Глава шестая

      «Как олень стремится к потокам воды, так моя душа стремится, Б-же, к тебе»

Теилим, псалом Давида 42:2

«Вы — мой зажжённый семисвечник, И, будь вы йидене, тогда Путём бы Млечным бесконечно Сияла вам моя звезда…»       Эшель откинулся на спинку стула и пробежался взглядом по написанным строкам. В душе было тоскливо и одновременно спокойно, что та, кому он пишет эти стихи, не умеет читать на еврейском алфавите.       Нет, опять это звучит, как принуждение. Пора бы уже смириться с законом и с тем, что любить немку невозможно, но эта мысль не могла ужиться у молодого человека в сердце вместе с желанием быть рядом с ней. Даже если ему нельзя любить её, дело только в нём. Она заслуживает любви вне зависимости от своей веры, кажется, так звучали её слова, произнесённые когда-то?       Она заслуживает любви к себе больше, чем      может ей дать молодой еврей в старом лапсердаке, особенно в нынешнее время. Выглядывать в окно становится всё страшнее и опаснее, особенно когда они вместе. Горе тому, чьи чёрные пейсы коснутся белокурых локонов…       Каждый раз, когда видел Эшель Ильзу, ему сразу же хотелось потянуть носом в воздухе — он чуял аромат белой сирени. Где это видано, сирень, цветущая посреди наступившей зимы? Но её цветы не увянут, и не важно, будут ли они радовать Шейнермана или кого-то ещё.       Ведь судить ещё рано, они начали проводить время вместе только около трёх месяцев назад. Всё это время спорили, соглашались, старались затеряться в толпе, ждали друг друга — Эшель смущённо зарывался носом в пальто возле церкви, а Ильза делала вид, что случайно вот уже с полчаса гуляет вокруг синагоги и прятала бледные руки в пушистой муфточке.       Ей нравилось, когда студент ешивы брал её за руки. От него чувствовалось такое искреннее святое тепло, которое не могли заменить даже самые дорогие перчатки из лучшего модного дома. Светские занятия, которым раньше предавалась молодая Ильза, не забылись, но отошли на второй план. Она хоть и всегда была довольно серьёзной, но сейчас и родители перестали её узнавать.       Живой и свободной Энгель могла стать только с тем, кто терпеливо ждёт её около лавки с жемчужными украшениями и украдкой протягивает последние деньги, с тем, кто слушает рассказы о независимых женщинах и желании девушки быть, как они, пока без её ведома уже оплачены новенькие сапожки. Когда Ильза проходила в этих сапожках мимо, казалось, будто бы всё вокруг расцветало под её ногами, а каждая святая Суббота снова обретала смысл.       Эшелю она разрешала ухаживать за собой и с интересом отмечала, что будущий раввин всюду следует за ней, куда бы та ни пошла и что бы она ни говорила. Всё так же опускает взгляд, когда встречается с голубыми глазами, всё так же подаёт руку при спуске с лестницы и вдумчиво внимает каждому её слову, иногда высказывая собственные мысли и переживания, ни разу не перебивая. Этот человек наконец воспринимает её всерьёз, не избегает, даже если тревожится.       — Видите, как, — говорил Ильзе молодой человек, держа в руках её сумочку и гуляя по припорошенным снегом тропинкам, — у вас «nein», а у нас «нэйн» … У вас «gut», а у нас порой бывает и «гит» …       Девушка смеялась, её щёки краснели на морозе.       — Я люблю, как вы говорите на этом языке. Похож на немецкий, но в то же время совершенно другой. Забавный язык! И есть в нём что-то, чего нет в нашем.       — Наверное, бесчисленных напоминаний о том народе, для которого нет места в немецком языке. Если только это не пропагандистские плакаты…       Эшель тяжело вздохнул. Он старался не смотреть на городские стены, боясь увидеть там своё отражение. Нет, не в действительности своё, а навязанное, кричащее, что у него такое же лицо. Такой же горбатый нос, толстые губы, длинная взлохмаченная борода. И ещё кое-что… Прекрасная немецкая девушка, идущая с ним под руку.       Высокая, статная, уверенно глядящая вперёд, но со слезами на глазах, спрятанных под фатой. Эта гравюра, встреченная Эшелем в одной из газет, ещё долго его преследовала, когда тот пытался закрыть глаза и уснуть. Иногда идеальная блондинка видела рядом с собой не того самого карикатурного еврея, а Эшеля, и отвращение её к нему было куда больше.       Она отталкивала молодого человека, у которого из схожести с карикатурой были только кудрявые волосы и нос с небольшой горбинкой, в гневе вытирала запачканные чем-то руки и прогоняла Эшеля вон. Эта немка с гравюры обретала те самые глаза, которые ещё днём смущённо прятались за сеточкой вуалетки, и именно они разбивали Шейнерману сердце каждую ночь.       — Эшель… Эшель! — окликнула его Ильза в попытке привести в чувства. — Вы чего там замерли?       Он всё никак не мог поднять взгляда, лишь отстранённо смотрел в заснеженную землю. Лишь спустя некоторое время протяжного молчания он наконец ответил каким-то оставленным, потусторонним и подавленным голосом:       — Иногда я хочу, чтобы этой звезды не       было вовсе… Чтобы она рассыпалась, исчезла навсегда. Не звезда, а камень на душе…       — О, не говорите так, Эшель! — девушка инстинктивно схватила его за руки и заглянула прямо в печальные разные глаза. — Вы так давно не смотрели на небо, что забыли, как опасна Сверхновая. Зрелище красивое, ни гибель вашей звезды погубит нас обоих. Эта звезда — не только вы, но и… я.       — Зачем… Зачем вы присваиваете её себе? Это навлечёт на вас опасности, Ильза. Я и есть ваша опасность.       — Мне всё равно! Не хочу ничего слышать, — отрезала Энгель и топнула ногой, — не хочу! Какая же вы опасность, если говорите на моём языке? Мне бояться нечего. Я волнуюсь больше за вас, чем за себя. То же мне, опасность…       Она приобняла Эшеля за плечи, увидев, что тот дрожит, и повела его к ближайшей скамейке. Сняв муфточку, девушка счистила сверкающий снег и присела рядом с юношей.       — Если бы вы были для меня опасны, я бы давно вам отказала. Опасный для меня мужчина не внимал бы всем моим словам, не встречал бы в любую погоду, не давал бы говорить о том, о чём хочу. Не понимал бы слова «нет», в то время как вы скорее удивляетесь простому позволению взять меня за руку.       — Я знаю, — Эшель замялся и принялся нервно теребить вязаный шарф. — Знаю, но, возможно, государство знает больше о вашей безопасности и обо мне.       — Чушь! И потом, раз уж, исходя из их логики, немцы должны быть на вершине мира и осознавать свою важность и власть в своей стране, почему это могут делать только определённые немцы, да к тому же, обязательно мужчины? Я — чистокровная немка, значит, я тоже могу решать. Если уж и следовать идее, то до конца, а не выбирать то, что выгодно. Я решила, что вы для меня не представляете никакой угрозы, слушайте же меня теперь, раз уж верите словам на таком же немецком языке из газет или по радио, ясно?       Ильза шутливо сдвинула вуалетку себе на лоб, словно изображая генерала с надвинутым на глаза козырьком фуражки и скрестила руки на груди.       — Это теперь мой еврей! Мой!       Эшель не удержался от улыбки.       — Ваш… Конечно, ваш.       Молодой человек приподнял шляпку Ильзы, чтобы снова посмотреть в эти чарующие глаза, а другой рукой погладил её по щеке. Когда они смотрели друг на друга вот так, время будто бы останавливалось и всё вокруг замирало, даже падающие снежинки так и оставались в воздухе. Это Всевышний посылал им звёзды с неба настолько близко, чтобы эти двое всегда видели друг друга и не сбились с пути, чтобы им хоть на мгновение принадлежало целое небо, накрывающее темнотой город, и в этой темноте уже можно не прятать своих чувств. Холодный блеск инея на светлых волосах Ильзы грел Эшеля больше, чем любой огонь.       Две фигуры освещал бледно-желтоватым сиянием приютившийся около скамейки городской фонарь. Иногда будущий раввин ощущал себя таким же — неловко сгорбившаяся, худощавая чёрная фигура с вечно горящим сердцем, которое тот возносит над людьми в надежде, что осветит кому-то путь. Но на фонари только жалуются — то они слишком яркие, то зажигают их слишком рано или слишком поздно. А ты так и стоишь в берлинской холодной темноте, одинокий, возвышенный, но на деле униженный и покинутый, выставляешь свой свет на всеобщее обозрение и служение людям, которые этого совсем не ценят и не замечают.        Эшель чувствовал себя не тем парадным, торжественным фонарём, который горит на главных улицах среди таких же блистающих собратьев, а всеми забытым старым подобием светила где-нибудь в тёмном уголке. Но он мог освещать дорогу одной-единственной всю жизнь.       Сходящий с губ девушки пар давал юноше заветное тепло. Она была уже слишком близко, чтобы отстраниться, оставить её одну. Глядела она на него своими бескрайне голубыми глазами, в которых больше не было льда. И Эшель, недостойный даже находиться, как ему казалось, рядом с ней, забыл обо всём на свете и коснулся её губ своими.       Ильза вздрогнула, отчего молодой человек был вот-вот готов стыдливо отпрянуть, но девушка, предугадав его намерение, крепко обняла его за шею и не позволила прервать поцелуй, на который Эшель так долго решался. Сокровенное мгновение было дороже страха осуждения и его последствий.       Шейнерман даже не целовал футляр со свитком Торы с таким же трепетом. Ильза прильнула к его старому пальто, поглаживая любимого по спине, нередко отзывающейся болью после долгого времяпрепровождения за книгами.       Эшель отстранился лишь на мгновение, чтобы сделать глоток воздуха, и теперь Ильза первой им овладела. Она ответила решительнее, с той же нежностью, но присущему ей напору. Влюблённый студент и не знал, что именно его девушка целует в первый раз в своей жизни.       — Ильза… — подал голос Эшель, когда Энгель оторвалась от его губ и положила голову ему на плечо, и тот почувствовал, что мягкие светлые локоны ласкают шею, с которой сполз шарф. — Вы…       — Что?       — Мне кажется, что люди умеют светиться. Знаете, я смог разглядеть в глубине души каждого ближнего своего, любого, кого бы я ни встречал на своём пути, еле тёплый луч света из его груди. Я наблюдал за человеком, с которым говорю, и иногда видел огромную дыру у него в сердце и всякий раз расплывался в тоскливой сопереживающей улыбке, ведь меня тоже пронзили насквозь. Но я не жалею об этом, нисколько не жалею. Пускай мне порой и больно, пускай что-то ноет, но только так я смог открыть в себе тот свет, который всё это время наполнял меня и который я так отчаянно подавлял внутри себя.       — А вы светитесь ещё ярче, чем прежде, ребе.       Эшель в изумлении посмотрел на девушку, на секунду забыв, о чём говорил.       — Ребе? Откуда вы… И почему так называете?       — Ну, вы же учитесь на раввина, — невозмутимо отвечала Ильза. — Я слышала где-то, что так их называют остальные евреи, а ученики так обращаются к учителю.       — О… Тогда я могу доверить этот свет только вам одной, Ильза, чтобы только вы видели его таким ярким, как никто другой не увидел бы. Он будет вечно греть вас… И вы будете знать, дорогая Ильза, как сильно я вас люблю.       И крепчала любовь его день за днём, год за годом. Зима сменялась осенью, а та весной и очередным летом. Тогда Ильза наконец имела возможность отдохнуть от учёбы, в то время как учебные дни в ешиве стали всё чаще начинаться рано утром и заканчиваться поздней ночью, но и тогда, поспешив попрощаться с напарником, Эшель собирал в охапку свои вещи и бежал к дому возлюбленной, чтобы хотя бы увидеть, скрывшись у стены, как она своей изящной рукой гасит свет, чтобы лечь спать.       Иногда Ильза замечала неловко прятавшегося студента под своим окном, улыбалась и посылала ему воздушный поцелуй украдкой от родителей. Она подговорила хозяйку библиотеки держать язык за зубами, чтобы ни мать, ни отец не узнали о том, действительно ли девушка выходит на улицу в гордом одиночестве.       Тем не менее, Ильза действительно не изменяла своим принципам и продолжала держаться достойно. Эшель предупреждал её о том, чтобы та оставалась собой, чтобы знала, что она — женщина, а это огромная честь. Под руку с этой неземной девушкой будущий раввин был бы готов выйти на демонстрацию для таких же женщин, желающих свободы.       Ему казалось, что Ильза выполняет миссию народа Израиля лучше, чем он сам. Энгель не просто женщина, а возвышенная, имеющая стремление не зависеть от земли. И ведь именно в этом и задача еврея как человека, именно соединение неба с землёй в условиях, когда разрушен Храм, и не зря Ильза наречена такой фамилией. Она ближе к Богу, и всё равно, как она себе Его представляет.       «Вы — моя святыня, вы — мой Иерусалим», — говорил девушке Эшель, когда тем удавалось остаться наедине. — «А Иерусалим — высшая точка на земле для моего народа».

***

      Так и пролетел тридцать шестой, а затем и тридцать седьмой год. Юноша и сам удивлялся, как долго удаётся ему и Ильзе сохранять свои отношения в тайне на протяжении столь долгого времени. Обстановка в стране была всё напряжённее, а проводить время вместе и сидеть на одной скамье рядом было почти невозможно. Разве что только под крылом у Бога они уже встретили сотни закатов и рассветов, а всё никак не расставались, даже спрятавшись от зимней метели, осенней грозы, слякоти ранней весны или летней жары у себя по домам.       Эшель стеснялся приглашать такую даму в свою крохотную квартиру, походившую больше на монашескую тёмную келью. Но, возможно, она бы оценила его собрание книг. Ей бы, наверное, понравился проигрыватель с пластинками, ведь Шейнерман знал, что Ильза любит танцевать. Если бы только можно было, Эшель с радостью научил её еврейскому танцу, а Энгель его — немецкому.       Они доверяли друг другу всё, что было у каждого на душе. Ильза могла жаловаться на свою учёбу и на то, какую ересь она слышит о народе Эшеля, спрашивала именно у него, где правда, а где ложь, а тот не боялся рассказать девушке о своей семье, о том, как подросла его двоюродная сестрёнка и как он мечтает приехать вместе с родителями к её семье на праздники. Ильза впервые увидела девочку на фотографии и невольно умилялась её большим глазкам и кудрявым волосам.       — Какая славная, — говорила тогда Энгель, рассматривая фотоальбом. — А как её зовут?       — Это Сара, — улыбнулся тот и перевернул очередную страницу. — А вот ещё одна фотокарточка, тут я её на руках держу. Она такая маленькая родилась, все боялись её и пальцем тронуть. Всегда была Сара стеснительной, но очень доброй, всех жалеет, ни одного нуждающегося из виду не упустит. Она сдавала на чужое благо всё, что вообще имела, от любимой заколки до подарков со дня рождения.       — И мне ещё говорят, что у евреев совсем нет чувств!       — О, отец пишет, что у Сары слишком много чувств, и это становится большой проблемой. Один раз, когда я к ним приезжал, меня встретила внушительных размеров собака со сломанной лапкой. Оказывается, это моя сестрёнка её притащила, смотря на родителей этими огромными глазами, полными милосердия… И слёз тоже.       — Красивая у вас Сара, — одобрительно заметила Ильза. — И вообще вы все. Смотрю на ваши фотографии и не могу найти ни одного хоть немного похожего на карикатуры лица. Я знала, что все вокруг мне врут.       — Я рад, дорогая, — Эшель покраснел и снова не смог сдержать улыбку. — Мне приятно, что вы видите нас не чужими глазами. Вас было бы трудно обмануть, и в этом ваша заслуга.       Ильза в ответ приподняла голову и, скрестив руки на груди, вопросительно вскинула бровь.       — Надеюсь только, что вы и не собираетесь пытаться.       И за всё это время Ильза стала настоящим, неугасаемым светом в его жизни. Словно ради неё приходил Эшель в ешиву ранним утром и возвращался из её укромного уголка поздним вечером, проводя каждый седер в мыслях о любимой девушке.       Снова у будущего раввина заболела спина. Он и не заметил, как уснул за очередной книгой. Одинокая лампадка всё ещё горела — возможно, Хаим оставил её, а сам поспешил домой, не имея больше возможности ждать Эшеля.       Он приподнял голову и осмотрелся вокруг. Кажется, стемнело уже давно. И правда, все ушли, но не стали его будить. Эшель не знал, счесть ли ему это за подлость или за заботу, но решил отбросить ненужные мысли. В конце концов, следовало возвращаться домой — к ноябрю тридцать восьмого холодало раньше, чем прежде.       Тишина в его голове, оставшаяся после глубокого сна, постепенно таяла. На улице всё громче стал слышаться какой-то шум. Грёзы рассеивались, словно Эшель поднял голову из воды. Голоса вдалеке становились всё громче, шаги слышались чётче — стерильная мягкая тишина, успокаивающая юношу на время сна, уступила место пугающему беспорядку снаружи, нетипичному для столь позднего часа. Его не покидало чувство, что должно случиться что-то ужасное, вот только он совсем позабыл, что. Он был настолько увлечён учёбой, что потерял ощущение времени. Ещё вчера вокруг было неспокойно, людей на улице было куда меньше, чем обычно. Они в спешке закрывали окна, выглядели встревоженными и что-то обсуждали, перешёптывались, кто-то, по слухам, и вовсе покинул свой дом. Сон медленно рассеивался, а будущий раввин всё пытался вспомнить, что произошло.       Истошный вопль заставил Эшеля содрогнуться от ужаса. Он подбежал к окну в надежде увидеть, что, чёрт возьми, происходит посреди ночи, и от его лица отлила кровь. Ночной Берлин погрузился в хаос. Он гремел, грохотал под ногами бегущей врассыпную толпы, разражался криками рвущих и мечущих, нападающих на мирных.       Люди бросались кто куда, хватая за руку своих детей, придорожные лавки переворачивали вверх дном… И звук. Треск, лязг и грохот был повсюду. Это разбивали стёкла витрин и окон домов. Он видел, как мятежники распахнули дверь мастерской его знакомого обувщика, кричали, выносили оттуда всё, что помещалось в руках. Они вытаскивали на улицу женщин и детей, где-то избивали девочку, звавшую на помощь.       «Смерть евреям!» — услышал юноша из окна.        Он вспомнил. Резкой головной болью прорезалось воспоминание. Эти люди пришли за ними.       В ужасе Эшель закрыл окно и прижался спиной к стене, пытаясь успокоить колотившееся сердце. Внутри него всё похолодело, взгляд метался то в одну, то в другую сторону в поисках выхода и ценных вещей.       Бежать. Бежать, не оглядываясь, сию же секунду. Рано или поздно они дойдут сюда.       Студент бросился собирать в сумку свои книги, сгребал всё, что попадалось под руку. Лампадку, спички, небольшую позолоченную менору… Дрожащие руки беспорядочно собирали в кучу всё, что могли унести. Эшель задыхался от страха, по телу бежал холодный пот, в глазах мутнело. В надежде перевести дух юноша опустился на пол и попытался отдышаться и хоть сколько-нибудь привести мысли в порядок, но внезапно его осенило.        Он резко поднялся, подпёр дверь в классную комнату стулом и ринулся в молитвенный зал за самым сокровенным — Торой. Свиток Торы Шейнерман был обязан забрать до того, как им завладеют вандалы, несмотря ни на что, будучи хоть на волоске от смерти, любой ценой.       Эшель в панике копошился и переставлял вещи на полках, надеясь найти ключ от шкафа со свитком. Попробовал ближайшей шпилькой — всё тщетно. Кровь застыла в жилах от мысли, что Тору, заповеданную свыше Моисею, отберут и осквернят те, на чьих руках кровь, боль и страх Моисеева народа. А крики раздавались всё ближе…       Наконец со второй попытки несчастный замок поддался. Эшель, недолго думая, вытащил драгоценный свиток, украшенный короной, прильнул губами в расшитому золотыми нитями его облачению и судорожно выдохнул. Под тяжестью его сокровища ещё нужно было как-то выбраться. Свиток нужно было срочно во что-то завернуть, а под рукой был только талит, оставленный кем-то из студентов. Эшель подобрал его и, завернув свиток и крепко прижав к груди свою Тору, он снова забежал в классную комнату, проверил все замки и занавесил окна. Никто не должен знать, что он был здесь.       Сумка студента отяжелела, но тот подхватил её и подбежал к чёрному ходу. Отсюда его не должны заметить, если он будет передвигаться тихо, по тёмным переулкам.       Оставаться здесь больше не было безопасно, и Эшель проклинал себя за то, что так беспечно относился к знакам, данным ему Богом, что подверг опасности не только себя, но и возлюбленную, на чей хоть немного спокойный сон молодой человек не смел и рассчитывать в таком шуме. Когда мятежники дойдут сюда, ешиву в лучшем случае закроют, а это означало конец его будущей карьеры, заканчивающейся только на третьем курсе. Нет, надо уезжать. И как-то сообщить об этом Ильзе. Только бы переждать эту проклятую ночь…       Рука Эшеля нерешительно потянулась к ручке двери. Он выглянул в небольшую щёлочку — на заднем дворе было относительно чисто. Это его шанс убраться отсюда до того, как его и Тору обнаружат здесь. Затаив дыхание, он вышел на улицу и втянул голову в плечи, накрылся чёрным пальто, держа завёрнутый свиток и тяжело вздыхая под его тяжестью. Своё сокровище Шейнерман держал, словно маленького ребёнка, завёрнутого в молитвенное покрывало, даже невольно покачивал его на руках, как когда-то делал с маленькой Сарой.       Сейчас или никогда.       За его спиной послышался какой-то стук и треск. Эшель резко вздрогнул, в глазах вконец потемнело – они пришли сюда и пытаются выломать дверь. Набрав в грудь побольше воздуха, юноша крепко прижал к себе сумку и свиток и тихо, почти неслышно, двинулся вперёд, хотя ноги его не слушались и дрожали не то под тяжестью Торы, не то от животного ужаса.       Лёгкие горели огнём, дыхание сбилось, но Эшель не обращал на это внимания. Только бы успеть дойти до квартиры и не привлекать к себе лишнего внимания, если она ещё цела, запереться там и попытаться написать письмо родителям, только бы до них ещё не дошла эта озверевшая чума, только бы увидеть Ильзу целой и невредимой…