Часть 5. Крокодил в юбке.

-Воскресенье дождался. Спустя несколько часов после того, как Герта забинтовала его грудь и оставила одного в камере, она вернулась после его зова. Наверное, решила, что не хочет видеть обоссаную постель. -Она выводит его из камеры. Руки у него связаны очень туго, даже немного больно. Бинты под повязкой натягиваются при каждом движении, напоминая о том, что было всего несколько часов назад. "Давай… открывай" - с нетерпением исходил голос Воскресенья в его мыслях. Герта подвела его к двери, как вдруг натянула на него глазную повязку. … - Это… Воскресенье не ожидал. Конечно, она бы не стала давать такой шанс. Сразу после пытки - тем более. Герта вывела его за руку из камеры. Не время паниковать. Надо запомнить дорогу по шагам. Может, он будет знать больше, чем то, что огромное стекло открывает вид на одинокую дверь. - Раз, два, три, четыре, пять… погоди, заново... раз, два, три… - Воскресенье не переставал пытаться считать шаги. Так он составит хотя бы примерную карту комплекса у себя в голове. Герта держит его руку… даже нежно. То, что она накладывала повязку так легонько, можно было списать на профессионализм. Но сейчас она будто действительно спокойна. Видимо, эта психопатка получила истинное удовлетворение, когда пытала его. Мерзость. Всего несколько часов назад она безжалостно колотила его, а теперь нежно держит за руку. Решила сыграть "эмоциональные качели"? Она действительно недооценила его. - Или, может, он просто думает, что мир крутится вокруг него? Может, она и не замышляет сейчас ничего? - внутренняя адекватность затормозила его. Тут Воскресенье понял, что сбился со счёта шагов, пока думал о ней. Полная остановка. Герта открыла дверь туалетной кабинки, развязала Воскресенью глаза и сказала: - Давай. Тон приказной, не потерпит возражений. Она хочет посмотреть на это. Хотя её фиолетовые глаза более чем равнодушны. Будто мать ждёт, пока её пятилетний ребенок проблеется в три часа ночи и наконец уснёт. Воскресенье пару секунд засмущался - после всего, что было, это казалось почти смешным, - а потом приступил к процессу. "Он обоссыт это драное лицо. Когда её зубы будут валяться на полу, а сама она будет умолять о пощаде. Он не убьёт её сразу… он её обоссыт. Он бы такое…" - Закончил, - сделала вывод Герта, вырывая его из потока сладких мечтаний. - Да… - Воскресенье подумал про то, что она задавала вопрос, но сути это не меняло. Герта подождала, пока он оденется, и снова завязала ему глаза. Теперь ему не надо сбиваться со счёта. Считать шаги. Считать шаги. - Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь… восемь… девять… десять… поворот направо… раз… два… три… четыре… пять… шесть… ровно… ещё прямо… раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь… восемь… девять… десять… одиннадцать… двенадцать… направо… раз… два… три… четыре… пять. Они на месте. Герта устало заводит Воскресенье в камеру, на удивление не связывая его на кровати. Он теперь может ходить, а не лежать, как инвалид! "Это что, награда за то, что я терпел? Или очередная проверка?" Воскресенье составил примерный путь до толчка. Этот прогресс позволяет поверить в возможность сбежать. А сейчас ему надо отдохнуть. Он подошёл к койке и осторожно опустился на край, стараясь не тревожить бинты. Тело ныло, грудь горела глухим огнём, но главное - он был жив. И свободен, наверное. Только он жуть как голоден. Воскресенье лёг на спину, положив руки вдоль туловища. Простыня была прохладной, почти приятной. Он провёл ладонью по её поверхности, наслаждаясь самим фактом, что может это сделать. Взгляд скользнул по потолку, по стенам, задержался на панорамном стекле - том самом, за которым Герта наблюдала за ним во время пытки. Сейчас за стеклом было темно. Может, ушла. Может, просто выключила свет. Воскресенье закрыл глаза. Мысли всё ещё путались, но тело требовало отдыха. Он сделал глубокий вдох - больно, но терпимо - и выдохнул. Ещё раз. Ещё. Хочу есть! "Тридцать восемь шагов до туалета. Два поворота налево, один направо. Завтра запомню больше. Надо запомнить всё…" Он не заметил, как уснул. Дыхание выровнялось, грудь мерно поднималась и опускалась под бинтами. В белой комнате, в белом свете, он спал - первый раз после того, как его пытали. ... Тем временем на экспрессе... Вельт был обеспокоен пропажей Воскресенье. Тот ушёл утром и… испарился. Никаких данных. Ни сигнала, ни сообщения, ни следа. Вельта это сильно озаботило. Март, если честно, это тоже беспокоило - но она не подавала виду. Она была обижена на него после того, как он грубо ей ответил и ушёл. Вельт выхватил Март на минуту вечером, после активного дня. Игры Фантаны никто всё-таки не отменял. Март только зашла в вагон, как к ней сразу подошёл Вельт. - Можем поговорить? - из вежливости он сформулировал это как вопрос, но это было скорее приказом. Март немного поёжилась, но всё-таки согласилась. Сейчас они находятся в баре экспресса. Март усталыми глазами глядит на Вельта, ожидая, пока он заговорит. - Так… думаю, ты заметила, что от Воскресенья ни слуха ни духа. Исчез. Такого не бывает. Нам надо его найти. Возможно, он сейчас в беде. - Угу… да чего там этого растяпу искать? - Март скрестила руки. - Я у него спрашивала утром, он мне ответил своим типичным "никуда". Он всегда такой грубый! Вот теперь пусть и разбирается сам. - Март, ты говорила с ним утром? - переспросил Вельт, и его глаза загорелись любопытством. - Что тогда произошло? - Ну… я спросила его, куда он идёт, а он сказал "никуда". Я попыталась его ещё раз спросить, но он ушёл, ещё со злобной походкой такой… - Может, он на разборки какие пошёл? - предположил Вельт. - Да он всегда так со мной! - голос Март дрогнул. - Я ему добром, а он мне злом. Я ему и так, и сяк угодить пытаюсь, разговор начать, что-то вроде того, а он от меня брыкается, как от прокажённой! - Может, не доверяет тебе? - Вельт поправил очки. - Ладно, ближе к делу. Довериться он не сможет, если помрёт где-нибудь в подворотне. Надо попросить Жемчуг показать записи с камер города. - Только не сегодня… я спать пойду, - Март устало встала и поковыляла к двери в свою комнату. Вельт, поняв, что идти придётся самому, поднялся со стула и вышел из экспресса. Ночная Двумерния была красивой. Точно Пенакония в другой обёртке. Те же неоновые вывески, та же сладкая, приторная музыка из открытых дверей баров. Но здесь не было знакомых лиц. Только чужие, равнодушные прохожие, которые шли по своим делам, не глядя по сторонам. Вельт шёл по широкому бульвару, вдоль которого росли деревья с искусственной листвой - она светилась бледно-зелёным, отбрасывая на асфальт причудливые тени. Где-то вдалеке слышались крики и смех - кто-то праздновал, кто-то ссорился, кто-то просто жил. А он думал о Воскресенье. Он свернул в переулок, где воздух пах мокрым камнем и дешёвым алкоголем. База "Жемчужного блеска" находилась в конце - неприметная дверь. Только крошечная камера над входом, которая лениво поворачивалась из стороны в сторону. Вельт подошёл к двери. Двое вышибал - здоровенные, в одинаковых костюмах, с каменными лицами - перегородили проход. - Мне надо внутрь, к Жемчуг, - сказал Вельт уверенным тоном. В таких ситуациях лучше всегда говорить уверенно. Вышибалы узнали его. Один из них молча кивнул, второй нажал кнопку на стене. Дверь щёлкнула и открылась. Внутри было немного тускло и тихо. Нижний этаж встречал разными роботами. Вельт не стал рассматривать их - не время, он умеет ставить приоритеты. Он прошёл прямо к лифту, нажал кнопку верхнего этажа. Лифт поднимался медленно, с лёгким гудением. Вельт смотрел на своё отражение в полу-зеркальной стене - уставшее лицо, очки съехали на нос, типичный покерфейс офисного клерка. Он поправил очки и одёрнул пиджак. Двери открылись. Коридор наверху был широким, с мягким ковром, заглушающим шаги, а впереди уже виднелась Жемчуг. Жемчуг уже стояла впереди своего письменного стола, держа руки перед собой и склонив голову. На её лице застыло выражение вежливого ожидания. Она всегда так встречала важных гостей - с покорным видом - это поглаживает эго важных гостей. - Господин Вельт, - произнесла она тихо. - Чем обязана? - Мне нужны записи с городских камер за сегодняшний день, - сказал Вельт, не тратя времени на приветствия. - С утра. Мой… знакомый пропал. Воскресенье. Ты знаешь его. Жемчуг подняла голову, и в её фиолетовых глазах мелькнуло любопытство. - Знаю, - ответила она. - Тот самый, с Пенаконии. Неприятная история. Вы думаете, он в беде? - Я думаю - он не вернулся, а это уже повод для беспокойства. - Вельт сделал шаг вперёд. - Ты можешь помочь? - Могу, - Жемчуг кивнула и жестом пригласила его к мониторам, стоящим на столе. - Но это стоит вашего "расположения". И времени. - Моя помощь в будущем - не проблема, - отрезал Вельт. - Время - проблема. Приступай, пожалуйста. Жемчуг скользнула в кресло, пальцы забегали по клавиатуре. На экранах замелькали десятки окон - улицы, перекрёстки, парковки, входы в отели. Вельт встал за её спиной, вглядываясь в серо-синюю рябь камер. - С какого часа начинаем? - спросила Жемчуг, не оборачиваясь. - С девяти утра, - ответил Вельт. - Он вышел из экспресса около девяти. Она кивнула и запустила поиск. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Только тихое жужжание процессоров и редкие щелчки мыши. Вельт сжал кулаки и замер в ожидании, но тут же разжал. Он осознал, что этот АСМР из звуков кликов заставляет появиться чувство наслаждения. Он хочет, чтобы она ещё немного покликала... ... Воскресенье снился сон. Он сидел в том же парке, но уже без людей вокруг. Небо было серым, как и окружение. Деревья - чёрными силуэтами, трава - пеплом. Но только пицца в коробке под дубом была цветной. Яркой, сочной, живой. Она выглядела очень вкусно. Он открыл эту коробку. Внутри красовалась пицца. Маргарита… Многие не понимали его выбор, но он обожал помидоры в ней. Сыр тянулся, как в рекламе, - длинными, золотистыми нитями, которые хотелось сматывать на палец. Вкус был обалденный. Тёплое тесто, кисловатый томат, базилик, от которого кружится голова. Пицца заставляла не обращать внимание на серый мир вокруг. "Как же он был голоден…" Он съел пиццу. Всю до последнего кусочка, даже корки, которые обычно оставлял. Но голод не пропал. Он лишь усилился, превратившись в ноющую, тянущую пустоту где-то под рёбрами. Только теперь нечего было есть. Воскресенье проснулся. Первое - жуткий сушняк в горле. Язык прилипал к нёбу, во рту было горько и сухо, будто он жевал песок. Второе - сильный голод. Живот скрутило так, что он инстинктивно сжался, подтягивая колени к груди. "Герта же не станет устраивать мне голодовку, верно? Она же хочет, чтобы я жил. Пытать живого интереснее, чем труп". "Стой! Не двигайся!" - внутренний голос одёрнул его. Вдруг Герта следит за ним сейчас? Вон там, за стеклом? Или камера в углу? Он замер, даже дышать стал тише. - Давай, поживее, вставай. Герта. Снова. Снова знает, что он проснулся. Стоит за стеклом - руки в карманах халата, на лице ни тени удивления. - У меня еда для тебя! Воскресенье подорвался, как собака с цепи. Забыл про боль, про бинты, про всё. Он подбежал к ней, даже не заметив, как оказался у двери, и сразу принял поднос - руки дрожали, поднос ходуном ходил. - Спасибо, мамочка… - выдохнул он, перед тем как начать потреблять пищу. Слова вылетели сами собой - рефлекс, не благодарность. - Всегда пожалуйста, - Герта развернулась, но перед уходом бросила на него лукавый взгляд. Воскресенье не стал думать. Еда - вот что сейчас важно. На подносе стоял высокий стакан с чем-то густым, бежевым, пахнущим овсянкой и мёдом. Питательный коктейль. И стаканчик воды. "Без разницы, что она могла туда намешать. Снотворное? Плевать. Яд? Убивать сразу не в её стиле". Он сделал большой глоток - и чуть не застонал от удовольствия. Коктейль оказался обалденным на удивление вкусным - сладким, с горьковатым послевкусием миндаля. Потом он выпил воду - залпом, не отрываясь. Он почувствовал себя африканским ребёнком. Герта вернулась через десять минут - ровно тогда, когда он облизывал стакан, выскребая остатки. Забрала поднос, затем выкинула что-то в мусорку у двери - пакет зашуршал, крышка клацнула. "Может, она не станет сегодня меня колотить?" - подумал Воскресенье, и только сейчас вспомнил о бинтах на теле. Грудь ныла глухой, тупой болью, но есть хотелось сильнее. Герта встала около стекла снаружи камеры. Теперь она держала в руках планшет - тонкий, серебристый, с бегущими по экрану строками. Её фиолетовые глаза смотрели сквозь стекло, но не на него - сквозь него, куда-то вдаль. - Знаешь, - сказала она буднично, как о погоде, - твои друзья с экспресса уже ищут тебя. Что? - У Воскресенья внутри всё оборвалось. Он почувствовал, как бледнеет. "Нет, она же не могла сделать с ними что-то плохое? Так же ведь?" - Что ты с ними сделала? - спросил он, и голос предательски дрогнул. - Ничего, - Герта пожала плечами, и это движение было таким обыденным, почти скучающим. - Они далеки от разгадки нашей маленькой тайны. Очень далеки. Топают по ложному следу, как слепые котята. - Она усмехнулась, открыла дверь камеры и вышла в коридор, даже не взглянув на него. Шаги затихли. Воскресенье остался стоять посреди белой комнаты, чувствуя, как внутри нарастает тяжёлый, липкий ком. "Зачем она сказала мне это? Что она задумала? Манипулировать мной через них? Или через меня - ими? А может, они даже не ищут меня, и всё это - выдумка? Просто чтобы я чувствовал себя ещё более беспомощным?" Столько вопросов от такого короткого диалога. Он медленно опустился на койку, обхватил голову руками. Бинты на груди натянулись, напомнив о себе резью. "Хорошо, если ищут. Плохо, если найдут - она их тронет. А может, и не тронет. Может, ей вообще плевать на них. Ей нужен только я". Он поднял голову и посмотрел в пустое стекло. Там отражался он сам - бледный, растрёпанный, с синяком на шее и бинтами вместо груди. - Какая же ты тварь, - прошептал он в пустоту. ... Прошло около двух часов. Воскресенье лежал лицом к стене на своей койке, поджав колени к животу. Бинты на груди сбились, но он не поправлял их. "Время играет на мою пользу, так ведь? Или… наоборот?" Только сейчас он задумался о последствиях. Если его найдут… кем он будет? Жертвой. Снова клеймо. Сначала Пенакония - злодей, тиран, узурпатор. А теперь - жалкий пленник, которого отыскали в подворотне или в лаборатории сумасшедшей гении. Его считают злодеем, а потом злорадно посмеются над ним, если он выйдет. "А вот и наш герой!" - будут усмехаться за спиной. Он беспомощен. Одни сломали его морально, другая добила физически, а потом другие обоссут его мёртвое тело. Почему это всё происходит с ним? Это его судьба? Родиться, чтобы стать посмешищем? Он злобно ударил кулаком по стене. Удар получился глухим, стена даже не дрогнула - мягкая обивка поглотила звук. Он замер на секунду, чувствуя, как костяшки впились в упругую поверхность, а затем зашипел от боли, которая пришла с опозданием - острая, пульсирующая. Он убрал руку и прижал её к груди. И тут он… пустил слезу. Одну. Потом другую. Он осознал, что с ним происходит на самом деле. Не герой, не борец, не мученик. Реально - слабый и беззащитный щенок. Это ли он? Щенок в руках гения, который может сделать с ним всё, что захочет. Всхлипы отдавались болью в груди - бинты намокли от слёз, но он не мог остановиться. Всё рухнуло. Он построил на месте небоскрёба деревенский домик - но и его разрушили. До основания. Оставив только собачью будку. Он не заметил, как к нему подошла Герта сзади. Бесшумно - её мягкие тапочки не издавали ни звука. Он был слишком занят своими мыслями, слишком утонул в собственной жалости. Она коснулась его шеи специальным устройством - маленьким, холодным, похожим на ручку. В ту же секунду тело пронзил разряд. Не больно - хуже. Тело перестало слушаться, мышцы свело судорогой, а между ног ударило горячей, постыдной волной. Он не мог ни пошевелиться, ни закричать. Только глаза - широко распахнутые, полные ужаса. Герта перевернула его грудью вверх - он даже не охнул, бинты мгновенно пропитались кровью, но чувствительность ещё не вернулась. Она запрыгнула на него сверху, придавив своим весом. - Тихо, тихо, - прошептала она, наклоняясь к его уху. - Не дёргайся. Мамочка просто поиграет. ... Он не знал, сколько это длилось. Минуты? Часы? Время снова потеряло смысл. В какой-то момент сознание отключилось, потом вернулось, потом снова уплыло. Он запомнил только её дыхание - спокойное, размеренное, почти скучающее. И свои слёзы, которые текли и текли, не останавливаясь. А потом она слезла, поправила халат и вышла, даже не взглянув на него. ... Он лежал, глядя в потолок, уже около двух часов. Его унизили, а затем утопили, как котёнка. Мысли ворочались медленно, как камни. "Я теперь… что я теперь?" Тело было чужим. Несмотря на то что боль ушла, осталось ощущение грязи - липкой, въевшейся под кожу. Он хотел смыть её, стереть, содрать вместе с кожей. Но не мог даже пошевелиться - только лежать и смотреть в белую пустоту над головой. "Никто не узнает. Никогда. Если я выйду отсюда - я никогда никому не расскажу. Они будут смотреть на меня и думать, что я просто сломленный неудачник. А если узнают - будут жалеть. Жалость хуже презрения". Он вспомнил Март. Её растерянное лицо в коридоре. Если бы он тогда просто сказал правду - ничего бы не изменилось. Она бы не смогла его защитить. Никто не смог бы. Герта сильнее. "Может, я заслужил это? За Пенаконию? За то, что запер сестру "в клетке"? За то, что хотел как лучше, а получилось как всегда?" Он не знал ответа. И уже не хотел знать. Он просто лежал, чувствуя, как по щеке снова скатывается слеза - последняя, потому что больше не осталось. Пустота внутри разрослась, заполнив всё тело. Он стал пустым. Белым, как стены этой камеры. "Меня больше нет, - подумал он отстранённо. - Есть только тело. Кусок мяса для её забав". Где-то за стеклом снова зажёгся свет. Герта вернулась. Но Воскресенье даже не повернул головы. Он просто лежал и смотрел в потолок. - Как наш пациент? - спросила она с порога, и в её голосе звучала улыбка. Он не ответил. - Молчишь? Ну и правильно. Отдыхай. Завтра продолжим. Дверь закрылась. И в тишине белой комнаты осталось только мерное, ровное дыхание того, кто когда-то называл себя Воскресеньем. ... Он не может так больше. Мысль пришла неожиданно - ясная, холодная, без единого сомнения. Она не была криком отчаяния. Она была решением. Тихим. Окончательным. Воскресенье подорвался с кровати. Ремни не держали - он забыл, что теперь свободен. Ноги подкосились, но он удержался, вцепившись в край койки. Грудь обожгло - бинты натянулись, пропитанные кровью и потом. Он начал разматывать бинты. Сначала медленно, потом всё быстрее, срывая их вместе с запёкшимися струпьями. Кожа треснула, кровь потекла свежая, алая, тёплая. Она заливала живот, капала на пол, оставляя на белой плитке чёрные в темноте пятна. Боль была - но где-то далеко, будто не его тело. - Ничего, - прошептал он одними губами. - Быстрее закончу со всем этим. Он сжал бинты в руках. Длинные, прочные, медицинские. Хватит. Он скрутил их в жгут, завязал узлом - один, второй, третий. Пальцы дрожали, кровь делала ткань скользкой, но он справился. Получилась петля. Теперь осталось понять, что с ней делать. Завязать максимально крепко - и надеяться, что хватит давления. Но этого мало. Надо ещё. Надо сделать так, чтобы точно - без вариантов. Он поднёс руки к груди. Там, где бинты только что были, теперь зияли рваные полосы - кожа отслаивалась лоскутами, под ней розовело мясо, кое-где виднелись белёсые прожилки. Он вонзил ногти в край самой глубокой раны и потянул вниз. Медленно. С хрустом. Кровь хлынула сильнее - горячая, липкая, залила пальцы. Он сжал зубы, чтобы не закричать, и продолжил. Ещё одну полосу. Ещё. Ногти скребли по живому, разрывая то, что ещё не зажило. Боль наконец прорвалась - острая, рвущая, она заполнила всё сознание, вытеснив мысли. - Хорошо, - прохрипел он. - Так и надо. Он поднял петлю. Закинул её наверх - туда, где стена встречалась с потолком. Там была едва заметная щель - крепление для камеры или трубы. Он просунул жгут, затянул. "Всё. Теперь надо просто шагнуть". Он уже поднялся на койку, чтобы спрыгнуть вниз, когда ноги снова подкосились. Не от страха. От потери крови. Он пошатнулся, ухватился за край койки, но пальцы скользнули по мокрой простыне. Воскресенье медленно оседал на пол, обдирая спиной стену. Голова кружилась, перед глазами плыли белые круги. Петля так и осталась висеть пустой. "Не получается… даже это не получается…" - мелькнула горькая мысль. Он лежал на полу, в луже собственной крови, и смотрел, как белый потолок медленно темнеет по краям. Сознание уплывало - мягко, почти ласково, как в сон. "Наконец-то… тишина", - подумал он, закрывая глаза. Кровь из груди текла всё медленнее. Сердце билось реже. Где-то далеко, за стеной, раздался звук шагов - но Воскресенье уже не слышал. Он плыл в тёплую, чёрную пустоту, где не было ни боли, ни страха, ни Герты. Только покой. И ничего больше. - Ну ты и растяпа мелкий! Это было последнее, что он услышал, перед тем как отрубиться.