Глава пятая

«Да прославится каждый, кто искренен сердцем!»

Теилим, псалом Давида 64:11

      Каблуки лаковых туфель торопливо застучали по ступеням синагоги. Тихо лежащие на них листья вмиг всполошились и вспорхнули вслед за полами чёрного лапсердака. За пределами этой синагоги на дворе стоял сентябрь тысяча девятьсот тридцать пятого года, но в её стенах и в сердцах прихожан — элуль пять тысяч шестьсот девяносто пятого. С трепетом они вынашивали в своих сердцах каждый святой день, каждый холь-а-моэд и йом тов, потому что знали, что ими нельзя делиться.       Не жадность, а желание безопасности заставляло прятать священные книги, благословения и подсвечники. И Эшель, семнадцатилетний ученик небольшой ешивы, не был исключением. Вот и сейчас он торопился домой, ведь новый год не заставит себя ждать.       Это не тот новый год, которого ждёт город. Его прячут ото всех и отмечают в стенах дома, в кругу семьи. Берлин не должен знать, что у его «врагов» наступил новый этап жизни.       Эшель был бы и рад поделиться снисходящим на него светом, вот только если бы нужен был кому-то этот свет…       Сначала они отвергают, клеймят еретиками, отступниками и чужаками, а потом видят обособленность и отвергают ещё больше. Но эта попытка держаться вместе и сохранять святое слово в тайне, за которую ненавидят и обходят стороной — лишь следствие из общей ненависти.       Потом те, кто стремился покуситься на еврейскую святыню, пишут ложь и дают ей свободу в газетах и статьях: «Смотрите, смотрите же, какие слова в этом Талмуде! Мол, гой должен быть убит! Они считают себя царями мира, властителями над всеми народами! Лицемеры и гордецы!». А ты и рад на деле протянуть руку, рассказать с горящими глазами о грядущем празднике или разделить настолько сокровенный момент, как молитва или зажигание свечей. Еврея ненавидят за то, что он «другой», но ещё больше — когда он в отчаянии пытается стать «своим».       Так и ходил будущий раввин Эшель Шейнерман по этому замкнутому кругу. Ибо сам он был вовсе не отсюда.       Гражданин мира — слишком громкое и пафосное название для молодого человека, чувствующего себя чужим абсолютно везде, где бы он ни был. Не было у молодого человека Родины в привычном её понимании, а родная земля для него не очерчена ни одной государственной границей. Разве что духовной…       Маленький Эшель часто был вынужден переезжать с места на место, только вся Восточная Европа, которую он исколесил вместе с семьёй, измерялась для него не государствами, а штетлами, закрытыми кварталами и спрятанными от посторонних глаз переулками. Родной землёй он называл местечко в Польше, где родился, но не саму Польшу. Несмотря на вечные переезды, он сперва думал, что всего лишь ездил по разным уголкам «своей» страны, ведь всюду слышал идиш.       Этот язык сопровождал его в Беларуси, Словакии, Украине, а мальчик мог даже не подозревать, что находится за тысячи километров от родного штетла. Всё же приходилось выбираться за его пределы. Эшелю был интересен тот мир, который, к сожалению, не хотел принимать маленького черноволосого еврея. Тот же был уверен, что непременно найдёт с окружающим миром общий язык. Ах, если бы был он один! Впрочем, любознательному мальчику, а затем и юноше, это никак не мешало. Въедливый, тонкий ум, воспитанный раввинами и сложными текстами, помогал Эшелю выживать.       Он тянулся к языкам стран, границы которых пересекал, и показывал прекрасные способности. За идиш и, естественно, польским потянулись и вкрапления русского и словацкого языков, Эшель схватывал их налету, чувствовал, будто у него было несколько душ, живущих в одном теле. Маленький Шейнерман всегда стремился к учёбе и познанию мира — таково было одно из главных слов Божиих в его вере.       Порой кажется, что человек, верующий в Творца, намеренно закрывает глаза. Он отказывается от научных книг, предпочитая им молитвы, отрицает всяческие светские веяния и сам преграждает себе путь к светлому будущему… Как бы не так.       Единый Отец, в которого верил Эшель, был ему и лучшим учителем. Бог заставляет еврея идти за Собой, желая, чтобы тот сам нашёл к Нему путь. Он указывает на двери, но не спешит дать ключей, ставит в верном направлении стопы, но не делает за человека шаг. Не зря гласит закон: «Изучай Тору днём и ночью». Да, именно «изучай», а не «учи».       Искренность еврея определяется не глубиной поклонов и громкостью голоса, не выполнений всякого повеления рефлекторно, а тем, насколько он готов понять, для чего это всё совершает. Насколько он готов узнавать, спорить, рассуждать, приходить к принятию Божественного слова. Об этом Эшелю твердили и Талмуд, и учителя. Если еврей не задаёт вопроса, если не говорит со Всевышним, а лишь слепо идёт на наказы Его, то никогда и не найдёт желанную дорогу.       Полагают, что вопрос — это вестник стыда, знак того, что ты слишком глуп, чтобы понять истину сразу. Но еврей вопрошающий видит Господа раньше, чем слепо соблюдающий, и мальчик это всегда знал. Поэтому-то и берлинская семинария Азриэля Гильдесхаймера была тем местом, куда стремился попасть всякий вдохновлённый словом Божиим амбициозный юноша, как Эшель.       Его способности были высоко оценены преподавателями этой ешивы. Искренняя любовь к своему делу и жажда познания приводили его к ответам на такие вопросы, над которыми столетиями ломали голову мудрецы. А ведь вся его вера строилась на сплошных загадках, вопросах и ответах…       Невозможно соблюдать заповеди, если не знаешь их смысла, а лишь механически зажигаешь свечи и зубришь повторяющиеся слова из молитвенника, которые не принимаешь в сердце своём. Истинно религиозный человек тянется к познанию через веру. Он не осудит приходящих в религию и выходящих из неё, ведь сам когда-то был подобен выходцу из Мицраима.       Вера для него — не смысл всей жизни, а важный инструмент для того, чтобы понять эту жизнь, не только подспорье, но и способ выражения чувств. Тот, кто верит — не слаб. Наоборот, верующий человек достаточно силён, чтобы признать это и обратить свой взор к Господу, Которого тот почитает как Творца, не забывая при этом о том, что был рождён матерью. И благословит Всевышний того, кто грешит и раскаивается, кто чист сердцем и намерением, когда исполняет заповедь, кто не забывает о жизни на земле и не стремится увидеть лик Создателя лишь после смерти.       Эшель обожал читать. Наступавший Новый год нужно было начать не только с перечитывания Торы, но и других книг. Шейнерман слыл постоянным гостем библиотек, книги на бесконечных полках были для него сокровищами. Он забывался среди знакомого шелеста страниц, кожаных переплётов и деревянных столов, за которыми мог просидеть до позднего вечера.       Более того, юноша наблюдал за тем, что читают другие. Он знал, какая книга больше приглянется домохозяйке, что возьмёт с полки задумчивый старик, что понравилось бы маленькому мальчику.       Сам Эшель редко брался за увеселительную литературу — наряду с десятками томов рассуждений мудрецов и основ религии у него были и французские готические романы, и собрания античных философов. Впрочем, по нему и можно было увидеть, что такой человек читал бы что-то подобное. Возможно, именно поэтому и говорят, что евреи — народ Книги…       Эшелю нужно было торопиться. Он вежливо кивнул хозяйке библиотеки и, придержав шляпу, вихрем взметнулся на второй этаж. Книга, на которую он уже давно положил глаз, находилась где-то здесь, в его любимом уголке. Всё здесь было, как прежде, за исключением одного.       Светлая фигура, которую Эшель никогда не видел раньше. Он дрожащей рукой протёр очки, пригляделся и увидел сидящую за столиком девушку.       Она сидела прямо, держалась царственно, голубые глаза пробегались по строчкам взятой книги. Время от времени незнакомка хмурилась и сдувала с лица белокурую прядь, её уложенные мягкой волной волосы были почти белыми. И платье на ней было такое же белое, да и сама девушка напоминала пробивавшийся из-под земли подснежник — это ощущение усиливала небольшая шляпка-таблетка с вуалью у неё на голове, напоминавшая лепестки.       Эшель на мгновение и сам забыл, зачем пришёл. Он сделал несмелый шаг вперёд, еле слышный, словно боясь спугнуть этот белый свет, и поймал себя на мысли, что изучает её лицо.       Острые черты, но при этом нежный румянец на щеках, ключицы, украшенные тонкой жемчужной нитью, тонкие светлые брови, ресницы, на которых будто осели снежинки… Юная кокетка — так бы он описал её. Не жеманная, а истинно женственная, серьёзная и чем-то вдохновлённая. Интересно, что читала она?       Будущий раввин осёкся и опустил глаза. Эта девушка не выглядела еврейкой, а юноша знал, сколького ему может стоить подобный взгляд на неё. Так долго рассматривать человека, тем более, женщину, попросту неприлично. Эшель постарался уйти в тень, скрыться от её чистого света, найти нужную ему книгу и так же неслышно удалиться. Девушка была так увлечена своим занятием, что, казалось бы, даже его не заметила.       — Скажите, — обратился молодой человек к хозяйке и протянул ей книгу, другой рукой нащупывая в кармане пальто кошелёк, — вы не знаете, как зовут эту девушку? Вон ту, на втором этаже?       — Как же не знать. Это моя племянница, — ответила продавщица и окинула взглядом сначала её, а потом и Эшеля. — Ильза. Ильза Энгель. А вам что за дело?       «Даже фамилия — ангел», — вдруг подумалось Эшелю, снова витавшему где-то в облаках. Наверное, эта девушка и живёт где-то там, на облаке, и лишь иногда спускается в эту библиотеку. Что ещё здесь делать этой юной красавице с неземной фамилией?       Еврей смутился и неловко поправил шляпу.       — Не подумайте ничего плохого, просто… У неё такой образ. Небесный.       — Небесный? — рассмеялась хозяйка. — Скажете тоже. В её возрасте бы только о небесах и думать, а она сидит здесь и зачитывается историями о сильных и независимых!       Женщина перешла на шёпот, видимо, боясь быть услышанной, и с некоторым укором продолжила:       — Может, и выглядит она, как ангел, но характер у неё вовсе не облачный. Упрямая, я вам скажу. На своём стоит, потенциальных женихов отвергает… Говорит, мол, самодостаточная женщина, и без мужчины обойдётся.       — Не берусь рассуждать, — так же тихо ответил Эшель, — но женщина действительно должна иметь право выбора.       — И вы туда же! — нахмурилась хозяйка, пока пересчитывала принятые деньги. — Ой, да ну вас, молодых. Скажу кузине, что у неё появился собрат по интересам. Эшель тут же остановил её и приложил палец к губам.       — Прошу, не говорите ей, что я был здесь. — Чудной, — женщина только пожала плечами и глядела неловко откланявшемуся и уже убегающему молодому человеку вслед.       С другой стороны, реакция его вполне ясна. Ненадолго задержится здесь этот жаждущий познания еврей. Да и самой хозяйке не следовало быть с ним такой доброжелательной — кто знает ещё, что подумают люди… Скоро запрещающих табличек станет ещё больше и она тоже должна будет повесить такую на дверь.       Говорить ему о своей кузине было глупостью… Всё же сильно переживать не стоило. Ильза отвергла добрую половину Берлина, а значит, разве что посмеётся над этим чудаком в шляпе. Интересно только, на что он надеялся, когда спрашивал её имя?       Дойдя до своей крошечной квартирки, Эшель захлопнул дверь, прижался к скрипнувшему дереву спиной и судорожно выдохнул. Ему всё ещё виделся белый свет, ослепивший его на втором этаже любимой библиотеки. Значит, Ильза…       Она читала о женщинах. Сильных, выносливых, дающих жизнь с благословения Творца. И сама она выглядит не просто девочкой, а настоящей женщиной.       Эшелю подумалось, что это не простое слово — «женщина». Это титул, достойный уважения и почитания, сколько бы его обладательнице ни было лет и через что бы она ни прошла. Молодой ученик ешивы знал, как его вера предписывает относиться к женщине. Отец тоже подталкивал его на скорую женитьбу, но Эшель избегал подобных разговоров, говоря о своём стремлении к изучению Торы. Кроме того, жениться следовало только на еврейке, а как же ему теперь думать о них, когда он уже встретил эту красавицу в белом, эту вестницу нового года в его жизни?       Им обоим не следовало больше пересекаться. Черноволосый юноша посмотрел на себя в зеркало, и всё вокруг словно потускнело. Он не знал, что ранит его сильнее — закон Галахи или Нюрнберга. Оба свода предписаний враждовали и ненавидели друг друга, говорили разными голосами, но в одном они сошлись — еврей не должен думать о немке, а немка — о еврее.       Впрочем, слишком много чести оказал себе Эшель. Подумала ли она что-нибудь о нём? Конечно же, нет, ведь не поднимала глаз, увлечённых книгой. Эта Энгель точно спустилась с небес совсем ненадолго и скоро вернётся назад. Но, может быть, она ещё задержится здесь и у молодого человека появится ещё один шанс увидеть её? Ведь сейчас, в этот новый год, у него даже нет рядом женской руки, которая зажгла бы свечи…       Рош-а-Шана встречалась будущим раввином в полном удручающем одиночестве. Если бы он так не рвался к свободе, то остался бы жить с родителями и тогда видел хотя бы несколько родных лиц. Поёжившись от холода, Эшель облачился в молитвенное покрывало, хоть сколько-то его согревавшее. Быть может, он желал, подобно первому человеку, спрятаться от Господа и скрыть от Него наготу собственных мыслей.       Сконцентрироваться на молитве у него никак не удавалось — ноги дрожали, а читаемые благословения вдруг стали лишь набором звуков, произносимых шёпотом. Примет ли Создатель молитву не столько за жизнь сына народа Своего, столько за дозволенность увидеть ту, без которой новый год будто бы не мог начаться?

***

      С приходом пять тысяч шестьсот девяносто шестого года библиотека ещё не закрылась, что стало для Эшеля огромной удачей. Он снова направлялся туда, шагая по мостовой и плотнее укутавшись в старое пальто. Денег, присылаемых родителями, вполне хватало на что-то более презентабельное, но для юноши старая одежда не была свидетельством о нищете и духовном упадке.       В этом пальто он чувствовал себя подобным выходцам из пустыни, проповедникам скромности и небогатой жизни. Заплатка на стороне сердца напоминала ему о матери, которая учила его самостоятельно зашивать свои вещи.       Эшель шёл, придерживая одной рукой шарф и глядя себе под ноги. Ему чувствовалось, что хорошее скоро закончится, но мучили вопросы, что именно может пойти не так. Ведь он знает, кто сейчас у власти. Хотя, возможно, переживать не стоило — ему не привыкать к переездам. В худшем случае они с семьёй уедут в ближайшие Нидерланды, где жили их дальние родственники. Они-то точно примут и помогут наладить связи. В конце концов, сколько же там евреев!       Только вот Ильза…       Нет, ему обязательно нужно встретиться с ней ещё раз, особенно учитывая подходящий предлог для знакомства. Интересно, что сказала бы девушка, узнав, что в вере Эшеля находятся все подтверждения её мыслям? Ведь на учёбе ей наверняка рассказывают всю эту чушь о том, что евреи ненавидят всех, кроме своих, а Ильза — девушка явно рассудительная и дотошная, и если узнает правду, то Эшель сможет поддержать её в этих идеях.       Как бы то ни было, задумываться об этом ещё слишком рано, всё в руках Божиих. Шейнерману стало неловко от собственных рассуждений — он видел Ильзу один-единственный раз и даже не разговаривал с ней, а она его даже не заметила! И как ему вообще в голову взбрело так свободно претендовать на чужую руку, когда те даже не знают друг друга? Эгоист…       Снова прозвенел родной колокольчик. Хозяйки за прилавком не было — возможно, она ненадолго отлучилась в каморку. Эшелю это было на руку, чтобы избежать лишних вопросов. Вдобавок второй этаж пустовал, а значит, Шейнерман мог даже достать собственную книгу и в уютном тепле почитать рассуждения мудрецов, чьих советов ему сейчас очень не хватало.       Он снова подошёл к дальнему столику и присел, повесив пальто. За окном как раз зарядил дождь, и Эшель обрадовался, что вовремя зашёл, ведь почему-то решил, что брать зонт сегодня не стоит. С трепетом и благоговением он достал книгу, на кожаной обложке которой красовались золотистые буквы святого языка.       Юноше очень нравился аромат старой бумаги — он относил его вдаль, когда тот ещё ребёнком впервые открыл Тору и водил пальчиком по буквам, которые только что изучил под надзором своего первого учителя. Тогда он почувствовал какую-то непривычную для малыша связь с этим текстом, долгое время упорно объяснял отцу, что видит в книге свет, который заставляет прикрывать глаза. И снова, спустя более десятка лет, Эшель ощущает этот свет и присутствие маленького, переносного родного дома у него в груди.       Под звуки дождя молодой человек совсем забылся и растворился в строках, идущих справа налево. На каждой странице он оставлял часть собственной души, что-то помечал карандашом, иногда непонимающе поднимал взгляд и возвращался к тексту снова, уже не замечая ничего вокруг.       — Что это за язык? Резко раздавшийся высокий голос заставил Эшеля вздрогнуть. Он захлопнул книгу и в недоумении повернул голову. Растерянно моргая, он вдруг затаил дыхание, ведь увидел перед собой Энгель. Всё такую же красавицу, всё в том же белом платье и со столь же искусно уложенными волосами. Она заметила его, заметила, что он читает книгу справа налево. И теперь стояла перед ним, с любопытством наклонив голову и ожидая ответа.       — Простите, — начал Эшель, неловко откашлявшись и опустив взгляд, — это иврит, фрау. И пояснения к нему на идиш. Почему вы спросили?       — Мне стало интересно, — ответила девушка, к удивлению Эшеля, не опасаясь, не отворачиваясь и даже не понизив до шёпота голос. — Что вы читаете?       — Трактат о молитвах и благословениях.       Ильза кивнула. Казалось, что её любопытство никуда не исчезло, а наоборот, возрастало с каждым ответом Шейнермана. Она бросила взгляд на свободный стул и сказала:       — Позволите присесть? Эшель не удержался и с изумлением взглянул на неё.       — Разве вы не…       — Мне всё равно, — перебила его девушка. — Я не верю в предрассудки. Моя тётушка рассказала, что недавно видела вас здесь, и предупредила меня, что вы еврей.       — Прошу вас, тише…       В ответ Ильза только взмахнула рукой и присела. Эшель почувствовал, как его щёки вот-вот вспыхнут от смущения. Всё же хозяйка обо всём рассказала… Оставалось только надеяться, что ни она, ни её племянница не подумали о молодом человеке ничего плохого, что обычно может прийти в голову, когда видишь юношу, спрашивающего о девушке.       — Мне стало интересно, кто вы, — выдержав небольшую паузу, продолжила Энгель. — К тому же, я часто бываю здесь, и тётушка говорит, что вы тоже, вот только я вас ни разу до этого не замечала.       — Наверное, я ничем не примечательнее случайного стула, раз так, — ответил Эшель. — Или же вы были увлечены книгами в своих руках, поэтому и не заметили.       Ильза слегка улыбнулась и чуть сощурила взор, рассматривая Шейнермана. Первое, что её привлекло — это глаза. Один карий, другой — голубой. Такое она видела довольно редко. Осознав, что девушка смотрит ему прямо в глаза, юноша поспешил опустить голову из соображений приличия.       — Как вас зовут? — поинтересовалась снова юная кокетка. — Моё-то имя вы уже выпытали.       — Эшель, — смущённо ответил студент. Про то, какими словами он описал Ильзу хозяйке в первый раз, она, наверное, тоже знает. — Эшель Шейнерман.       — Эшель… Красивое имя. Вы специально взяли ещё одну книгу, чтобы никто не видел ваш молитвенник? Этого не нужно, здешняя хозяйка тоже не верит слухам. Но я понимаю, что вы хотите быть осторожнее. Находятся дураки, которые прислушиваются ко всему этому бреду.       — Я рад, что вы так считаете, фрау.       — А что это — идиш? Вы говорите на нескольких языках?       — Да, — юноша кивнул. — Я не отсюда, если быть честным. Но иврит — это язык для молитв, а идиш — для общения.       — Я слышала, что он похож на немецкий, — заметила девушка, заглядывая в книгу, снова открытую Эшелем. Он бы никогда не подумал, что немка будет настолько интересоваться всем тем, что связано с его народом.       — Да, так и есть. Но заимствованные слова не только из немецкого. Из иврита, славянских языков, арамейского… Он очень разный бывает, этот идиш. Но нас часто упрекают в том, что мы искажаем немецкий язык.       — С таким же успехом можно было бы сказать, что все германские языки искажают немецкий, — девушка отмахнулась и только недовольно фыркнула. — Чушь какая-то. Только мы пишем слева направо, а вы — наоборот? И эти буквы… Их сложно выучить?       Шейнерман не смог сдержать ответной улыбки.       — Нет, совсем нет. Достаточно запомнить несколько правил. Как вы поняли, языки даются мне легко. К тому же, с помощью идиш я легче адаптировался к немецкому языку. Идиш — средство общения для всех евреев на Востоке, откуда, собственно, и я.       — Чтобы знать несколько языков, нужно много учиться…       Ильза задумалась. Ей было приятно, что она встретила умного, на её взгляд, человека. Кроме того, он воспринимал её всерьёз, не относился к её вопросам с пренебрежением и спокойно отвечал на каждый из них, хотя девушка поймала себя на том, что начала тараторить.       — Я тоже учусь. Я считаю, что женщина должна получить столь же достойное образование, что и мужчина. Каких-то там двадцать лет назад мы отвоевали право на голос в политической жизни!       — Я понимаю вас, фрау… Ильза, — поправил себя Эшель, снова увидев недовольный взгляд девушки. — Бог создал нас для того, чтобы каждый смог познать сотворённый Им мир.       Ильза подпёрла сложенными руками подбородок и всё ещё не отворачивалась от Эшеля. Его разные глаза никак не давали ей покоя, а рассуждения находили отклик в сердце. Возможно, этот человек даже сможет понять её. На вид её ровесник, а мыслит, как мудрец, которому в душе давно за сорок. И это тот мудрец, кто не поучает, а лишь мягко направляет, что было так важно для девушки, уставшей от бесконечных нравоучений от учителей и их восклицаний о том, какой должна быть «порядочная немецкая женщина». При этом немецкий мужчина мог вести себя, как ему вздумается… Этот же человек даже отводил взор, когда говорил с ней.       — Я, кажется, проходила как-то мимо синагоги. Она красивая. Вы живёте недалеко от неё, верно?       В ответ Эшель молча кивнул.       — А я неподалёку от церкви. Каждое воскресенье я хожу на службы. Ваша синагога — это тоже церковь, только еврейская?       — Нет, Ильза, спешу вас поправить. Синагога — это место для молитвы и изучения священных текстов, но не Храм. Можно сказать, что это некий дом учения. Истинный Храм же был разрушен дважды, и мы ждём его восстановления. Он находится в Иерусалиме.       — Так далеко… А кто разрушил его?       — Те, кто не желал, чтобы мы молились единому Богу.       — А сопроводите меня в это воскресенье в наш храм, — сказала Ильза. — Заодно увидите, как там красиво. Даже если вас не пустят внутрь или вы по своим причинам не зайдёте, полюбуетесь архитектурой. Я думаю, что это хорошая идея, чтобы по дороге туда поговорить о Боге.       — Ну, если вы не против, чтобы представитель другой веры сопровождал вас, — со снова накатившим чувством смущения пробормотал юноша, — то я буду считать это честью.       — Прекрасно… Тогда я напишу свой адрес, приходите к нему. Не бойтесь моих родителей, а если и переживаете, ждите меня у соседнего дома, я вас увижу.       Сказав это, Ильза поднялась, подошла к письменному столу и быстро записала что-то на куске бумаги. Затем она взглянула на часы и засуетилась:       — Я совсем тут с вами засиделась! Мне пора торопиться. Вот вам записка, — произнесла девушка и протянула написанное Эшелю. — Прощайте же, Эшель. Надеюсь, что вы не забудете прийти.       — Не забуду… — тихо отозвался Эшель, но Ильза уже спешно спускалась по винтовой лестнице.       Кусочек бумаги с адресом остался в его руке. Он постарался взять его так, чтобы ненароком не коснуться девичьей руки — ему было не положено. И как вообще можно при первой же встрече коснуться неизвестного ему нового мира?       Ильза хочет видеть его. Эшель помотал головой, словно пытаясь найти подтверждение тому, что это всё сон. Но вокруг всё так же витал аромат бумаги, чернил и её лёгкого парфюма. Молодой человек даже и не заметил сперва, что дождь уже прошёл. Наверное, даже погода вторит этой светловолосой красавице, желая сделать её счастливой.

***

      В назначенный час Эшель уже подходил к дому Энгель, решив остановиться в десятке метров от него. Сердце юноши колотилось, и он всё никак не мог его успокоить. Оно пробивало его грудную клетку с каждым ударом, а сам Шейнерман неловко прятал за спиной белую розу. Он подумал, что этот цветок девушке тоже чрезвычайно подходит.       — Эшель! — услышал он недалеко от себя голос. Ильза направлялась ему навстречу.       — Здравствуйте, Ильза, — произнёс Эшель, судорожно вздохнув. — Вы прекрасно выглядите. Примите, пожалуйста, это вам.       — Какая милая, — с улыбкой ответила девушка и приняла цветок. Она заметила, что Эшель всячески избегает прикосновения с ней. При встрече он только поклонился, и та поняла, что подавать руку ему не стоит.       — Пойдёмте же, — сказала Энгель и жестом поманила немного растерянного Эшеля за собой. — Возьмите мой молитвенник. Он открывается и читается слева направо, надеюсь, вас это не смутит.       — Ничуть. Я же как-то читаю светские книги…       Повисла неловкая пауза. Ильзу переполнял искренний интерес, но она совершенно не знала, как ей его выразить.       Эшель всё ещё держался в стороне. Наверное, он смущён провожать немку до христианской церкви. Но не думает ли этот человек, что ему стоит держаться от неё подальше из-за её веры?       Послышался звон колоколов, возвещающий скорое начало службы. Ильза ускорила шаг, а вслед за ней поспевал и Эшель. Он с особой благодарностью держал в руках её молитвенник, будто бы это был сам свиток Торы.       — А нам говорят, что вы Христа распяли, — искоса взглянув на него, бросила девушка. — Это правда?       — О, Ильза, если бы всё, что говорят о нас, было правдой, дьявол давно уступил бы мне место. Если бы я был таким, каким меня рисует эта страна, то, возможно, вы бы плюнули мне в лицо вместо того, чтобы позволить мне провожать вас до храма…       — Я не верю, — отмахнулась Энгель и чуть нахмурила брови. — Они говорят, что лучшая жена — это та, кто во всём покоряется мужу. Дети, кухня, церковь, знаете?       Немка сморщила носик и неприязненно помотала головой. Перспектива стоять у плиты и идти вслед за мужем, скромно потупив взор, была ей просто отвратительна.       — Как могу я тратить свои лучшие годы на такие глупости? Ведь скажите же, что это вздор, скажите!       — Ваши лучшие годы — это вся жизнь, — задумчиво отвечал Шейнерман, не сводя с неё внимательного тёплого взгляда. — Вы — цветок, который никогда не увянет. А миф о быстро проходящих «лучших годах» — не что иное, как слова мужчины, неспособного принять вечность женской красоты.       Голубые глаза тут же засверкали. Ильза повернула к нему лицо, озарённое надеждой и любопытством. Она не могла найти того, кто понял бы свободолюбивую молодую девушку, среди «своих», а тот, кого ей следовало обходить стороной, тот, кто был для неё другим миром, принял с полуслова…       — Как странно, что мужчина, ещё и религиозный, уличает других мужчин в их неправоте, — спустя некоторое время молчания тихо произнесла она, теперь уже отведя взгляд. — У вас же, наверное, тоже так. Женщина всегда стоит за мужем…       — Если и приходится ей уходить за мужское плечо, то только затем, чтобы тот увидел мир вокруг и не ослеп от излучаемого ею света.       Ильза вдруг остановилась, словно перебирая у себя в голове последние слова молодого еврея. Она с недоверием взглянула на него и чуть наклонила голову, пытаясь выцепить на лице Эшеля усмешку или бегающие глаза, чтобы поймать его на лжи, лести или простой шутке.       — Вы, должно быть, шутите надо мной.       — Ничуть, — покачал головой Эшель. — Я говорю вам о том, что было заповедовано, а не только то, что вы хотели бы слышать…       — Тогда расскажите мне! — требовательно и твёрдо перебила его девушка. Она осмотрелась по сторонам и запрокинула голову, глядя на городские часы. Служба должна была вот-вот начаться.       — Позвольте, — мягко остановил её молодой человек, — но в храме скоро…       — Всё равно! Я каждое воскресенье хожу туда. Ничего страшного не случится.       Быстро застучали изящные каблучки. Ильза завернула за угол в сторону прицерковного сквера, поманив Эшеля за собой, и присела на ближайшую скамейку. Еврею ничего не оставалось, кроме как в недоумении расположиться рядом и обратить на неё изумлённый взор.       — Расскажите. Расскажите мне про вашу женщину.       — Ильза, мне сложно так сразу сказать… Но вы знаете, будь вы последовательницей моей веры, вас бы почитал каждый мужчина.       — Я достойна уважения вне зависимости от своей веры, — ответила Ильза, снова нахмурив брови. Она нравилась Эшелю такой — показная строгость и серьёзный взгляд светлых глаз невольно заставляли его улыбаться. Его Энгель никогда не станет такой, и молодой раввин это знал.       — Ну же, не злитесь… Я лишь хотел сказать, что в моей вере, по слову Всемогущего, женщина выше мужчины. Так повелел Господь. Вы — бат Мелех, Ильза. Вы, не зная многое о моём Боге, любимы Им больше, чем я, каждый день соблюдающий столько заповедей… Вы совершеннее, искреннее, мудрее, даже если бы я был старше вас не на год, а на десятки лет. Так было и будет всегда.       — Бат Мелех? — недоверчиво спросила Ильза. — Что это?       — Это значит «дочь Царя».       Она задумалась. Бат Мелех… — Что значит быть «дочерью Царя»? Если ты из царской семьи, значит, должна беспрекословно слушать отца и выйти замуж за того, кто будет угоден ему. Значит, и Бог распоряжается моей жизнью? Не только мать, отец и учителя, но и Он говорит мне, как себя вести?       — Нет, что вы. Все мы имеем обязательства перед Творцом, вот только у сыновей Его их больше, чем у дочерей. Мы, мужчины, не наделены такой же чувствительностью и восприимчивостью к слову Божиему, чем женщины. Женщина уже сотворена с этим осознанием, а мужчина должен преодолеть огромный путь и вечно совершенствовать его, чтобы достичь понимания. Да-да, именно понимание — вот наша цель. Понимание и мудрость — основа крепкой веры. Бездумное поклонение и фанатизм рушатся в один миг, какими бы грандиозными ни казались, а тот, кто пребывает с Богом разумом, стоит на земле непоколебимой скалой. Всякую заповедь нужно исполнять, зная её смысл. Поэтому-то мы и учимся сначала в хедерах, а потом в ешивах, носим на своих плечах тяжёлые книги, свитки и трактаты. Чтобы выстроить себе дорогу к женщине. Ведь Господь лучше всех на свете знает, кто такая женщина и что она значит для этого мира.       Ильза чуть сощурила глаза, всё это время внимательно слушая Эшеля. Она то всматривалась в небо, будто пытаясь увидеть в нём лик Того, Кто любит её и считает совершенной, то снова опускала взгляд на молодого человека.        Ей нравились его слова — такие единые с её мыслями и чувствами, подкреплённые сильной верой и преданностью. Девушка вдруг повернулась к нему и вкрадчиво, вполголоса произнесла:       — Раз вы так говорите… Тогда покажите мне, что для вас значит женщина.       В глазах юноши отразилось изумление.       — Простите?       — Покажите мне, — уже настойчивее повторила Ильза, — что именно для вас значит женщина, Эшель.       Он поймал себя на мысли, что девушка просто дурачит его. Молодой человек затаил дыхание, очередной растерянный вдох остался под сердцем. Он и без того нарушил множество запретов, данных ему Богом, даже сейчас, когда находится наедине с девушкой, слишком близко от неё. Ослушался он Господа и тогда, когда согласился нести её молитвенник, провожать её в церковь…       Шейнерман долго будет отмаливать каждую навязчивую идею, возникавшую у него в голове рядом с ней, а особенно за чувства, выходившие далеко за пределы плоти. Но, помилуй же, Вседержитель, разве угодны будут Тебе ложь и попытки скрыть намерения и помыслы? Разве не велел Ты быть искренним с Тобой и признавать человеческое несовершенство?       Эшель будет грешником куда большим, если не пойдёт по дороге, которую сам проложил, если умолчит и скроет, подавит собственные чувства.       Его пальцы задрожали и перестали слушаться, когда тот понял, что Ильза всё так же смотрит на него, ожидая ответа. Эшель вдруг позабыл обо всём — о мицвот, о скромности и чувстве долга. Это её слово было для него заповедью, а её улыбка — наградой и знаком божественной благосклонности.        Не глядя ей в глаза, в которых Эшель бы непременно увидел собственное грешное отражение, он потянулся к Ильзе и осмелился коснуться её пальцев. Его ладонь мягко накрыла их, он почувствовал, как рука девушки дрогнула в ответ, и сперва юношу захлестнула волна стыда — он не должен был касаться её. Это запрет, она вот-вот оттолкнёт его или вовсе уйдёт… Но белокурая голубка не уходила, не спешила улететь.       Эшель поднёс девичью ладонь к своим губам и прикрыл глаза. Он с трепетом и осторожностью целовал каждый её пальчик, каждый аккуратный ноготь, в котором с честью отражался бы свет авдальной свечи, будь она последовательницей его веры.       Её рука казалась будущему раввину такой невесомой и нежной, что ему виделось, будто бы он целует лепестки роз. Они подрагивают на ветру, но позволяют себя целовать, постепенно распускаясь и словно доверяя Эшелю ещё больше. Ошибался он, когда думал об её отстранённости и холодности, теперь не видел Ильзу ледяной скульптурой. У неё тёплые руки.       — Почему… — подала голос Ильза, не отстраняясь. — Почему вы не делали этого раньше? Почему так осторожничали со мной, даже ни разу за руку не взяли? Будто бы я для вас ничего не значила.       — По закону я не имею на это права, Ильза. И я уже объяснял вам, почему… И я долго буду раскаиваться в том, что я сейчас совершил. Простите меня…       — Что вы, — окончательно потеплев, ответила Энгель. — Вы хотите сказать, что нарушили закон ради немки, которую едва знаете?       — Почему-то мне теперь кажется, что вы находите подтверждение своих мыслей и убеждений в моих словах потому, что мы будто знаем друг друга всю жизнь.