Глава вторая

«Заповедь Г-спода чиста; она освещает очи»

Теилим, псалом Давида 19:9

      Когда-то и Сара была такой, как её дочь. Такая же семилетняя девочка жила в таком же скромном домике на окраине, вот только было это четырнадцать лет назад, и многое отличало мать от будущей дочери. Бойкая, упрямая и жизнерадостная Хава была противоположностью скромной, тихой Сары, воспитанной по всем правилам цниюта. И время тогда иное было — тысяча девятьсот тридцать седьмой год встречал застенчивую и часто болевшую девочку холодно, захлопывая перед ней все берлинские двери.       Опасно быть ребёнком в те времена и в той стране, где право на детство есть у других. Твоего старого, потёртого плюшевого зайчика с глазками-пуговками, одетого в скромное ситцевое платьице, твоего друга, которого ты так любила, отнимают у тебя статные фигуры в деловых костюмах и отдают его светловолосой пухленькой девчушке из богатой семьи.       Она могла резвиться на улице возле своего роскошного дома сколько угодно, ела из фарфоровых тарелок с серебряными ложечками. Её мать в огромной белоснежной шубе, на высоких каблуках и с ледяными глазами, которые подчёркивает жемчужное ожерелье на всю шею, покупает ей дорогие платья, игрушки и украшения, а с работы домой приходит её отец, широкоплечий, в новом пиджаке и начищенных до блеска ботинках.       Бывает так, что богатство красит, а бывает, что по-настоящему уродует. Но было кое-что куда страшнее.        Эта девочка неизбежно унаследует от обоих родителей глаза, холод которых не сможет рассечь даже ледокол. Ледяные голубые глаза будут обжигать Сару так же.       А Сара… Сара жила там, где забыли, что такое день и ночь. Господь поднимал на небо то солнце, то луну, но свет небесных тел был недоступен ей даже из окна. Как вообще можно знать, когда сменились сутки, если твоё небо — старый потолок и плотно занавешенные окна? Там, где жила маленькая девочка, забыли, как выглядит солнце. Хотя… Нет, кажется, одно солнце она все же помнила.       Это солнце холодное, строго очерченное чёрным цветом. Если смотришь на него, оно непременно ранит, но не пламенем, а льдом.       Это было единственное солнце, которое не греет, которое не побуждает тебя распахнуть тяжёлые ставни и сделать глоток свежего воздуха, приходящего утром. Привычное Саре и другим жителям солнце было высоко в небе, оно было совсем маленьким и недосягаемым, а это красовалось на каждом рукаве. На правом, кажется.       Еврейка смотрела на это солнце каждый день, и каждый день оно не грело. Просто горело на рукавах проходящих мимо людей, о, этот чужой, враждебный свет. Оно было везде — на шинелях, на гражданских пиджаках, куда его прикалывали, чтобы показать: «Я свой. Я с ними. Я — часть этого нового мира».       Иногда по ночам ей снилось, что она идёт по улице, а навстречу — тысячи таких же солнц. Они плывут в воздухе, как светлячки, только свет их холоден, и от него хочется спрятаться, зажмуриться, провалиться сквозь землю. Но прятаться некуда. Они везде. Они в окнах, в витринах, в глазах прохожих. Смотрят на неё — и она вновь просыпается от собственного крика.       Мать прижимала её к себе, гладила по голове, шептала что-то на идиш. «Тише, тише, мейделе,это просто сон… Солнце не может быть холодным».       Но Сара знала: может. То, что светит этим людям, не греет. Оно слепит. Обжигает. Оставляет ожоги, которых не видно глазу, но которые болят годами. Это солнце пришло вовсе не греть. Оно пришло сжигать. Дотла.

***

      И было это в те дни, когда мир начал замыкаться вокруг них, как вода сжимала в объятиях тонущего. Ещё не били, ещё не мучили, но уже становилось ощутимо труднее дышать.       Город, который учился ненавидеть, кричал даже тогда, когда на улице не было ни души — кричали стены, обклеенные плакатами с громкими заголовками. Даже буквы на них пугали, напоминали рваные раны, будто бы выцарапанные когтями хищника. Впрочем, можно сказать, что так оно и было. Охота определённо началась. Уже матери перешёптывались, крепче обычного сжимая руки своих детей, когда те хотели подойти чуть ближе, чем это было дозволено. Уже все знали, что возводится огромная стена. Не из железа, не из стали, не из старых кирпичей — из молчания.       Странное дело, в мире, где стены должны молчать, а люди — говорить, Берлин был совершенно другим. Здесь всё вокруг кричало и ревело новой идеей, в то время как носители этой идеи предпочитали молчать, не замечать, избегать. Сначала это дистанция. Потом презрительный взгляд вслед, который так и будет тянуться за тобой, как бы далеко ты ни ушёл. Губы, на которых прежде была улыбка, теперь плотно сжаты. Наверное, люди вокруг думали, что берлинские стены скажут всё за них…       Однако глупо было предполагать, что отныне все голоса сплетутся в единое целое. Где-то там, вдали от чужих глаз, на окраине Шойненфиртеля тоже раздавались тихие голоса. И только их желала слышать маленькая Сара, только под них хотелось просыпаться и готовиться ко сну. Тихая мелодия молитвы была для неё громче любых плакатов, звуков по радио и показательных маршей. Хоть бы так было всегда, хоть бы эта музыка никогда не заканчивалась… И ведь это было в то время, когда молитва была тяжелее свинца.       Сейчас можно было только шёпотом. Но шёпот десяти человек — это больше, чем крик одного. Он имеет вес. Пробивает бетон, поднимается по стенам, выходит на улицу, где его никто не слышит, но чувствует тот, кто умеет. Собака на другой стороне улицы поднимает голову. Ребёнок, который не может уснуть, вдруг затихает. Старик, который забыл всё, что знал, вдруг вспоминает мелодию — ту самую, которую пели в детстве, когда ещё можно было петь.       Это тайна молитвы, которая не гаснет, даже когда её прячут. Тайна знания, которое передаётся шёпотом, из уст в уста, из поколения в поколение, и не теряет силы, даже когда тех, кто передаёт, становится всё меньше. Ведь знание, переданное в тайне, оно особенное. Оно не боится запретов и темноты. Даже того, что те, кто его хранит, могут уйти.       Оно остаётся в стенах, в старых деревянных досках, в воздухе, которым дышали те, кто молился здесь, в подвале, в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Когда последняя свеча догорает, остаётся тепло, а когда последний голос замолкает, остаётся тишина. В ней всё ещё звучат слова, которые были сказаны. В ней всё ещё живёт то, что не может умереть.       Они называли это молитвой, но это было нечто большее, чем молитва. Это было свидетельство, что здесь, внизу, ещё есть те, кто помнит. Те, кто не отдал Тору и Бога. Те, кто не забыл, как произносятся слова, даже когда их запретили. И когда они расходились, по одному, через разные выходы, чтобы не привлекать внимания, за ними оставался свет. Невидимый, неощутимый, но живой.       Он в доме Дафнер появлялся не всегда, но в такие моменты старое дерево снова дышало, а сияющие лучи наполняли всё вокруг, даже иногда проскальзывая за занавески. Мать Сары, правда, тут же спешила поправить их, чтобы не дать никому понять, что здесь горит свет. Его запретили, его изгоняют. Боятся, что он укажет дорогу тем, кого ведут в ловушку. Это был свет познания.       У него даже было имя. Этот свет бродил по земле вот уже тринадцать лет, и звали его Аврамом из семьи Гинзбург. Свет по имени Аврам жил всего в двух домах отсюда, он не боялся выбираться на улицу, несмотря на ужесточившиеся ныне порядки, ведь свет способен проникнуть даже в самую маленькую щель, еле заметную глазу, а особенно если у этого света есть тонкий ум и врождённое любопытство. Неизменно с книгой в руках и в небольшой шляпке, прикрывающей непослушные чёрные кудри, он в очередной раз оказался на пороге, где жила маленькая Сара.       Реб Дафнер был тем человеком, к которому Аврам частенько заглядывал на обед. Отец девочки отмечал его пылкую любознательность, возвышенность и внимание к деталям, считая его по-настоящему способным. Мальчик только что прошёл бар-мицву, стал совершеннолетним, чем вызывал зависть и любопытство у соседских мальчишек помладше и уважение у взрослых.        Но было и то, что отличало отца Сары от Аврама, то, что становилось причиной жарких споров на кухне по вечерам — строки, которые они читали. Взгляд на мир вокруг, на веру, на Бога. И этот новый взгляд как раз постучал в дверь дома, куда нёс свое знание.       Дверь по обыкновению открыла мать. В воздухе витали тепло и аромат свежеиспечённого хлеба, кружащий голову всякому, кто заглянет в еврейский квартал.       — Ах, Авремеле! Проходи, садись, ты как раз к трапезе. Сара, принеси воду!       Аврам поклонился, снял шляпу и вошёл в дом, ставший ему почти родным. Реб Дафнер, мужчина лет сорока, сидел во главе стола. Он поправил очки, окинув взглядом гостя и учтиво кивнув головой. Счастьем для него было вновь видеть своего одарённого, иногда своенравного и смелого ученика в то время, когда о родной вере приходилось говорить лишь вполголоса.       — Сказывают, ты оставил Талмуд,      — голос его отозвался звоном старого колокола.       — Не оставил, — ответил Аврам. — Но он хорош для того, кто ищет защиты. А я ищу что-то, что за её пределами. Талмуд сухой и холодный, а я избрал Каббалу… Каббала — сад за его стеной.       — Сад… Нет, мой мальчик, ты многого не понимаешь. Талмуд — это дом, в котором наши отцы жили тысячу лет. Ты же хочешь выйти в ночь и смотреть на звёзды, когда волки воют за оградой. Особенно сейчас… Знаю, вы, молодые, всегда тянулись к тому, что, как вам кажется, дальше и притягательнее родных стен, но сейчас некогда витать в облаках. Нам всем следует крепко стоять на земле и держаться друг за друга, а не пытаться взлететь. Небо слишком далеко, звёзды на нём могут оказаться холодными, а земля никогда не предаст.       — А что, если звёзды говорят на языке, которого нет в Талмуде? Что, если Всевышний не только в буквах закона, но и в том свете, который был до букв?       Реб Дафнер замолчал. Взял трубку, раскурил её, и дым потянулся вверх, к потолку, где смешивался с тенями от свечей.       — В книге, которую ты назвал сухой и холодной, сказано, — начал он наконец, выдержав паузу, — что нельзя приближаться к тайнам, пока не исполнится сорок лет. Ибо тот, кто входит в сад раньше, может не найти выхода. А в Талмуде есть всё. Законы о том, как пахать землю и как зажигать свечи в субботу, что можно есть и что нельзя. Законы о браке и разводе, о чистоте и скверне, о том, как вести себя, когда ты в доме чужом, и как, когда ты в доме своём. Каждая буква здесь на своём месте, каждая страница — как комната, в которой жили поколения. И когда ты входишь в неё, слышишь их голоса. Они спорили, соглашались, уточняли, переворачивали слова, чтобы посмотреть на них с другой стороны, и снова спорили. Но это не тот спор, который разрушает, а тот, который строит. Раввины сидят в своих академиях, разделённые веками, и говорят друг с другом через страницы. Один задаёт вопрос, другой отвечает через триста лет, третий возражает, четвёртый находит компромисс. И всё это — закон. А закон есть жизнь.       Маленькая Сара осторожно обходила стол, поднося каждому миску с водой, чтобы все омыли руки и произнесли молитву. Начиная с правой руки, трижды омыли пальцы мать с отцом, и девочка двинулась в сторону Аврама. Тот с увлечением продолжал:       — Реб Дафнер, а что, если душа уже входила в этот сад? — глаза его вспыхнули, он будто видел то, что скрыто от других. — Что, если она помнит дорогу? Если она пришла в этот мир только для того, чтобы пройти по ней снова и указать путь… кому-то ещё?       Юноша умолк, опустив руки в воду и не удержавшись от соблазна взглянуть на Сару. Та поспешила опустить глаза и поджать губы, на которых невольно забрезжила улыбка.       Все замерли. Мать, стоявшая у печи, обернулась. Отец отложил трубку. Даже свечи, казалось, разгорелись ещё больше.       Аврам смотрел на маленькую еврейку куда дольше, чем это было дозволено. Сара запомнит его взгляд на всю жизнь — так запоминают свет, который видят однажды, а потом ищут его во тьме, ищут в чужих глазах, в каждом переулке, даже в собственном отражении. По их кварталу уже давно расхаживал слух о возможной помолвке лет эдак через десять. Слишком уж часто, по мнению судачивших старушек, заходил состоявшийся юноша в этот дом и выходил куда позже обычного. Все были уверены: эти две души искали друг друга именно для того, чтобы вскоре оказаться вместе под хупой. Хоть что-то бы скрасило еле теплившуюся однообразную жизнь узких, тёмных улочек, вечно закрытых окон и пыльных мостовых…       Сара была слишком мала, чтобы понять, что такое настоящая любовь. Она могла только мечтать о ней, проходя мимо витрин книжных лавок с помутневшими стеклами и невольно вздыхая.       Единственная любовь, которую девочка могла себе позволить в стенах строгой талмудистской семьи — любовь к Всевышнему, чьего лица она никогда не видела и чей голос никогда не убаюкивал её в холодную ночь. Она знала, что нельзя гулять с юношами за руку, нельзя засматриваться, нельзя привлекать внимание. Её длинные темные волосы всегда были заплетены в две тугие косы и прикрыты кружевным платком, а локти и колени оставались закрытыми.       Нельзя было сказать, что такие порядки душили её, скорее, Сарочка сама выбирала эту дорогу. Пока соседские девочки носили юбки по колено длиной, она выбирала те, что скроют щиколотки. Если бы еврейская скромность обрела плоть, то она точно бы имела именно это худощавое личико, эти вечно печальные зелёные глаза с длинными ресницами, эти кудри цвета тёмного шоколада. Но сейчас босая ножка свернула с привычного пути.       — Сара… Сара! — поспешно окликнула её мать, выдёргивая девочку из тёплых розовых облаков. — За стол! Где ты там витаешь…       Сара вздрогнула и тотчас отвернулась, чтобы поставить миску с рукомойником в укромное место и присоединиться к трапезе. Она заняла место рядом с нахмурившейся госпожой Дафнер, которая мигом наклонилась и шепнула ей что-то укоризненное на ухо, пока девочка с виноватым видом спрятала подрагивающие пальцы в складках юбки. Сложно было материнскому сердцу долго злиться на свою обыкновенно послушную, робкую дочурку, и женщина лишь слегка погрозила ей пальцем, после чего поцеловала в порозовевшую щечку и обернулась к главе семейства, поднявшему бокал.       Реб Дафнер начал молитву. Без обращения к Господу нельзя было начать трапезу, благословение на которую Он дал этой семье. Но все мысли Сары, от начала и до ответного «амен» сказанного уже почти машинально и невпопад, занимал свет по имени Аврам. Она знала его ещё с момента, когда ей едва исполнилось три года. Родители малышки были вечно заняты — отец преподавал, а мать держала небольшую лавку, где продавала самодельную выпечку, поэтому они часто просили Аврама присмотреть за девочкой.       И вот теперь, уже достойный исполнять заповеди и служить Богу, юный Гинзбург перестал быть для Сары просто другом детства. Рядом с ним хотелось качаться на качелях, от него хотелось получать скромные, но по-настоящему очаровательные букетики полевых цветов. Сам Аврам тоже никогда не оставлял вечно печальную и тихую девочку без внимания — то сорвёт ей яблоко с ближайшего дерева, то позовёт на прогулку недалеко от дома по указу госпожи Дафнер, то развлечёт сказками, рисуя в её воображении самые красочные и яркие миры, куда так хотелось сбежать. В те миры, где грубые владельцы лавок не захлопывают двери прямо у тебя перед носом.       После обеда всё в доме утихало. Реб Дафнер засыпал в своем кресле, а его жена надевала очки и принималась за шитьё или разбор старых писем. Стараясь не потревожить родителей, маленькая Сара обычно стремилась ускользнуть в комнату или на чердак, но сейчас невольно засмотрелась на Аврама, столь выросшего в её глазах за это время.       Казалось, что за свои тринадцать лет он успел побывать учителем Торы, волшебником и учёным в одной плоти. Он читает молитву нараспев, без колебаний произнося те слова, которых девочка никогда не слышала до этого. Его глаза обращены к небу, он смотрел на старую потускневшую люстру так, будто она была небесным светилом, оком Божиим, которое пристально наблюдает и никогда не закрывается.       Раньше молитвы для Сары были лишь буквами в сидуре, словами, которые ты произносишь каждый день, до конца не понимая их значения. Она не знала, что молитва может быть музыкой, симфонией, в ритме которой хочется биться сердцу и которая, подобно ветру, заставляет Аврама раскачиваться взад-вперед. Ей казалось странным, что окружавшие её люди во время праздников и важных церемоний постоянно двигались, стоя при этом на месте. Куда они стремились, куда спешили?       «Это главное в нашей молитве, Сара…» — объяснял девочке отец, когда та донимала его вопросами. — «Молитва еврея всегда жива, и душа его жива, когда он обращается к Господу. Обычному человеку кажется, что шатается тот, кто слаб, кто неуверенно стоит на ногах. Но мы, раскачиваясь в молитве, подобны пламени вон той свечи».       Голос его в такие моменты становился непривычно мягким и текучим, как мёд. Реб Дафнер усаживал дочь на колени и указывал ей на колыхающийся свет в лампе. Раньше Сара думала, что люди ловят светлячков для освещения своих домов, ведь если пламя дрожит, значит, за стеклом что-то живое… Ни отец, ни мать первые годы не могли понять, почему их дитя жалобно всхлипывает на праздники, когда принято зажигать свечи, и каких светлячков она так отчаянно просит вызволить из их стеклянной клетки, поэтому главе семьи приходилось успокаивать малышку.       «Мы подражаем этому огню, потому что он жив. Но это вовсе не светлячки. Страдание — не признак жизни, и вот почему никто не держит этих созданий в своих лампах. Тебе всех жаль, Сара, даже там, где не должно быть жалости… Порой мне кажется, что ты милосерднее Всевышнего, да простит Он мне эти слова. Но Бог никогда не бывает слишком милосерден, и в этом Его мудрость и твоя слабость».       Сара вдруг осеклась, поймав на себе взгляд юноши, давно закончившего молитву.       — Извини…       — Госпожа Дафнер правду говорила, что ты постоянно мечтаешь, — добродушно усмехнулся Аврам. — Да и сам я это знаю. Издалека замечу своих, особенно тебя.       — А ты… Ты о чём мечтаешь? — Сара сложила руки за спиной, стыдливо уставившись в пол.       — Если ты хочешь знать… Я расскажу. Аврам поманил её за собой, приглашая сесть за стол и раскрыв перед ней книгу — ту самую, которую всегда носил. Его пальцы заметно подрагивали, а глаза освещала живительная искра.       — Я постараюсь объяснить тебе то, что в моей голове уже давно… То, что я вынашивал в мыслях и в сердце. Я преследую истину. Особенно с тех пор, как стал соблюдать мицвот. Искал её в Талмуде, который так любит твой отец и которому учит тебя… Но я говорил, что Талмуд не может нести в себе истину. Талмуд читают все, и ты, и я, и сотни таких же иудеев. А истина никому не открывается просто так, понимаешь?       Сара обратила внимание на книгу, которую открыл перед ней Аврам. Книга эта старая, с корешком, потрескавшимся от времени, и буквы в ней не чёрные, как положено, а красные, будто написанные кровью.       — Смотри, — сказал Аврам, понизив голос до торжественного шёпота. — Здесь нарисовано Древо. Не то, что растёт из земли, а то, что растёт из неба. Корни его там, вверху, а ветви спускаются вниз, к нам, чтобы мы могли дотянуться до них.       Сара смотрела на рисунок, растерянно хлопая длинными ресницами. Круги, вписанные один в другой, линии, расходящиеся лучами. Буквы, которые, кажется, движутся, если смотреть на них долго.        — Что это за дерево?        — Древо Жизни, — ответил Аврам. — Не то, которое росло в Эдеме, а то, которое было до него. С его листьев и ветвей свет спускается к нам, чтобы мы не замёрзли в темноте.        — А кто его посадил?        — Мы не называем его имени, Сара, потому что любое имя слишком мало для Него. Но мы называем Его Эйн-Соф — Бесконечный. Ибо нет конца Ему и нет начала, и нет места, где бы Его не было. И чтобы нести нам своё слово, у Него есть десять путей… Но эти пути далеко не каждому доступны. Истина не любит открывать лицо, даже если мы рисуем его красивым. Я посвящаю тебя в эти пути, потому что могу доверять тебе. Детское сердце не предаст, сохранит тайну. Да, ты многого не понимаешь… Ну, не смотри на меня так обиженно, прошу тебя. Я хочу, как и ты, понять, что за участь приготовил мне Господь. Он выбрал меня, понимаешь? Я уверен, Он выбрал меня!       Движения юноши становились всё резче и вдохновеннее. Он смотрел на Сару в упор, не отрывая взгляда и словно пытаясь увидеть в её глазах собственное отражение, подтверждение своих слов и саму истину. Маленькая девочка с любопытством наклонила голову и тоже осмелилась смотреть на него, пусть и отец учил, что засматриваться на мальчиков ей не следовало.        — Аврам… — наконец начала девочка, слегка пододвинувшись. — Талмуд был учением для стольких людей! Столько раввинов спорили, столько размышляли и записывали свои мысли о Боге, их же были сотни!       — Они ошибаются, они ищут, но не найдут, Сара! Что толку от комментариев сотен, если ответ, нужный мне, не может дать ни один? — не выдержав, Аврам взмахнул рукой и поднял указательный палец к небу.       — Вот, кто знает! Он выбрал меня среди них! А я выбираю тебя. Знаешь, с какой осторожностью нужно мне распространять своё знание? Я скрыл его ото всех и могу отдать только тебе, ведь знаю тебя ещё с младенчества. Ты веришь мне, Сара? Ты будешь искать истину со мной?       — Верю… Конечно, верю…        — Мы найдем её. Даже сейчас, даже в такое время! Но нам нужно хранить молчание, чтобы знание не ускользнуло от нас и не приобрело другое лицо и другое имя. Я знаю, ты боишься тех, кто за окном, боишься слухов и вырезок из газет, но истина поразит их, обещаю… И ты дай мне обещание. Твоя душа уже приняла моё тайное слово, и я не хочу, чтобы ты отдавала её кому-то другому…       Аврам взял Сару за руки и прижал их к своей груди, откуда так спешило вырваться юношеское сердце.       — Сара, когда ты подрастешь и я окрепну, стану достойным тебя, ты будешь моей невестой? Я хочу, чтобы ты была со мной, следовала по моему пути. Не разрушай то, что я доверил тебе, милая Сара…       — Я хочу, Аврам! — ответила девочка, удерживая в ладонях его дрожащие пальцы. — Я уверена, отец разрешит мне, когда я подрасту!       Сара нервно оглянулась по сторонам, всматриваясь то в лицо спящего отца, то в дверной проем, из которого то и дело показывалась фигура матери.       — Ты свет. Маленький, почти незаметный, но свет. И когда ты это поймёшь, ты перестанешь бояться. Я буду с тобой, и когда мы возьмёмся за руки, нас не сможет разлучить страх. До тех пор, пока ты будешь носить фамилию Гинзбург, пока ты будешь носить колечко, что я тебе подарю!       — Я буду ждать, Аврам… — смущённо улыбнулась Сара и легонько поцеловала его в щёку.       Но это только сейчас, этот наивный детский поцелуй в щёку, так ведь? Быстро пролетит десяток лет, детство всегда спешит — если надолго задержаться, станет чересчур скучно.       Всё ещё держа Аврама за руки, Сара закрыла глаза и почувствовала, как разливаются теплой рекой и греют её эти мечты. Вот мама застёгивает пуговицы у неё на спине, пока многочисленные тётушки суетливо заканчивают последние приготовления. Слышно, как по полу скользят и шуршат их юбки и стучат каблуки. Вот её выводят к хупе, где впервые после вынужденной разлуки встречаются звёздная ночь и вечнозелёный лес — этот робкий и смущённый взгляд жениха на невесту.       Вот она, еле слышно ступая, обходит по кругу своего любимого семь раз. Они дают друг другу клятвы, которые уже дали десять лет назад и так и не нарушили ни одну из них. Их брак соединит две души навсегда.       И найдут друг друга сотворённые Богом небо и земля, строгий вечный Талмуд и рождённая в заоблачной вышине Каббала. Быть может, тогда они поменяются ролями, и муж, возводящий на земле дом и семейный оплот, станет Талмудом, а жена, вдыхающая жизнь и счастье в этот дом — Каббалой.        — Ты будешь моя, а я твой… — с тихой торжественностью в голосе произнёс Аврам, украдкой надевая на её пальчик крошечное колечко. — Но помни, что это кольцо — не кандалы. Я не хочу приковывать тебя к себе. Мне нужно только идти с тобой рука об руку. И если ты не нарушишь свою клятву, а я свою, то будем счастливы… Ты — моя будущая жена.        — А ты мой будущий муж… — повторила за ним Сара.       Когда за окном начало неизбежно темнеть, Аврам уже должен был покинуть дом. Он пожал руку учителю и учтиво поклонился госпоже Дафнер, стараясь уже больше не встречаться с Сарой. Хрупкая фигура лишь едва показывалась из-за стены, и девочка провожала его вечно печальным взглядом. Кольцо — вот и всё, что будет связывать ее с ним в это время.       — Странный он мальчик… — тихо отозвалась мать, пока вытирала руки о полотенце. — Как бы не пошел он не той дорогой…       — Он знает слишком много. Ненадолго он ребенок, ненадолго. Но смышлёный. Как оперится, встанет на ноги и займётся чем-нибудь полезным, так и в женихи пойдет. Лучше всего тот жених, кто усердно изучает Тору, а его порой бывает из библиотеки не вытащить.       Реб Дафнер снова собирался было в раздумьях закурить, но гневный взгляд жены остановил его. Подумать только, что уважаемого раввина могла выгнать из дома его собственная супруга, если узнает, что тот не расставался с трубкой вот уже полчаса!       — Что ж… — продолжил мужчина, нервно кашлянув, — по крайней мере, он из хорошей семьи. Я знаю его отца, он здешний кантор. И с Сарой они хорошо ладят… Не думаешь ли её за Аврама-то замуж отдать, когда подрастет?       — Её? За Аврама? Ты же знаешь, она такая впечатлительная… Вот расскажет ей этот юнец что-нибудь, так она потом это в сердце ещё долго вынашивать будет… — госпожа Дафнер тяжело вздохнула. — И впрямь, мальчик он хороший, да только надо бы подождать… Рано нашей мейделе ещё до любви.       Но Сара знала, что уже ни капли не рано. Она — будущая жена. Начала потихоньку примерять на себя эту роль, как новое платье, и пришла к выводу, что эта самая роль ей точно идет.       «Он мой, а я его. Он выбрал меня», — вспомнила его слова девочка, улыбаясь самой себе.       Он выбрал её, а значит, выбрал и Всевышний.