Цветение

      Она так и не сомкнула глаз. Ни на единую жалкую секунду.       Ночь тянулась мучительно долго. Гермиона сидела на постели, обложившись подушками и подтянув колени к груди. Её взгляд был прикован к окну, за которым чернильная тьма медленно выцветала, превращаясь в грязно-розовый рассвет.       Внутри пустота, апатия придавила к матрасу. Казалось, если прямо сейчас рухнут каменные своды Хогвартса и погребут её под собой, то она даже не пошевелится. Серость за окном постепенно заползала в комнату и въедалась глубоко под кожу.       Болезнь не давала передышки, но и не убивала сразу, предпочитая изощренную пытку. Кашель накатывал изматывающими приступами. Сначала в груди зарождалась щекочущая вибрация, затем спазм скручивал лёгкие, заставляя сгибаться пополам. Она больше не бегала в ванную. Она выплёвывала скомканные, скользкие от густой слюны и крови сиреневые лепестки в одноразовую салфетку. Брезгливо комкала её и бросала на пол.       Когда сухость в горле становилась невыносимой, Гермиона бесшумно брела в общую гостиную за водой. Всё это время она напряжённо прислушивалась. Но за стеной, в его спальне было тихо.       Что это было? Он наложил на свою комнату Муффлиато, чтобы его аристократичная гордость не позволила грязнокровке услышать его слабость? Или он тоже прямо сейчас лежит с остановившимся сердцем и полным горлом цветов?       Гермионе было всё равно. По крайней мере, она изо всех сил пыталась убедить себя в этом.       Она механически натянула белую рубашку, ледяными пальцами застегнув её на все пуговицы до самого горла. Пора было спускаться на завтрак в Большой зал, играть роль нормальной студентки, но от одной мысли о еде желудок скручивало, а на корне языка моментально разливалась горечь чернозёма.       Она сделала неглубокий, осторожный вдох, игнорируя режущую боль в груди, толкнула тяжёлую дубовую дверь своей спальни и шагнула в стылый полумрак общей гостиной.       Малфой стоял у потухшего камина.       Его не озвученное, задушенное признание всплыло в её памяти. «Я не понимаю, почему…» Да что, Мерлин его дери, он собирался ей сказать в тот момент?! Почему его горячие пальцы так отчаянно сжимали её лицо? Почему он смотрел на неё с той больной, обречённой яростью, прежде чем сбежать и разбить костяшки о холодный камень?       Но самый главный, самый страшный вопрос: почему их накрыло одновременно?       Драко не проронил ни слова, медленно отлепился от стены и двинулся прямо на неё. К выходу. Когда он поравнялся с ней, Гермиона инстинктивно вжалась спиной в деревянный косяк, затаив дыхание, но проход был слишком узким для их раздутого, пульсирующего эго и мутировавших чувств. Плотная ткань мантии грубо мазнула по её плечу.       От мимолётной близости резануло по трахее, корни под рёбрами шевельнулись. Гермиона до боли стиснула зубы, чтобы не закашляться прямо сейчас.       Малфой не обернулся. Он едва не сорвав с петель, толкнул тяжёлую дубовую дверь и скрылся в коридоре, оставив её задыхаться.       Невыносимо тесная клетка.

***

      Шум Большого зала, звон серебряных кубков, грохот тарелок, сотни сливающихся воедино голосов — всё било по нервам. Она сидела за гриффиндорским столом, опустив тяжёлую голову, и с упорством тыкала зубцами вилки в зелёный горошек на своей тарелке. Горошины лопались, размазываясь по белому фарфору.       Рон, с набитым ртом эмоционально расписывал Гарри тактику очередной комбинации для грядущего квиддичного матча. Жизнь её друзей продолжала нестись вперёд, полная нормальных, человеческих забот, побед и поражений. А её собственная жизнь сгнила с цветами под слоем чернозёма.       Рядом с её тарелкой стоял высокий стеклянный кубок с апельсиновым соком. Теперь она его ненавидела.       Впрочем, при чём здесь вообще сок?       Она отбросила вилку. Взгляд скользнул поверх макушек студентов и безошибочно метнулся к противоположному концу зала. К столу под зелёно-серебряными знамёнами.       Малфой.       Он сидел немного поодаль от эпицентра слизеринского веселья. Его локоть упирался в столешницу, а длинные, бледные пальцы подпирали лицо. Паркинсон что-то щебетала ему на ухо, жестикулируя и пытаясь привлечь внимание, Забини смеялся напротив, но Малфой был абсолютно отрешён. Он тоже не притронулся к еде.       Малфой медленно поднял глаза. Гермиона тут же, словно обжёгшись, отдёрнула взгляд обратно к своему столу. Сердце ударилось о рёбра. Она слепо уставилась на растерзанный зелёный горошек.       Всё внутри сжалось от страха быть пойманной с поличным. Страха того, что сквозь толпу он успеет разглядеть в её глазах зависимость.       Они оба умирали. Прямо здесь, в шумной, ничего не подозревающей толпе, у всех на виду. Умирали поодиночке, не имея сил выдержать взгляды друг друга.       Большой зал сдавливал виски. Он сгущался, деформировался. Не выдержав дробящего кости напряжения, Гермиона сорвалась.       Она резко выскочила из-за стола.       — Гермиона? — окликнул её Рон. Он замер с недонесённой до рта вилкой и удивлённо нахмурился. — Ты куда подорвалась?       Она лихорадочно искала слова.       — Я… — голос дрогнул. — Мне нужно в библиотеку. Вспомнила про одно эссе.       Глупая. Какая же тупая, плоская ложь. Даже для неё это звучало отвратительно жалко.       Но Рон лишь закатил глаза. Он добродушно фыркнул, буркнув с набитым ртом: о том, что мадам Пинс скоро выделит ей именную раскладушку в секции истории магии, и тут же вернулся к обсуждению квиддича с Гарри. Они ничего не поняли.       Гермиона быстрым, срывающимся на бег шагом миновала Большой зал и вывалилась в холодный коридор. Нужно было немедленно выйти. Вырваться на улицу. Да куда угодно, лишь бы подальше отсюда.       Всё вокруг давило, вызывая приступ клаустрофобии. Лёгким, до краёв забитым жёсткой листвой, густой кровью и слизью, критически не хватало кислорода.       Ноги сами вынесли её к одному из арочных выходов на каменный балкон западного крыла. Гермиона вывалилась наружу.       Ледяной мартовский ветер с размаху ударил по лицу. Она пошатнулась, слепо сделала несколько шагов к парапету и оперлась о шершавый, промёрзший камень перил.       Гермиона опустила глаза вниз. У подножия замка, бушевала ранняя, агрессивная весенняя природа. Снег уже начал сходить грязными проплешинами, обнажая чёрную, жадную до солнца землю. Вдалеке виднелась кромка Запретного леса. Деревья готовились пустить соки, напитать почки, распустить первые зелёные листья. Мир вокруг неё яростно расцветал, как и она сама.       Природа праздновала свой бесконечный цикл возрождения, в то время как её собственное, личное цветение заживо разъедало её изнутри. Проклятые гортензии, почувствовав весенний призыв, слабый солнечный свет сквозь облака. Они будто расправили свои жесткие сиреневые лепестки прямо в её кровоточащих бронхах, требуя больше места, больше влаги, больше её жизни.       Гермиона прикрыла глаза, по обветренной щеке медленно скользнула первая, обжигающе горячая и абсолютно бессильная слеза.       — Да чтоб тебя… — глухо выругался досадный, до боли знакомый голос прямо у неё за спиной.       Она вздрогнула. Паника мгновенно высушила горло. Она судорожно смахнула с щеки слезу, размазывая влагу по коже. Резко обернулась.       Малфой.       Он стоял всего в нескольких шагах от неё. Ветер безжалостно растрепал его платиновые волосы, бросая светлые пряди на бледный лоб.       — Ты следишь за мной? — с отчаянием прошипела Гермиона.       Он не обратил внимание. Длинные, подрагивающие пальцы лихорадочно, с нервозностью обыскивали глубокие карманы тёмной мантии. Он выглядел измотанным, почти сломленным.       Его серые глаза с чистой ненавистью впились в неё.       — За тобой? — он криво, безжизненно ухмыльнулся, наконец выуживая из складок ткани помятую пачку сигарет. — Ты слишком высокого о себе мнения, Грейнджер. Спустись с небес на землю.       Щёлкнула серебряная зажигалка. Он зажал сигарету между бескровных губ и глубоко затянулся, прикрывая глаза.       Густое облако дыма сорвалось с его губ, подхваченное мартовским ветром, и мгновенно обдало Гермиону с ног до головы.       Терпкость дорогого, крепкого табака ударила по рецепторам. Горький запах безжалостно заполонил её и без того истерзанные лёгкие. Ботаника внутри неё отреагировала моментально.       Почувствовав его разрушительную близость в дыму, проклятые гортензии забились в агонии. Корни скрутились под рёбрами, требуя вырваться наружу — прямо к его лоферам цвета молочного шоколада.       Воздух закончился.       Если она останется здесь ещё хоть на жалкую секунду — он всё увидит. Не поднимая на него глаз, слепнущая от боли и унижения, она бросилась прочь с балкона.       Она бежала, не разбирая дороги. Холодные сквозняки пустых коридоров хлестали по лицу, но Гермиона не чувствовала ничего, кроме разрывающей грудину агонии. Слёзы текли по щекам, заливаясь в рот. Каменные своды сливались в единое, смазанное серое пятно. Ей нужно было только одно — спрятаться. Забиться в самую тёмную, глухую щель этого проклятого замка, чтобы выблевать свои чувства так, чтобы он этого не увидел.       Носок туфли скользнул по неровному краю верхней ступени лестницы.       Гермиона полетела вниз. Мир завертелся, ступени поочерёдно дробили её плечи, рёбра и колени. Сквозь болезненную мясорубку перед её внутренним взором стояло… лицо Малфоя.       Её изломанный разум не молил о спасении, а упивался галлюцинацией. Она физически, до сводящей с ума фантомной боли, ощущала грубую, властную хватку его длинных пальцев на своей челюсти. Как же невыносимо, до скулящего воя ей хотелось ощутить это снова. Её влюблённость была прожорливым паразитом.       Пусть ломает её. Пусть топит в презрении, от которого хочется заживо содрать с себя кожу. Пусть с яростью впечатывает её позвоночник в каменные стены!       Она жаждала Малфоя. Она хотела захлебнуться им. Вылакать его суть до самого дна, как умирающий от жажды слизывает грязную талую воду с камней.       Это было патологически невыносимо. Невозможно. До кровавой пены на губах, до тотального, кромешного забвения больно.       Конец пролёта оборвал падение жестоким ударом затылка о каменную плиту площадки.       Движение резко прекратилось. Гермиона судорожно дернулась, инстинктивно переворачиваясь на бок, и из её разодранного горла вырвался влажный, утробный хрип.       Её вырвало. Сгусток густой, почти чёрной крови вперемешку с плотным, слипшимся комком сиреневых лепестков упал прямо перед её лицом. Это была её любовь. Вывернутая наизнанку, материальная, гниющая в луже её собственной крови.       Гермиона смотрела на этот окровавленный бутон, пока темнота милосердно не затянула края её зрения, утягивая воспалённое сознание в абсолютно чёрную бездну.

***

      Она зажмурилась, едва приоткрыв веки. Ресницы слиплись, а в глаза словно плеснули раскалённым песком. Просыпаться было не просто тяжело — невыносимо, физически больно.       Гермиона со стоном попыталась приподняться, но тело отозвалось слабостью. Дрожащая рука потянулась ко лбу. Пальцы наткнулись на шершавую ткань. Бинты. Точно. Её череп был туго, в несколько слоёв стянут медицинской повязкой. Память услужливо, яркой вспышкой подкинула тошнотворный момент свободного падения с лестницы, мелькающие каменные ступени и финальный удар головой.       С трудом разлепив глаза, она несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать плывущее зрение. Свет обжег глаза. Больничное крыло Хогвартса. Всё ясно.       Кто её принёс? Кто нашёл её там, у подножия лестницы, в луже собственной крови?       Гермиона превозмогая острую ломоту в шее, повернула голову вбок. На прикроватной тумбочке в высокой прозрачной вазе, до краёв наполненной водой, стояли свежие гортензии. Насыщенного, глубокого фиолетового цвета. С крупными, мясистыми лепестками.       Ступор продлился ровно секунду, а затем её накрыла ярость. Чистейшее бешенство.       Она резко подалась вперёд, игнорируя вспышку головной боли. Руки затряслись от желания схватить эту чёртову вазу и со всей дури, с криком швырнуть её в стену, чтобы стекло брызнуло во все стороны тысячей осколков. Ей до дрожи хотелось вцепиться пальцами в каждое безупречное соцветие. Безжалостно ломать толстые зелёные стебли, с хрустом рвать эти проклятые фиолетовые лепестки в клочья, давить их ногтями, растирать в кашу по белоснежным больничным простыням, пока от них не останется только грязная лужа.       Растоптать. Уничтожить. Стереть с лица земли.       Какой больной, изощрённый ублюдок решил так над ней поиздеваться?!       Принести в палату цветы, которые прямо сейчас паразитируют в её бронхах. Глупое совпадение от сердобольных друзей?       В дверном проёме бесшумно показался высокий силуэт.       Малфой.       Мерлин, да ты издеваешься?       Он был подозрительно спокоен. В его серых глазах она не заметила ни грамма привычной ненависти. Он просто шёл к ней, пересекая пространство палаты. Неужели он… переживал?       — Что ты здесь забыл? — прошипела она, вжимаясь затылком в подушку.       — А что мне мешает навестить старосту, за которую я несу ответственность? — ровно ответил он.       Он остановился у самого края её кровати, нависая над ней.       — Ты неуклюжая, Грейнджер, — тихо фыркнул он. — Как ты?       Он спрашивает, как она? Какое чёртово проклятие затуманило её рассудок? Или она настолько сильно пробила череп о ступени лестницы, что теперь видит предсмертные галлюцинации?       — Нормально, — ответила она хрипло, пытаясь отвести взгляд от его лица. — Жива. Можешь идти.       В момент его длинные пальцы властно накрыли её лицо, грубовато фиксируя челюсть. Он оказался непростительно близко.       — Малфой, — прошептала она прямо в его приоткрытые губы.       — Грейнджер, — так же тихо, почти обречённо выдохнул он.       Холодный, но доводящий до исступления поцелуй накрыл её с ног до головы. Гермиона впилась в его губы с изголодавшейся силой, он был её единственным источником воды после долгих недель иссушающей засухи. Она судорожно запустила дрожащие пальцы в его бархатистые, платиновые волосы. В голове, за плотно сжатыми веками всё закружилось в бешеном водовороте.       Низ живота сладко свело судорогой. Она инстинктивно сжала бёдра, пытаясь подавить тягу — желание стать его абсолютной собственностью. Принести в жертву разрушительному чувству всё, что у неё осталось.       Его руки скользнули по её талии, прижимая её тело вплотную к себе. Она тонула в властной хватке, и, Мерлин свидетель, ей было так хорошо, что хотелось умереть прямо сейчас. Резким рывком он подхватил её под бёдра и усадил прямо на прикроватную тумбочку, чтобы она оказалась ещё ближе, сплетаясь с ним в единое целое.       Стеклянная ваза с гортензиями рухнула на каменный пол, разлетаясь на осколки.

***

      Просыпаться было невыносимо тяжело. Словно её за волосы вытянули из глубокого, густого омута обратно в ледяную реальность.       Гермиона с огромным трудом, преодолевая слабость, разлепила веки. Во рту было сухо, отдавало отвратительным привкусом запёкшейся крови. Голова раскалывалась на части.       Она лежала одна, вцепившись пальцами во влажные от холодного пота простыни. А на тумбочке стояла целая и невредимая ваза. Фиолетовые гортензии топорщили свои свежие лепестки, насмехаясь над её жалкой, больной иллюзией.       И вопреки всему — вопреки здравому смыслу, вбитым принципам и инстинкту самосохранения — ей хотелось прорасти корнями прямо в его ледяное сердце. Хотелось осязаемо, каждой нервной клеткой ощущать больную, извращённую влюблённость в каждом ядовитом бутоне, который она так бережно и обречённо носила под собственными рёбрами. Она хотела принадлежать ему, даже если для этого придётся стать просто гниющей почвой для сада Малфой Мэнора.