиона тёрла веки, подавляла зевоту и механически закидывала в рот кусочки молочного шоколада. Она притащила с собой целую плитку — единственное, что её скрученный спазмами желудок ещё соглашался в себя впихнуть. Сладкая, тающая масса на языке хоть как-то перебивала постоянный привкус чернозёма.       Но буквы на старом пергаменте плыли. И между сухих, академических строк она видела только его.       Малфоя.       Его холодные глаза, брезгливый излом губ, светлые волосы. От самой себя и этой больной, животной зацикленности стало физически тошно.       Спазм ударил внезапно. Резкий, влажный кашель сорвался с пересохших губ и багровые, густые капли брызнули прямо на пожелтевшие страницы бесценного справочника.       Гермиона замерла, с ужасом глядя на испорченный текст. Пальцы дрогнули. Она судорожно попыталась стереть капли, но лишь размазала свежую кровь в безобразную, липкую кляксу, намертво въевшуюся в бумагу.       Чёрт. Чёрт возьми.       Она обхватила голову руками, вплетая испачканные пальцы в волосы. Сидеть здесь дальше не имело никакого смысла. Гермиона смотрела на испорченный, окровавленный пергамент. Когда вообще Малфой начал ей нравиться? В какой момент этот надменный, жестокий кусок льда стал для неё центром притяжения? Услышь этот вопрос прежняя Грейнджер — та, что с гордо поднятой головой игнорировала его «грязнокровку», — она бы просто рассмеялась. А потом прикончила бы саму себя за слабость непростительным.       И всё же… Мерлин, как же это унизительно.       Она ненавидела себя больше, чем кого-либо в этом замке. Больше, чем самого Малфоя.       Прямо сейчас, пока внутренности сводило кровавым спазмом, ей до жалкой дрожи под кожей хотелось простого касания. Чтобы его длинные, бледные пальцы с выступающими венами дотронулись до её шеи. Пусть даже с брезгливостью!       Гермиона резко мотнула головой, отгоняя это тошнотворное, больное наваждение.       Нужно уходить.       Она с силой захлопнула испорченный фолиант и поднялась из-за стола. Она поплелась по бесконечным каменным коридорам, с силой потирая лицо ледяными ладонями. Хогвартс казался чужим. Словно она осталась абсолютно одна в этом мире. Крошечная песчинка посреди бескрайнего, голодного океана, который уже начал её переваривать.       — Герми! — взволнованный, тёплый голос прозвучал позади, вырывая её из оцепенения.       Она обернулась. Гарри. Он стоял в паре шагов, тяжело дыша, с привычно неряшливой чёлкой и острой тревогой за стёклами очков.       — Ты ходила к врачу? — с порога спросил он.       — Нет, это небольшая простуда. Отлежусь за выходные, — Гермиона отмахнулась, поспешно пряча дрожащие пальцы в глубокие карманы мантии.       — Герми, если этот придурок Малфой тебя обижает… — начал Гарри, упрямо шагнув ближе. — Ты только скажи! Эта затея с Башней, то, что ты заперта с ним под одной крышей, мне изначально не понравилась.       Если бы он только знал.       Её лёгкие сжались от спазма, но Гермиона заставила себя мягко улыбнуться. Лицевые мышцы натянулись готовые лопнуть нитки.       — Гарри, всё хорошо. Это участь старосты.       — Я серьёзно, — он свёл брови. — Ты сама не своя в последнее время.       «Не своя».       Какое убийственно точное, безжалостное в своей простоте определение. «Не своя». Гермиона смотрела в зелёные, полные искренней тревоги глаза лучшего друга и чувствовала себя невыносимо грязной. Если бы Гарри Поттер — вечный символ света и правильности, только знал, насколько она больше себе не принадлежала. Её хвалёный разум, её принципы, её железобетонная гриффиндорская верность — всё это было сожрано.       Если бы Гарри хоть краем глаза увидел то, что происходило три ночи подряд за запертой дверью ванной в Башне старост. Те жёсткие, неестественно яркие сиреневые лепестки, намертво прилипшие к раковине. То, как она, задыхаясь от слёз и собственной ничтожности, выскребала дрожащими ногтями из стока куски своей гниющей плоти вперемешку с чернозёмом. Герой магического мира не нашёл бы в этом ничего благородного или трагичного. Лишь чистую, концентрированную мерзость.       Но куда страшнее физиологии была её изуродованная психика. Если бы легилименция внезапно вскрыла её сознание… Если бы Гарри хоть на жалкую секунду заглянул в её голову и понял, чьих именно касаний до животной, постыдной дрожи жаждет её прогнившее нутро. Чьи длинные пальцы с выступающими венами снятся ей в лихорадочном бреду. Чьё имя заставляет эти проклятые гортензии с хрустом распускаться прямо в кровоточащих бронхах.       Малфой. Пожиратель Смерти. Злейший враг.       Узнай Поттер эту тошнотворную правду, в его взгляде не нашлось бы спасительного сочувствия. Он бы отшатнулся от неё, как от прокажённой, заражённой самой чёрной, неизлечимой тьмой. Возненавидел бы? Вычеркнул из жизни? Или, подчиняясь инстинкту аврора, просто стёр бы её с лица земли, чтобы уничтожить саму эту ошибку природы и смыть позор с их Золотого Трио?       И, Мерлин свидетель, прямо сейчас она бы приняла эту смерть от его палочки как высшую милость. Она предала их всех в тот самый момент, когда позволила чувствам пустить корни в лёгких.       — Мне просто нужно поспать, Гарри, — тихо ответила она, отступая на шаг назад, во тьму коридора. — Просто поспать.       Он всё-таки настоял на том, чтобы проводить её. Добрый, преданный Гарри, который всегда был готов подставить своё надёжное плечо. И она этим по-настоящему, отчаянно дорожила.       Пока они медленно шли по тихим коридорам, и он увлечённо говорил о планах поступления на службу в Аврорат, о том, что Рон невероятно упёртый и обязательно станет лучшим игроком сборной, Гермиона незаметно провалилась в ту, другую жизнь. В ту зыбкую нормальность, которая ускользнула из её пальцев юркой змейкой.       На какие-то жалкие минуты ей показалось, что она снова находится в теле той Гермионы. Девочки с непослушными, пышными локонами. Та Гермиона была меньше, легче, с юношеским максимализмом, выкрученным на абсолютный максимум. Она ещё не знала войны, тяжести невосполнимых потерь и разъедающей горечи собственных слёз.       И уж точно та, прежняя Гермиона никогда бы не стала безвольной жертвой собственных разрушительных чувств.       Они остановились в дверях. Гарри уже открыл рот, собираясь сказать что-то ещё, но слова так и не сорвались с губ. Резкий, почти осязаемый холод, внезапно надвинувшийся на них из-за угла, заставил его замолчать.       Из стылого полумрака коридора вышел Малфой.       Он встретил Поттера ледяным, презирающим взглядом, от которого температура воздуха, казалось, упала сразу на несколько градусов. Гарри не остался в долгу: его челюсть напряглась, он одарил слизеринца не менее тяжёлым, враждебным взглядом, резким жестом поправил очки на переносице и, коротко махнув Гермионе, двинулся прочь.       Она осталась одна.       Малфой даже не посмотрел на неё. Он просто прошёл мимо. Сглотнув подступивший к горлу ком, Гермиона покорно, как привязанная, поплелась следом за ним. В их общую Башню. В их печальное пристанище разрушенных душ.       Гермиона, пошатываясь стянула с плеч тяжёлую мантию и небрежно бросила её на спинку бархатного дивана. Ткань соскользнула, падая на обивку безвольной, серой грудой. Малфой резко взмахнул палочкой в сторону камина. Гостиную озарила мгновенная, злая вспышка заклинания. В следующее мгновение поленья с треском занялись пламенем. Рыжие языки огня заплясали по стенам, отбрасывая длинные, кривые тени. Гермиона смотрела на огонь, но не чувствовала тепла. Это пламя никогда не грело в этой комнате.       Глухой, яростный звук шагов, раздавшийся в звенящей тишине гостиной Башни старост, заставил Гермиону вздрогнуть всем телом. Этот звук не предвещал ничего хорошего — так топает разъярённый хищник, загнавший жертву в тупик.       — Я не понимаю, Грейнджер! — рык сорвался с его губ, больше похожий на хрип подавляемой агонии.       Он преодолел разделявшее их расстояние в один сумасшедший шаг. Гермиона даже не успела вдохнуть, не успела выставить перед собой руки в защитном жесте или хотя бы потянуться за палочкой. Время превратилось в вязкий сироп, и в этом сиропе существовал только он — стремительная, неостановимая лавина из чёрного сукна мантии и платиновых волос.       Сильный удар лопатками о ледяной камень стены выбил весь оставшийся воздух из её лёгких. Грудь обожгло холодом камня, проступившим даже через ткань джемпера. Мир качнулся, центробежная сила впечатала её в кладку, и Драко моментально навис над ней, перекрывая собой обзор, лишая пространства для манёвра. Он превратился в её личное, неминуемое небо — грозовое, штормовое небо, готовое обрушить на неё весь свой гнев.       Его руки вцепились в её лицо, пальцы с силой сжали челюсть, фиксируя её голову, заставляя смотреть прямо в его потемневшие от ярости глаза. Гермиона замерла, ожидая, что сейчас последует удар, оскорбление, заклинание, что угодно, соответствующее его привычному образу ледяного мерзавца.       Мерлин… его руки… они были тёплыми.       На удивление, до жгучего ужаса тёплыми. Ладони Малфоя, которые в её представлении всегда должны были быть сделаны из льда и высокомерия, сейчас пылали почти лихорадочным жаром. Этот чужеродный, живой жар просачивался сквозь её кожу, растекался по венам, вступая в реакцию с дрянью, что уже цвела внутри неё, заставляя корни под рёбрами сделать судорожный, болезненный рывок вверх по трахее. Это тепло противоречило всему, что она знала, всему, что она думала и чувствовала о нём все эти годы.       Гермиона смотрела снизу вверх в его серые глаза. В их глубине сейчас клокотало эхо неведанных для неё чувств. В её собственных мыслях тишина. Всё разбилось о тепло его ладоней. Зажглась лишь одна унизительная мысль. Безграничное желание просто пасть к его ногам. Ловить тёплые руки и зацеловывать их до тех пор, пока он не оттолкнёт её. Пока не убьёт.       Этот подонок всегда был красив. Идеальные скулы, прямой нос, бледная, почти прозрачная кожа. Она замечала это уродливое, притягательное совершенство даже в моменты самой бесконтрольной, удушающей ненависти. Типичная, изжёванная до дыр история. Золотая девочка — правильная, и до бесконечности ледяной мерзавец — Пожиратель Смерти.       Мерлин, ты считаешь меня идиоткой?       А ведь он дотронулся до неё. Прямо сейчас. Его пальцы сжимали её кожу, как она и хотела в своих самых постыдных, лихорадочных фантазиях. Но вот только почему он сделал это?       Что же с тобой, Малфой? И что ты делаешь со мной?       Любить не вопреки. Любить не воистину. Не ждать. Не надеяться. Не молить о взаимности.       Только так можно было выжить, находясь на расстоянии вытянутой руки от своего злейшего врага. Только так можно было терпеть обжигающую тяжесть его ладоней на своих щеках и не сойти с ума окончательно. Его большие пальцы грубо, почти стирая кожу, прошлись по её скулам. В его глазах, обычно холодных и непроницаемых билась лихорадка.       — Я не понимаю… — слова сорвались с его идеально очерченных губ рваным выдохом. Он дышал тяжело, горячий воздух оседал на её лице. — Не понимаю, почему…       Он не договорил. Его лицо внезапно исказила гримаса неподдельной, первобытной ярости. Малфой резко отдёрнул руки, словно обжёгся о её кожу. Размахнулся. Со страшным хрустом его кулак врезался в каменную кладку стены всего в дюйме от её виска. С костяшек содралась кожа, оставив на сером камне свежий, влажный мазок крови.       Гермиона даже не моргнула, застыв, как приколотая шпильками в альбоме коллекционера бабочка.       Драко резко отстранился. Он уходил быстро, почти сбегал, скрываясь в темноте коридора, ведущего к спальням. Громкий хлопок дубовой двери отсёк их реальности.       Гермиона медленно осела по стене, не в силах больше держать собственный вес. Колени подогнулись. Она в лихорадке? Или это какой-то изощрённый, дурной сон, вызванный интоксикацией? Кожа горела там, где секунду назад были его пальцы.       Она заставила себя подняться. Поторопилась к своей комнате, путаясь в собственных ногах и едва не падая. Нужно было закрыться от этого. От его запаха, от его ярости, от своей жалкой готовности целовать его руки.       Но стоило ей переступить порог спальни, как горло перехватило. Снова. На этот раз спазм был безжалостным, скручивающим внутренности в тугой узел. Она рухнула на ковёр возле кровати, содрогаясь от дикого, лающего кашля. Пальцы впились в ворс ковра. Перед глазами поплыли чёрные мушки. Внутри что-то оторвалось от слизистой и, царапая трахею, рванулось наружу.       Гермиона яростно, до слез закашлялась, инстинктивно подставляя под рот дрожащие ладони. На бледную кожу, смешиваясь с густой, тёмной слюной и кровью, выпали несколько маленьких, идеально сформированных цветков.       Значит, гортензия?       Её измученный мозг тут же, по привычке, выдал сухую ботаническую справку. Hydrangea macrophylla. Декоративный кустарник. Требует обильного полива. Что ж, её крови им явно хватало для буйного цветения. Бледно-сиреневые, с жёсткими, чуть зазубренными краями, они выглядели издевательски красивыми в этой луже человеческой боли. Символ безразличия и холодности. Как иронично.       В голове невыносимо кружилось. Гермиона прислонилась лбом к краю кровати, тяжело, со свистом втягивая воздух в разодранные лёгкие. Тишина Башни давила на барабанные перепонки, сводя с ума.       Тишину разорвал звук. Глухой. Надрывный. Доносящийся из-за каменной стены, разделяющей их спальни.       Гермиона замерла, боясь даже выдохнуть. Сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный забег. Глаза расширились от абсолютного, парализующего осознания.       За стеной раздался лающий, влажный кашель.