Глава третья

«Зачем волнуются племена, а народы замышляют тщетное?»

Теилим, псалом Давида 2:1

      Что чувствует человек, вернувшийся домой? Он вдыхает свежий воздух, прогуливается по столь любимым сердцу улочкам, пока перед ним проносятся воспоминания, увлекая его за собой в стремительный вихрь — так танцуют снежинки зимой и кружатся листья осенью, так играющие на улице детишки едва не сбивают с ног. Щемящее грудь чувство тоски сменяется облегчением, когда понимаешь, что ты наконец дома. Поступь уже твёрже и увереннее, стоит только оказаться на родной земле, и возвратившийся домой странник снова чувствует, как врастают в почву корни дерева его души.       Всякому живому существу лучше всего там, где его родина, ведь там словно заново появляешься на свет. Видишь вокруг всё те же приветливые лица, всё те же тропинки и ту же бурлящую жизнь, и так хорошо, что всё осталось, как прежде… Если осталось хоть что-то. Если ещё можно узнать свой дом. Если в этом доме ещё до сих пор кто-то ждет.

***

      — Ты всё запомнила, что я тебе сказала, Хави? Повтори-ка…       — Да, има, масло, головка сыра, мука и молоко… — с нетерпеливым вздохом произнесла девочка, загибая пальчики. — И ещё парочка лимонов в чай и лекарство для дядюшки Эшеля. Он снова себя плохо чувствует, да?       — Не знаю, он… Не любит говорить об этом, ты же знаешь. Но я думаю, что ему будет приятно, если ты о нём побеспокоишься.       Сара усердно отряхивала платьице дочери и поправляла кружевной воротничок, пока Хава то и дело морщилась и вертелась, недовольно фыркая. Она не любила, когда мама «приводила её в порядок», можно подумать, что девочка сама бы с этим не справилась.       На лице молодой матери читалась тревога, она в десятый раз проверяла, дала ли беспечной Хаве корзинку и деньги, точно ли их хватит на все покупки. Даже одела её в платье, фасон которого выбирала любая другая женщина Амстердама для своей дочки. Зачем? Чтобы её дитя походило на всех остальных и ничем не выделялось из толпы?       — И ещё кое-что. Веди себя осторожно, хорошо? С незнакомцами не разговаривай, дальше продуктовой лавки не ходи, на прохожих не засматривайся, — тихо отозвалась Сара, присев на корточки и заглянув Хаве прямо в глаза. — Чтобы мне не пришлось потом искать тебя, как в прошлый раз.       — Но почему? Чего мне осторожничать? — ответила малышка и в недоумении нахмурилась. — Почему столько всего нельзя?       — Я уже отвечала тебе, Хави, прекрати спрашивать одно и то же. Я волнуюсь за тебя. Ну всё, беги скорей, мне уже скоро готовить.       Девушка поцеловала Хаву в лобик, слегка улыбнувшись и глядя убегающей дочери вслед. Она поднялась, поправила длинную юбку, с её губ сорвался давно сдерживаемый вздох. Сложно было отпускать свою маленькую голубку одну на улицу, даже сейчас, когда всё стихло…       Сара помнила, как в её возрасте могла смотреть на мир вокруг только из своего окна, и то всего на пять минут, чтобы не встретиться с кем-нибудь взглядом. Ей говорили: всё, что за окном, страшное, небезопасное. Все вокруг чужие и глаза у них холодные. Неужели спустя какие-то несколько лет всё могло измениться настолько быстро? Нет, это ложь. Всего лишь иллюзия безопасности. Идеи никогда не умирают, а глаза никогда не перестанут обжигать.       Хаву эти глаза не волновали вовсе. Она уже большая… Ну, признаться честно, не настолько большая, чтобы ей не приходилось подпрыгивать и подниматься на носочки при разговоре с продавцами в лавках, но всё же малышкой она была семь далёких лет назад. Малышей не отправляют ходить по магазинам, им не разрешают зажигать свечи на Шаббат и гулять целый день!       Хава не особо любила носить обувь. Её туфельки хоть и были довольно симпатичными, девочка всё равно порой пренебрегала ими, шлёпая по каменной мостовой босыми ножками и невольно обращая на себя внимание. Она чувствовала, будто бы связь с землёй становится сильнее, стоит только снять обувь. Будто бы освобождаешься от какого-то груза, и не важно, по чему идёшь, будь то согретая солнцем земля, трава, щекочущая кожу, лужицы после дождя или даже снег. Под вздохи и возмущённые возгласы матери Хава выбегала на улицу в любую погоду, её было порой и вовсе не вытащить оттуда.              — Хави! Вернись сейчас же! — кричала Сара вслед и бросаясь к непослушной дочурке. — Простудишься! Сколько денег уже ушло на лекарства, Господи!       — Не догонишь, не догонишь! В снежок хочу, не холодно! Сама посмотри!       Вовремя подоспевал Эшель, почему-то всегда прихрамывая. Обеспокоенный раввин вмиг скидывал с себя плащ и резким движением рук отрывал племянницу от земли, укрывая её чёрным бархатом от холода, пока та протестовала и брыкалась в попытке освободиться.       — Отпусти! Отпусти, я не замерзну! — капризничала Хава, беспомощно болтая в воздухе ножками. Почему дядюшка так боялся, подумаешь — простуда… Сам практически не болеет и другим не даёт.       Особенно, кажется, беспокоился он тогда, когда Хава всё же оказывалась заложницей своей кроватки и воротила нос от многочисленных таблеток и сиропов. У мужчины словно сжималось сердце, лицо вытягивалось и никак не могло расслабиться, руки вечно дрожали.       «Даже я не боюсь ходить к врачу…» — подумала Хава, заходя в маленькую аптечку за углом. — «Разве взрослые могут вообще чего-то бояться?»       — Дайте мне, пожалуйста, вон тот пузырёк! — девочка снова вставала на цыпочки, показываясь из-за прилавка и указывая на бутылку в стеклянном шкафу. — Мне для дяди надо лекарство!       — А чего же твой дядя сам не придет, девочка? — с недоверием ответила продавщица, пока открывала шкаф, звеня ключами. Маленькой еврейке только и оставалось, что вздохнуть и пожать плечами:       — Не знаю… Дядя людей в халате не любит. Я вот не боюсь, совсем-совсем!       Женщина за прилавком протянула девочке пузырёк, всё ещё с подозрением глядя на неё.       — Как может взрослый человек бояться врачей?       — Ну вот и я о том же! Он опять разболелся, наверное, а сам ничего не рассказывает!       — Скажи ему, что пока он будет молчать, станет ещё хуже, девочка.       — Ладно… — ответила Хава и протянула из кармана деньги. — Я скажу ему, что вы хорошая!       «Красивые у них халаты… Зачем их бояться? Они же как лучше хотят… Кому бы понравилось, когда заставляют лежать в кровати и пичкают гадостью народной какой-нибудь, ещё и невкусной… Я буду дядюшку Эшеля за руку держать, тогда ему точно не будет страшно!»       Рядом с Хавой вприпрыжку бежал Руби, весело стуча шестью копытцами по мостовой. Наверное, он тоже никого не боится…       А чего вообще бояться? Сейчас же всё хорошо, вокруг спокойно и тихо. Страх вообще самое неприятное чувство на свете. Он сковывает, прорезает уши противным звоном, от которого не избавиться, отбирает возможность дышать и стягивает ребра искусно сплетённой паутиной. Страх призван оберегать, но от чего, если сам делает только хуже?       Боится Эшель, когда видит белый халат и чует в воздухе резкий запах медицинского спирта. Боится Сара, стоит только Хаве проявить хоть каплю дерзости и свободолюбия. Мама тут же прикладывает палец к губам, приказывает молчать, быть тихой, не выделяться из толпы и вести себя, как «нормальный ребёнок». Боится даже братик Леви, когда слышит рассказы о том, что уже давно прошло и осталось позади.       С одной стороны, Хава тоже много чего боялась, и это ей совсем не нравилось. Но даже если видела кошмары, больше злилась, чем боялась. Все, что так страшило её, остаётся там, в ночи, стоит только открыть глаза, как эти жуткие образы тут же исчезнут, растворятся. Их ослепит солнечный свет и заставит с тихим недовольным шипением убраться прочь из маленькой комнаты.       Ритмичный топот чёрных сапог прекратится, злые языки умолкнут, скрежет и гул проезжающего поезда унесётся вдаль, а самолёты, взмывающие в облака и то и дело выжидающие момент для нападения, словно огромные чёрные коршуны, сдует первым же порывом ветра… Правда же?       И что вообще такое это мамино «нормальный ребёнок»? Разве «нормальный» — это тот, кто будет молчать, когда его ударят? Тот, кто позволит ставить подножки, кто отдаст все свои игрушки и ничуть не расстроится, если его самую любимую втопчут в грязь? Или тот, кто послушно склонит голову, когда услышит с детской площадки язвительное «эй ты, еврейка»? Нет уж. От одной мысли об этом Хава поморщилась и тряхнула кудрявыми волосами. Ишь чего захотели!       Она помнит, как Сара битый час приседала в бесконечных поклонах у порога дома, где жила семья одного мальчишки, которому Хава с гордостью и чувством долга разбила нос за то, что тот высмеял её кудряшки и хромоту дядюшки Эшеля.       Она невольно злилась на маму за эти унизительные жесты и то и дело дергала её за длинную юбку, будто бы надеясь, что женщина наконец выпрямит спину перед этим наглецом, улыбающимся во все зубы, что вполне себе можно было исправить. Иногда девочка и вовсе считала свою мать слабохарактерной и неспособной за себя постоять, пока Хава просто не могла на это спокойно смотреть.       Подобные её размышления порой приводили к ссорам, когда дочь в сердцах могла выпалить: «Какая же ты трусиха!». От этих слов Сара тут же менялась в лице, большие глаза резко тускнели, в них застывали слёзы. Девушка отворачивалась, пытаясь занять себя и свои дрожащие руки мытьём посуды, пока над ней нависала тяжёлая грозовая туча обиды, которую Хава чувствовала за километр и тут же прикусывала свой непослушный язык, пока её губы обжигало липкое чувство вины за сказанные слова.       Может, девочка правда не знает, почему има стала такой? Почему она ничего не рассказывает, почему так оберегает детей, почему готовит столько еды, а сама вечно худая и измождённая?       Тогда Хава еле слышно подходила в сторону матери и снова дёргала её за юбку, но уже не со зла, и тыкалась носом в её кружевной фартук, пристыженно пряча пунцовое лицо в складках ткани. Она очень любила свою маму, какой бы непослушной порой ни была. Может, именно из-за неё Сара плачет по ночам? Нет, она бы ни за что на свете не хотела обидеть мать, на плечах которой столько забот. Она вечно занята — и готовит, и стирает, и убирает, так еще и тратит время на то, чтобы вразумить своё непокорное дитя.       Порой Сара даже становилась какой-то безмолвной призрачной фигурой в доме, бесконечно наводившей порядок и обслуживая всю семью, не оставляя себе никакого права на отдых. Хава начинала чувствовать себя неблагодарным маленьким поросёнком за это и тут же спешила перехватить из рук мамы метёлку. Какие же худые у неё руки, сколько на них шрамов, синяков и царапин… Мамины руки, несмотря на всё это, остаются нежнее лепестков роз в саду, теплее кружки молока с мёдом на ночь. И искреннее «прости, мамочка», сказанное дочкой перед сном, словно разглаживало по одному шраму на них.       «Нет, всё же никогда нельзя корить людей за их страхи…» — подумала Хава, двигаясь вдоль оживлённой улицы. — «Ведь никогда не знаешь, что бы ты сам делал, оказавшись на месте того, кто боится!»       Но всё же от чего так хотела уберечь свою дочь Сара? Вот она, совсем самостоятельная, стоит в очереди за сыром, ничем не выделяясь из общей толпы. Следуя всем наставлениям матери, не говорит лишнего, кроме дежурного «мне головку вон того сыра, пожалуйста». Не разглядывает прохожих, её взгляд вообще не задерживается ни на чём слишком долго. Зачем всё это?       Одно она замечает краем глаза. Так или иначе, как минимум один раз практически каждый входящий в лавку или выходящий из неё смотрит на девочку, будто в надежде, что та этого не понимает. Один взгляд, второй, третий… Тот, кто только что открыл дверь, о чём тут же оповестил маленький колокольчик над ней, словно забыл, что пришёл за молоком или за хлебом. Вот чудные. Разве ни разу не видели кудрявых волос или веснушек?       Хава постаралась не обращать внимания на эти взгляды, как учила её Сара, спокойно расплатилась и вышла, но всё ещё ощущала внимание спиной. Может, это они так удивились, что она такая взрослая — семь лет, и одна ходит за покупками с уже потяжелевшей корзинкой? Нет, так на таких детей не смотрят.       В таком случае, люди вокруг непременно бы выразили свое изумление одобрительными возгласами, улыбками и невольным умилением, а не гробовой тишиной. Странно всё это, странно… Ну, пусть смотрят, она не будет глазеть в ответ. Это неприлично.       Все мысли девочки были заняты этими странными взглядами. Солнце уже не светило так ярко, основная толпа разбрелась по домам, пока Хава всё ещё гуляла с наполненной продуктами корзинкой. Сара, конечно, сказала вернуться как можно раньше, но ведь ничего страшного не случится, если малышка задержится на улице всего на пять минут? Погода была как раз подходящей — прохладный ветерок осторожно обволакивал девочку и мягко подталкивал её идти дальше, где-то слышался детский смех.       Занятия в школах должны были скоро начаться, так что ребята наслаждались последними свободными деньками, и сама Хава тоже.       Ей хотелось в школу — туда, где учатся такие же, как она. Амстердамская еврейская школа была своего рода уголком безопасности и уюта для Хавы и Леви. Там можно было говорить о себе, встречать любимые праздники… Странно только, почему в обычное время делать это Хаве не разрешали. Только школа и дом.       Раздумья окончательно сбили девочку с пути. Хава сама не заметила, как босые ножки остановились возле неизвестного ей района, пока Руби не упёрся лбом ей в щиколотку.       — Где это мы, Руби? — растерянно спросила она козлёнка, который, что неудивительно, не мог дать ей ответа.       Хава осмотрелась вокруг — всё отличалось от места, где она жила. Прежде идеальные, уютные домики теперь покосились, где-то обваливалась черепица и облупилась краска. Будто не дома, а только тени и скелеты от них. Стало куда темнее и тише, и эта тишина пугала. Кое-где виднелись силуэты людей, но и те двигались по пустующим переулкам медленнее, еле волоча ноги. И снова всё те же взгляды на неё, как на чужестранку.       Ещё более тяжёлые, липкие, скользящие по спине, холодные, словно потемневшие скульптуры глядели на маленькую девочку из-за полузакрытых свинцовых век. Хава неприязненно поёжилась, пряча за собой воображаемого друга. Это точно её город? Ей здесь не нравилось.       — Давай-ка попробуем найти выход отсюда, дружок…       Еврейка попыталась понять, откуда она пришла. Эх, если бы она носила обувь, то, возможно, разглядела бы собственные следы!       Вздохнув, Хава решила двигаться по интуиции. Стараясь не привлекать внимания, что получалось из рук вон плохо, и еле слышно шагая, она попробовала идти вслед за людьми. Странно, город должны были уже полностью отстроить заново и вдохнуть в него новую жизнь, разве нет?       Новой жизнью здесь, увы, не пахло. Хава то и дело натыкалась на обломки деревянных досок, осколки стекла или полуразрушенные, заброшенные дома, хозяином которых остался лишь завывающий ледяной ветер, заставлявший тяжёлые ставни и двери распахиваться и протяжно скрипеть.       Словно молодая вдова плакала навзрыд или без умолку кричал младенец. В окна с помутневшими стеклами смотреть особенно не хотелось, Хава боялась, что непременно увидит там что-то ещё, кроме своего отражения, но и оно само пугало её не меньше. Она смотрела на себя, как в кривое зеркало, тёмное и полуразбитое.       Руби и вовсе зарылся под юбку девочки и лишь изредка поднимал глазки с прямоугольными зрачками на свою хозяйку. Даже он чувствовал недоброе. Неужели это тот же самый Амстердам, по которому Хави беспечно прогуливалась мгновения назад?       Время здесь текло медленнее, воздух был плотнее, будто бы повсюду стояла завеса тёмного дыма. Перестав различать мир перед собой, девочка вдруг споткнулась о нечто твёрдое, брошенное у дороги. Дыхание у Хавы перехватило, она чуть не повалилась на землю, но вовремя успела совладать с равновесием и испуганно отшатнулась. Какая-то деревянная доска, надломанная где-то посередине…       — Что это тут раскидано, Руби? — пробормотала девочка, растерянно похлопав ресницами и наклонившись, чтобы получше разглядеть незнакомый предмет.       Тем, что преградило ей дорогу, была небольшая табличка. Наверное, отломалась от указателя после сильного ветра… Буквы на ней потускнели и размазались, но всё же Хава присмотрелась, отложила корзинку и провела указательным пальцем освободившейся руки по строчке, на которой крупно значилось:

«VOOR JODEN VERBODEN»

      Ничего не понимая, девочка наклонила голову и повертела табличку в руках. Евреям запрещено? Почему?       — Руби… — Хава перешла на шёпот и сжала табличку в руке. — Нам надо выбраться отсюда и рассказать име или дяде Эшелю…       Козлёнок в ответ тихонько заблеял.       — Мне тоже эта табличка не нравится. Она… странная! И смотри, ещё звезда нарисована… Наша. Наша звезда, Руби…       Схватив корзинку, Хава медленно попятилась назад. Потом развернулась, убедилась, что на неё никто не смотрит, и тут же сорвалась с места и побежала, не разбирая дороги и стараясь ни за что не оглядываться. Она мчалась на свет, кое-как придерживала корзинку и следила, чтобы Руби не отставал. Маленькое сердце внутри отчаянно забилось, а Хава всё бежала, то и дело путаясь в собственной юбке, спотыкаясь и снова устремляясь вперёд.       Издалека виднелись горящие фонари, что было для вихря по имени Хава огромным облегчением. Вокруг стало куда светлее, девочка наконец увидела, как всё вокруг неё снова окрасилось в привычные цвета. С трудом пытаясь восстановить дыхание и успокоить бешеный ритм в груди, малышка наконец заприметила родную крышу и влетела в дом, отчего Сара резко вскрикнула и бросилась к распластавшейся на полу девочке.       — Хава! Хава, доченька моя! — воскликнула женщина, прижимая малышку к своей груди. У мамы тоже колотилось сердце, почти в таком же ритме… — Господи! Где ты была? Что с твоими коленями? Говорила же я тебе, говорила, не ходи далеко!       Причитающая молодая мать взяла Хаву на руки, пока та хватала ртом воздух в надежде рассказать всё, что видела. Словно запыхавшийся воробушек, она беспорядочно хватала Сару то за руки, то за скромное ожерелье на шее, то за тёмные длинные волосы.       — Ну что же, что с тобой, Хави? Скажи хоть слово…       — Има… Там… Там написано!.. Почему нам запрещено?! Почему евреям?!..       — Что?.. — женщина постаралась как можно скорее присесть и усадила дочь к себе на колени. — Где написано? О чём ты, в конце концов? Хава!       — Мы… Мы нашли табличку, а там… А там было написано «евреям запрещено» … — запинаясь, ответила девочка и указала дрожащим пальчиком на корзинку, в которой лежала странная находка. — Почему запрещено, има?.. Почему нам?       Сара на мгновение застыла, слова дочери эхом отозвались у неё в ушах. Резко вздрогнув, она на неслушающихся ногах поднялась, оставила ребенка в кресле, а сама подняла табличку. Стоило ей пробежаться глазами по надписи, как мать тут же побелела и затряслась ещё больше, как осиновый листочек на ветру.       — Где… Где ты это нашла? — только и смогла вымолвить Сара, прижав пугающий её предмет к груди.       — Я купила всё, что ты сказала, ни с кем не говорила, ни на кого не засматривалась, а потом… Потом мы с Руби захотели прогуляться, совсем чуть-чуть, но вокруг всё почему-то стало такое недружелюбное, на меня смотрели какие-то тени… Я попыталась пойти за ними, но вдруг увидела это… Так почему запрещено, има? Кто запретил?       — Не важно, Хава. Иди к себе. Мне нужно поговорить с Эшелем.       — Но има, скажи…       — Я сказала, иди к себе! — отрезала Сара твёрдым, как сталь, но дрожащим голосом.       Девочка разинула рот от удивления. Она никогда не видела свою маму такой — прежде нежная и скромная, сейчас она стояла бледная, как смерть, руки её бесконтрольно тряслись, а саму женщину будто пронзила молния. Всё ещё мучимая вопросами, Хава быстро решила, что с Сарой лучше не спорить. Она быстро ускользнула в свою комнатку, задёрнула шторы и свернулась калачиком на кровати. Мысли пожирали её, вопросов становилось всё больше. Почему мама так себя ведёт? Почему опять всё в этом доме держится в тайне? И что, в конце концов, значила эта злосчастная надпись?       Её размышления прервало протяжное, болезненное блеяние. Хава обернулась — в этот момент козлёнок дёрнулся и захромал на одну ножку.