Чернозём

      Гермиона сидела на краю кровати, пока мадам Помфри снимала бинты с её головы. Последние слои марли отлипли от кожи с пушком волос и болью.       — Шрам почти не останется, — сказала Помфри, склоняя голову. — Повезло тебе.       Гермиона кивнула.       — Лихорадка скосила первокурсников, но один из старших так заболел, так кашляет, — продолжила Помфри, качая головой. — Не знаю уже, что с ним делать.       — Кто он? — голос сел.       — Не могу сказать. Медицинская тайна. Но вы его знаете.       Гермиона поднялась. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо.       — Я выписываюсь.       Помфри не стала спорить. Только положила на тумбочку маленький пузырёк с мутной жидкостью.       — От кашля. На первое время.       Гермиона взяла пузырёк, не глядя. Спрятала в карман мантии, и посмотрела в след уходящей женщине. Неожиданно в дверях показалась знакомая рыжая макушка.       — Герми! — Рон влетел внутрь, запыхавшийся, с яблоком в руке. — Выписывают? А я тебе принёс, — он протянул фрукт, блестящий, краснобокий. — Перекусить в дорогу.       Она убрала руку за спину, потихоньку вытирая кровь о простыню.       — Спасибо.       Рон нахмурился, глядя на неё.       — Ты вся зелёная, — только и заметил. — Прямо как в тот раз, когда я заставил тебя смотреть матч с пуффендуйцами на трибунах под дождём. Помнишь? Ты тогда тоже зелёная была.       Гермиона медленно выдохнула. Посмотрела на свою ладонь — теперь, когда она вытерла её о ткань, кожа казалась чистой. Ни следа алого.       — Ты чего? — Рон шагнул ближе, протягивая яблоко настойчивее. — Держи. Тебе надо поесть, мать твою. Помфри сказала, ты почти не ела.       Она взяла яблоко. Пальцы сомкнулись вокруг гладкого бока.       — Спасибо, — повторила она.       Рон потоптался на месте, переминаясь с ноги на ногу. Он явно хотел что-то сказать, но не решался. Это было на него не похоже — Рональд Уизли никогда не подбирал слова.       — Тот слизеринский гад, — наконец выдавил он. — Он тебя не трогал? Я могу… ну, поговорить с ним. По-своему.       Гермиона подняла глаза.       — Не надо.       — Но ты же упала с лестницы! Говорят, тебя нашёл…       Он запнулся. Слишком поздно.       — Кто меня нашёл? — спросила она. Внутри всё сжалось.       Рон отвёл взгляд. Замялся. Пожал плечами.       — Да какая разница. Кто-то из старост. Ты же рядом с Башней была. Нашёлся какой-то… Малфой там, что ли. Или Забини. Я не помню. Гарри узнавал.       Малфой.       Значит, он нёс её на руках. Или тащил за ноги — неважно. Он её нашёл. В луже крови и лепестков.       Гермиона провела пальцем по поверхности яблока. Красный бок блестел. В глубине гладкой кожи она увидела своё отражение: искажённое и расплывчатое. Ей показалось, что отражение моргнуло первым. Или она сама? Она не поняла.       — Рон, — сказала она тихо. — Ты видишь что-нибудь странное? На моём лице? На руках?       Он приблизился, прищурился. Коснулся её подбородка, поворачивая голову к свету. Его пальцы были грубоватыми, мозолистыми — не такими, как у… другие.       — Синяков нет, — заключил он. — Бледная только. И зелёная. Я же говорю.       — А кровь? — выдохнула она.       Рон отшатнулся, словно она ударила его.       — Какая кровь? Ты где ушиблась? Помфри сказала, голова цела!       Она не ответила. Просто встала, сунула яблоко в карман мантии и пошла к выходу.       — Герми! — окликнул он. — Ты куда? Может, в Большой зал? Там завтрак.       — В Башню старост, — бросила она через плечо. — Мне нужно кое-что проверить.       Он не пошёл за ней. Только крикнул в спину:       — Если Малфой что-то сделает — ты только свистни! Мы с Гарри…       Она не дослушала.       Коридоры Хогвартса тянулись бесконечно. Гермиона шла, не чувствуя ног. Она вытерла губы снова. На тыльной стороне ладони не было ничего.       Ничего.       Но она помнила вкус. Железо. Медь. Чернозём. И голос, который шептал: «Пожалуйста. Не уходи». Она не знала, был ли тот голос настоящим. Может, она выдумала его в бреду. Может, это её собственное отчаяние приняло обличье хриплого шёпота. А может, он действительно стоял на коленях рядом с ней, пока она тонула в собственной крови, и молился всем богам, в которых не верил.

***

      Камин в гостиной Башни старост не горел. Малфой стоял у кресла, накинув мантию. Собирался уходить.       — Жива, — сказал он сухо.       Гермиона не ответила. Она стояла в дверях, вцепившись пальцами в косяк, потому что под рёбрами начинало шевелиться.       Только не сейчас. Только не при нём.       Она задержала дыхание. Сжала зубы.       Кашель вырвался наружу раньше, чем она успела его подавить. Влажный и выворачивающий. Гермиона согнулась пополам, прижимая кулак ко рту. Ладонь мгновенно стала мокрой и липкой. Если она сейчас разожмёт пальцы, но он увидит...       Она спрятала руку за спину, сжав в кулак, чтобы он не заметил. Кровь потекла по запястью, скользкая, тёплая. Она зажала рукавом мантии, вдавила ткань в кожу, надеясь, что чёрный цвет скроет пятна.       Малфой смотрел на неё с недоумением. Брови сдвинуты, губы сжаты.       — Ты в порядке? — спросил он настороженно.       Гермиона выпрямилась. Сглотнула.       — В порядке, — прохрипела она.       Он не поверил. Шагнул к ней.       — Ты вся бледная, — сказал он. — Иди к Помфри.       — Я только от неё.       — Тогда ложись. Не стой в дверях.       Она не двинулась с места. Потому что в этот момент опустила глаза.       Пол.       Каменные плиты у её ног.       И на них — лепестки роз. Алые, как свежая кровь. Они лежали прямо на сером камне, среди крошек от потухшего камина. Целая россыпь — пять, десять, пятнадцать. Откуда они здесь? Она не кашляла розами. Только гортензии. Всегда гортензии.       Откуда?       Она медленно подняла голову. Посмотрела на Малфоя. Он стоял неподвижно, глядя на неё сверху вниз.       — Ты видишь это, Малфой? — спросила она. Голос сорвался на шёпот.       Она указала на пол. На лепестки. Малфой проследил за её жестом. Посмотрел на плиты. Помолчал.       — Я вижу, — сказал он медленно, — что ты окончательно сошла с ума, Грейнджер.       Она не поняла.       Он шагнул к ней, обошёл по дуге, остановился рядом. Его плечо почти коснулось её плеча. Он указал подбородком на пол — туда, где лежали лепестки.       — Грейнджер, — сказал он тихо. — Там ничего нет.       Гермиона снова посмотрела вниз.       Лепестки были на месте. Она видела их отчётливо — каждую прожилку, изгиб, капли влаги на бархатистой поверхности. Она наклонилась, протянула руку, чтобы дотронуться.       Пальцы упёрлись в холодный камень. Лепесток не отодвинулся, не смялся. Её пальцы прошли сквозь него — или он прошёл сквозь них?       Она замерла.       Сзади послышался тихий выдох. Малфой стоял в шаге, наблюдал.       — Ты спятила, Грейнджер.       Она резко выпрямилась. Вскинула на него глаза.       — А ты? — прошептала она. — Ты тоже кашлял? Скажи мне правду. Хотя бы сейчас.       Он смотрел на неё долго. Его пальцы дрогнули — она заметила.       — Прими лекарство, Грейнджер, — бросил через плечо. — И поспи.       Гермиона       Я схожу с ума? Или мир сошёл с ума без меня?

***

      Она бежала, не разбирая дороги.       Слёзы застилали глаза, делая коридоры Хогвартса размытыми акварельными пятнами. Она не знала, куда бежит — только подальше от него, от фразы: «Ты спятила, Грейнджер».       Ноги вынесли её к знакомой двери. Ванная для девочек на третьем этаже. Туда никто не ходил после того, как там якобы завелась какая-то доисторическая тварь.       Она влетела внутрь. Прислонилась спиной к холодному камню и сползла вниз, обхватив колени руками. Рыдания вырвались наружу глухие и беззвучные.       Гермиона подняла голову. Ванная: большая, с высокими потолками и мозаичным полом была наполнена паром. В углу, в огромной мраморной чаше, бурлила вода, укрытая шапкой белоснежной пены. Тысячи пузырьков лопались с едва слышным шипением.       Она встала. Пальцы сами потянулись к пуговицам мантии. Не раздумывая, она скинула одежду, оставшись в одной тонкой рубашке, и шагнула в воду.       Горячо. Обжигающе. Пена коснулась кожи, и на секунду ей показалось, что все раны: под рёбрами, в горле, в голове перестали болеть. Она погрузилась глубже, закрыла глаза. Пузырьки щекотали шею. Хотелось дотянуться до дна, остаться там и больше никогда не всплывать.       Дверь открылась.       — Грейнджер.       Она не подняла голову. Узнала бы этот голос из тысячи.       — Уйди, — прошептала она. — Ты сделал достаточно.       Малфой не ушёл. Она услышала его шаги по каменному полу, а потом он опустился на корточки у края бассейна. Она открыла глаза. Он был близко, непростительный поступок, который заставлял сердце трепетать.       — Ты бежала, — сказал он. — Я… — он запнулся. — Я испугался, что ты снова упадёшь!       — Тебе какая разница? — её голос дрожал.       Он молчал. Взял её ладонь, вытащил из пены.       — Я не понимаю, что происходит с тобой, — сказал он тихо. — Что происходит со мной! И это… это сводит меня с ума, Грейнджер.       — А как ты думаешь, что сводит с ума меня? — выдохнула она. — Я чувствую тебя везде. Твой запах. Твои руки на моей шее. Твой голос, когда ты шепчешь мне ночью за стеной.       Она зажмурилась, сжимая его пальцы.       — Скажи мне правду. Ты болен? Ты кашляешь цветами? Я слышала. Я клянусь, я слышала.       Он придвинулся ближе. Его лицо оказалось в сантиметре от её.       — А ты веришь своим ушам? — спросил он. — Ты веришь своим глазам?       Она разжала кулак.       — Я не знаю... — прошептала она.       — Тогда мы сойдём с ума вместе, — сказал он. — Потому что я тоже чувствую то, чего не должно быть.       Она не поняла. Но он уже наклонился и поцеловал её. Пена на губах, горечь табака впивалась в её губы. Его рот накрыл её так, будто он тонул, а она — единственный глоток воздуха. Пальцы впились в её затылок, притягивая ближе.       Гермиона выдохнула ему в рот с тихим стоном. Её руки нашли его плечи, скользнули по мокрой ткани рубашки, вцепились в складки на лопатках.       Его язык провёл по её нижней губе, требуя большего, от чего внутри всё переворачивалось. Пена с их губ смешивалась, стекала по подбородкам, падала в воду. Она чувствовала, как их сердцебиение слилось в одну пульсирующую точку.       Он оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание. Глаза потемнели, зрачки расширены, губы припухли, мокрые. Он смотрел на неё так, будто видел впервые.       — Грейнджер, — выдохнул хрипло.       Его пальцы скользнули по её шее вниз, к воротнику мокрой рубашки. Пуговицы не поддавались: ткань намокла, перекрутилась. Он дёрнул. Первая пуговицы отлетели, звякнув о край бассейна. Рубашка распахнулась, сползла с плеч, обнажая мокрую, бледную кожу. Он провёл ладонью по её ключице.       Она выдохнула в его губы горячо, с присвистом. Пар оседал на их лицах, смешиваясь со слезами и солёной влагой.       Гермиона смотрела на Малфоя. На его напряжённое тело: на плечи, на линию челюсти, твёрдую, как камень, на жилку, бьющуюся на шее.       Сейчас. Или никогда.       Она дёрнула за край его мантии. Ткань скользнула с плеч и упала на мокрый пол. Её пальцы вцепились в его рубашку. Тонкий шёлк, заправленный в брюки. Она отдёрнула ткань почти срывая пуговицы. Он перехватил её руки.       — Грейнджер, — хрипло прошептал он.       — Не останавливай меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Не сейчас.       Она потянулась к ремню. Пряжка звякнула, пальцы скользили по влажной коже, никак не могли расстегнуть. Она злилась, всхлипывала, дышала рвано, словно время между ними сжалось до одной минуты.       Это наш последний шанс. Я умру завтра. Или он. Или мы оба.       Ремень поддался. Она рванула ткань брюк вниз, одновременно притягивая его лицо к своему. Стук зубов, прикушенная губа, вкус крови и горечи пены.       Она вцепилась в его плечи, прижимаясь всем телом, мокрая рубашка прилипла к коже, и сквозь тонкую ткань он чувствовал жар, исходящий от неё.       — Я не хочу умирать, не узнав, — выдохнула она. — Умирать не попробовав.       Пена плеснула через край, заливая пол. Его пальцы впились в её бёдра, приподнимая на бортик бассейна. Она села, ноги по лодыжки в воде, рубашка насквозь мокрая, прилипла к груди, к животу, к бёдрам. Пена оседала, открывая бледную кожу.       Малфой торопился так же, как и она. Пальцы дрожали, когда он расстёгивал брюки. Сбросил их вместе с бельём: не глядя, в одно движение. Потом рубашку: рванул ворот, пуговицы цокнули по кафелю, покатились в щели.       Она смотрела. Не могла отвести взгляд.       Его тело было бледным, почти прозрачным в сером свете, льющемся из окон. Тонкая татуировка на левом предплечье: тёмная, сплюснутая змея. Ребра, выступающие отчётливо. Мышцы пресса, напряжённые, перетянутые кожей. Она видела его возбуждение...       Он красив. До тошноты. До боли.       Малфой шагнул в воду. Пена расступилась, сомкнулась за ним, скрывая бёдра. Он встал между её колен, положил ладони на её раздвинутые ноги, провёл большими пальцами по внутренней стороне бёдер.       — Смотри на меня, — сказал он с хрипотцой. — Ты хотела правды. Смотри.       Она смотрела. Он наклонился и поцеловал её бедро, в том месте где мокрая рубашка задралась, открывая полоску голой кожи. Губы горячие, шершавые, с привкусом табака.       — Я хочу тебя попробовать, — прошептал он в её кожу. — Вкус. Твою кожу на языке. Твою кровь под ногтями.       Он поцеловал снова — выше, ближе. Рубашка мешала. Он отдёрнул ткань зубами, порвал подол, обнажая её живот, её бёдра целиком.       — Я хочу знать, — сказал он, поднимая глаза, в которых горели языки желания. — Ты пахнешь цветами. Ты на вкус как цветы, Грейнджер?       Она не могла дышать. Он раздвинул её колени шире, нырнул лицом в ложбинку между ног. Пальцы впились в её ягодицы, притягивая к краю.       — Я хочу, чтобы ты кончила мне в рот, — выдохнул он. — И если после этого я увижу лепестки на своих губах… значит, мы оба безнадёжны.       Она откинула голову назад, вцепившись в его мокрые волосы. Он опустился ниже, язык скользнул по влажной коже, и мир рассыпался на тысячи пузырьков пены, в которых она видела их собственное отражение.       Он выводил языком медленные круги: то нажимая, то едва касаясь, дразня, сводя с ума. Она вцепилась в его мокрые волосы, перебирая пряди, скручивая их в завитки. Мокрая платина скользила между пальцами.       — Малфой… — выдохнула она, запрокидывая голову.       Он замер на секунду и ухмыльнулся, его язык скользнул внутрь: глубже и настойчивее. Она вскрикнула, сжимая его волосы сильнее. Он застонал в ответ: вибрация отдалась в клиторе, разлилась горячей волной по низу живота.       — Ты такая… — проговорил он между движениями, — влажная.       Она хотела сказать что-то едкое, но вместо этого из горла вырвался стон. Он обводил языком самые чувствительные места, зная её тело лучше, чем она сама.       Её пальцы запутались в его волосах окончательно. Пена оседала на её бёдрах, на его плечах, на её груди, обнажённой сквозь разорванную рубашку.       Он отстранился только на секунду — ровно настолько, чтобы схватить её за бёдра и приспустить с бортика. Её тело скользнуло вниз по мокрому мрамору, вода плеснула, пена прилипла к спине, к лопаткам, к шее.       — Иди ко мне, — прорычал он, притягивая её к себе.       Она обвила ногами его талию, и он вошёл: резко, до конца. Её рот раскрылся в беззвучном крике, пальцы впились в его плечи.       — Чокнулся, — выдохнул он ей в губы. — Я чокнулся из-за тебя, Грейнджер.       Она сильнее сжала бёдра, принимая его глубже. Его рука скользнула по её мокрой рубашке, срывая остатки ткани, обнажая грудь. Пальцы грубо сжали сосок: она вскрикнула, выгнулась, ударившись затылком о выступ бассейна.       — Смотри на меня, — приказал он.       Она посмотрела. В серых глазах — безумие и жар.       Он запустил руку в её спутанные волосы, намотал на кулак, потянул, заставляя запрокинуть голову. Впился в её шею губами.       — Я чокнулся, — повторил он, ускоряясь. — Я хочу умереть внутри тебя.       Мир внутри неё распался на пену, свет и его дыхание.       — Ты моя, — прошептал он. — Даже если это бред. Даже если тебя нет.       Она закрыла глаза. Открыла — он был здесь. Тёплый, живой, чужой и свой одновременно.       — Я здесь, — выдохнула она. — Я здесь, Драко.       Он кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в её мокрые волосы. Пена оседала. Вода остывала. Она не понимала, а было ли это на самом деле?

***

      Она проснулась от холода.       Постель была пустой. Мокрые простыни сбились в комок. Гермиона села, обхватив колени.       Его здесь не было.       Она не знала, было ли что-то вообще. Память услужливо подкинула картинки: пена, его руки, его язык, его член внутри неё. Но всё это тонуло в тумане, как сон, который помнишь только обрывками.       Она встала и надела сухую рубашку, натянула мантию и вышла в гостиную.       Малфой сидел в кресле у холодного камина. Одетый, причёсанный, с идеально застегнутым воротом. Как ни в чём не бывало.       Он даже не посмотрел на неё.       Гермиона остановилась посередине комнаты.       — Я знаю про второго пациента, — сказала она. Голос не дрогнул. — Это ты.       Он медленно поднял голову. Серые глаза впились в неё. Молчание затянулось.       — Допустим, — сказал он наконец. — И что?       Она шагнула ближе. Внутри всё горело.       — Я люблю тебя. Я не знаю, когда это началось. Я ненавижу себя за это. Но цветы растут из-за тебя. И у тебя — из-за меня. Это единственное объяснение.       Он смотрел на неё долго, а потом рассмеялся сухо и страшно.       — Ты идиотка, Грейнджер. Я не кашляю цветами. У меня нет никакой болезни.       — Но я слышала за стеной. Твой кашель.       — Это была ты. Ты кашляла. И кричала во сне. Стены тонкие.       Она вцепилась в край кресла.       — А кровь на губах? Я видела.       Он коснулся губ кончиками пальцев и равнодушно пожал плечами.       — Потрескались от сухого воздуха.       Он лжёт. Он лжёт. Он лжёт!       Она подошла к нему вплотную. Наклонилась, глядя прямо в его глаза. Взяла его лицо в ладони. Пальцы скользнули по скулам, по щетине, по губам. Она хотела поцеловать его. Проверить. Если болезнь отступит — значит, он любит. Если нет — значит, никогда не любил.       Он отстранился.       — Не надо, — сказал тихо.       — Почему?       — Ты не в себе.       Она настаивала. Потянулась к нему, вцепилась в ворот рубашки. Он вскочил, отшвырнул её руки. Почти закричал:       — Я сказал — нет! Я не болен, Грейнджер! Ты сошла с ума!       Она отшатнулась, будто он ударил её. Внутри всё осыпалось, как сухая листва. Если он не болен — значит, цветы не исчезнут. Она умрёт. Он её не спасёт. Потому что не любит. Потому что никогда не любил.       Гермиона развернулась и пошла к своей комнате. Она села на пол. Прислонилась спиной к кровати. И закашляла.       Лепестки летели густо. Сиреневые, фиолетовые, почти чёрные в сумеречном свете. Они падали на колени, на пол, на руки. Она не убирала их. Просто смотрела, как они накапливаются.       Она умирает.       — Грейнджер.       Она замерла. Зажала рот рукой, чтобы не закашлять.       — Ты права, — сказал он. — Я болен. Я тоже кашляю. Я просто… не хотел, чтобы ты знала. Потому что тогда ты бы поняла, что я чувствую. А я не могу этого признать. Даже сейчас.       Пауза. Такая долгая, что она решила — он ушёл.       — Но если я скажу это вслух — для тебя это будет правдой? Или ты опять подумаешь, что тебе послышалось?       Это правда? Или очередная галлюцинация? Она встала, сделала три шага к двери, взялась за холодную бронзовую ручку. Дёрнула.       Коридор был пуст. Никого. Только лунный свет, разлитый по каменным плитам. Она стояла в дверях, глядя в пустоту. А потом медленно закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом.       Его не было. Или он ушёл. Или он никогда не приходил. Она не знала. И уже не была уверена, хочет ли знать.       А за стеной в его комнате послышался лающий кашель.