Часть 6. Другая сторона ситуации.

Воскресенье проснулся. Снова. Точнее… сознание немного пробудилось, но открыть глаза стало непосильной задачей. Веки налились свинцом, тело не слушалось, и где-то на периферии сознания пикал монотонный, ровный звук. "Я жив…?" Он подумал об этом без особой радости. Скорее с недоумением. Почему даже это у него не получается? Но сил на внутренние жалобы уже не оставалось - ни к чему они не приведут. Только пустая трата того, чего и так почти нет. Может, сейчас и жив. Но следующая попытка точно станет финальной. В следующий раз она не успеет. Он нашёл в себе силы разлепить веки. Взгляд сфокусировался на потолке - том самом, белом, мягко светящемся. Потом переполз в сторону. Рядом с койкой стоял небольшой прибор на треноге: на экране прыгала зелёная линия пульса, цифры менялись, и всё это сопровождалось тихим, равномерным писком. Кардиомонитор. Значит, она нашла его вовремя. Или не вовремя - с какой стороны посмотреть. Он попытался приподнять голову, но что-то остановило. Не ремни - их не было. Просто тело отказывалось подчиняться. Каждое движение отдавалось тупой пульсацией в груди, где под свежими бинтами что-то ныло и тянуло. Он повернул голову - медленно, с усилием - и только тогда заметил, что слева от него сидит Герта. Она расположилась на простом стуле, который он раньше здесь не видел. Нога на ногу, руки сложены на коленях, взгляд устремлён куда-то за него, за его спину, словно она смотрела сквозь стену в какую-то свою, невидимую точку. Её фиолетовые глаза казались… безразличными. Не злыми, не торжествующими, не даже насмешливыми. Просто пустыми. Она молчала. Ни одного слова. Ни даже простого "очнулся?". Просто сидела и смотрела сквозь него. Воскресенье не знал, сколько прошло времени - минута, две, десять. А потом Герта поднялась, поправила край халата и вышла. Дверь закрылась за ней тихо, почти бесшумно. Ну и пускай уходит. Ему спокойнее. Он откинулся на подушку - вернее, просто перестал удерживать голову - и уставился в потолок. "Теперь надо медленно всё вспомнить". Он начал перебирать в голове, цепляясь за события, как за камни на скользком склоне. "Его похитили… поколотили кнутом до полусмерти… потом он шёл до толчка… потом поел… потом заплакал, как последняя псина… а затем его изнасиловали… а дальше он попытался убить себя. Вроде всё на месте". Он усмехнулся - уголком губ, с легким выдохом. "Всего лишь два дня прошло. А чего я так загоняюсь?" Сарказм не помог. Мысли всё равно лезли, липкие, тяжёлые . "Мне не следует забывать картину происходящего", - подумал он, но тут же обмяк. Сопротивление казалось теперь бессмысленным. Он чувствовал сильнейшую слабость - такую, когда даже дышать приходится с усилием. Изначально вся ситуация была не на его стороне. "Герта имеет огромную власть и связи. Экспресс… скорее просто популярны в народе. Они не смогут ей навредить. У неё тысячи кукол, она везде, а я даже не знаю, где нахожусь. Какой-то край вселенной, частная резиденция - меня никто не найдёт" Он закрыл глаза, и в темноте перед ними закрутились мысли. "Да и зачем выбираться…?" Вопрос повис в тишине, и ответ пришёл не сразу. А когда пришёл - он был страшным. "Герта… она же не дала мне умереть. Значит, я важен ей. Или моё тело, которое жалко терять. Но важен". Он задержал дыхание, чувствуя, как внутри ворочается что-то липкое. "На экспрессе мне, наверное, дали бы умереть. Там бы пожалели, повздыхали, пару дней походили с грустными лицами - и забыли. А она не дала. Она вытащила меня с того света. Она…" - Нет, - прошептал он одними губами, чувствуя, как пересохшее горло царапает каждый звук. Только не это. Он попытался отогнать мысли, но они возвращались, как псы на блевотину свою. "Она важна для меня? Нет. Я нужен ей. Это другое. Это просто… я её игрушка для потех. Игрушка, которую не выбрасывают, пока она доставляет удовольствие". Но голос внутри, который всегда находил самые слабые места, шептал иначе: "А разве не приятно быть кому-то нужным? Даже в таком состоянии? Даже так?" - Заткнись, - прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. "На экспрессе ты был лишним. Собакой на поводке, которую терпели из вежливости. А здесь… здесь ты центр. Её центр. Она ради тебя выстроила целую камеру. Она следит за твоим пульсом. Она…" - Я здесь жертва, - выдохнул Воскресенье, и голос его прозвучал более хрипло, чем он ожидал. - Жертва. И со мной поступают несправедливо. Он стиснул зубы, чувствуя, как в глазах защипало. Но слёз не было. Их уже не осталось. "Не надо оправдывать её. Не надо. Это страх. Только страх. Она сломала меня, а теперь я хочу верить, что в этом есть хоть какой-то смысл". Он лежал, глядя в потолок, и медленно, тяжело дышал. Грудь под бинтами горела, но это было даже хорошо - напоминало, что он ещё жив. Что всё это не сон. "Я должен выбраться. Не потому, что есть куда. А потому, что оставаться здесь - значит согласиться быть игрушкой для потех". Он повторил это про себя несколько раз, как молитву. Но в глубине, где кончаются слова, он знал: это неправда. Он уже согласился той ночью, когда перестал сопротивляться - когда заплакал. ... Он пролежал так ещё пару часов. Прокрастинация стала его основным делом. Что ему ещё делать? Буквально ничего. Можно, конечно, петь там, вспоминать что-то, но он уже не хочет этого делать. Воспоминания приведут лишь к грусти. А грусть, разумеется, нехорошо в такой ситуации. Грусть - это роскошь для тех, у кого есть силы на чувства. У него их не было. Он просто лежал, смотрел в потолок и ждал. Чего - он и сам не знал. Дверь за стеклянной стеной распахнулась. Там снова стояла Герта. Уже одетая в своё привычное тёмно-фиолетовое платье и ведьминскую шляпу. Шляпа была чуть сдвинута набок - то ли небрежность, то ли нарочитый шик. Воскресенье не вздрогнул. Он просто смотрел на неё, не в силах даже повернуть голову. "Что она скажет?" - подумал он равнодушно. Начинать разговор первым он не собирался. Да и нечем было начинать. Она сложила руки на груди и некоторое время молча смотрела на него - на бинты, снова наложенные поверх свежих ран, на бледное лицо, на синяки, оставленные её же пальцами на шее. Ты попытался сделать очень плохое действие, - сказала она наконец. Голос её был ровным, с небольшим приглушением от разделяющего их стекла. - Сильно очень плохое действие. Я нравоучения устраивать не буду, но просто знай. Она сделала паузу, и в этой паузе повисло что-то вонючее. - Если ты убьёшь себя - я убью Март. Воскресенье почувствовал, как где-то в груди, под слоем ватной пустоты, что-то дёрнулось. Слабо, но дёрнулось. - Знаешь, - продолжала Герта, и её губы растянулись в тонкую, деловую улыбку, - она выйдет куда-нибудь на улицу, где её изобьют сильные ребята до смерти. Грязная работа, но кто-то же должен её делать. Хочешь этого? Она смотрела на него, ожидая реакции. Мольбы ли? Воскресенье не вздрогнул. У него не было сил на возмущение. Он просто устало, почти безразлично ответил: - Март ни в чём не виновна. Ты всё затеяла. Вся вина на тебе. Делай что хочешь. Он откровенно дерзил. Сил на контроль не было, да и смысла. Что она сделает? Прибьёт? Так он уже пытался это сделать сам. Ещё раз выпорет? Плевать. Изнасиловать уже износиловала. Чего бояться, когда хуже уже некуда? На самообладание Герты это повлияло. Улыбка сползла с её лица. Глаза сузились, и в них вспыхнуло что-то обиженное. Она быстро вошла в камеру - два шага, и она уже нависала над ним. Её пальцы вцепились в его шею, сдавили горло. - Будешь ещё мне так дерзить… я… - Что ты… сделаешь? - просипел Воскресенье, и в голосе его прозвучала усмешка. Горло сдавило сильнее, но он даже не попытался вырваться. - Убьёшь? Так я… уже пытался. Она сжала пальцы ещё сильнее - мир перед глазами начал темнеть. А потом резко отпустила. Воскресенье закашлялся, хватая ртом воздух, но на губах у него всё ещё теплилась эта дурацкая, надломленная ухмылка. Герта не выдержала. Она набросилась на него - и он не сразу понял, что происходит. Её губы впились в его губы, в щёки, в шею, в то место, где только что были её пальцы. Жёстко, жадно, почти больно. Она покрывала его поцелуями, и в каждом из них была какая-то странная, извращенная нежность. - Знаешь, - мямлила она сквозь чмоканье, - я ещё никогда так не беспокоилась за кого-либо. Никогда, слышишь? Воскресенье замер. Это… это было неожиданно. Не поцелуи - он уже привык, что она может сделать с его телом что угодно. А вот эти слова. Беспокоилась. Сказано так, будто она сама в них верит. Она оставляла десятки засосов на его лице, на шее, спускаясь к ключицам. Губы её были горячими, влажными, и каждое прикосновение отдавалось в разбитой груди тупой, пульсирующей болью. Воскресенье простонал - то ли от боли, то ли от отвращения, то ли от этого дурацкого, нелепого удивления. "Она делает это искренне? Или у неё просто хорошо получается делать это неискренне?" Он не мог понять. Её пальцы запутались в его волосах, губы снова нашли его рот, и в этом движении было что-то почти отчаянное. - Я поняла… - выдохнула она ему в губы, отстраняясь ровно настолько, чтобы смотреть в глаза. - Я была жестока к тебе. Воскресенье молчал, пытаясь отдышаться. Она гладила его по щеке, и это прикосновение было почти нежным. - Тебя не надо было ломать в долгую, - добавила она, и в голосе её прозвучало что-то похожее на удовлетворение. - Ты и так был сломанным. Я просто… переоценила твои моральные силы. Она улыбнулась. Не той холодной и мерзкой, а какой-то другой - почти ласковой. И в этой ласке было что-то более напрягающее, чем любой кнут. - Ты мой, - прошептала она, прижимаясь лбом к его лбу. - Весь. С головы до пят. И никуда ты от меня не денешься. Даже в смерть. Воскресенье смотрел в её фиолетовые глаза - такие близкие, что они заполняли всё поле зрения. В них не было ни капли раскаяния. Только уверенность и больное обожание. "Она правда так думает, - понял он вдруг. - Она правда верит, что заботится обо мне. Что спасает". Он хотел сказать что-то язвительное, оттолкнуть её, плюнуть в лицо. Но слюны не было. Тело превратилось в тряпку, голова кружилась от потери крови и этого навязчивого запаха её духов. Герта поцеловала его в лоб - легко, по-матерински - и встала. - Отдыхай, - сказала она, поправляя шляпу. - Завтра поговорим. Она вышла из камеры, не оглядываясь. Свет за стеклом приглушился - она переключила на ночной режим. Воскресенье остался один. Губы горели, шея ныла от засосов, грудь пульсировала болью под свежими бинтами. Он смотрел в потолок и чувствовал, как что-то внутри него - то последнее, что ещё называло себя им - медленно, неохотно складывает лапки. "Она сказала, что убьёт Март, если я суициднусь". Он закрыл глаза. Он почувствовал ощущение напряжение от того, что произойдет в будущем. "Она сказала, что беспокоится. По-своему… но беспокоится" Воскресенье прикусил губу, чувствуя вкус крови - её поцелуев, её заботы, её любви. И не понял, от чего ему стало тошнее: от того, что она с ним сделала, или от того, что он начал искать в этом смысл. ... Ничего не нашлось. Вельт сидел перед экранами уже больше часа, и за это время его раздражение успело смениться тревогой, тревога - холодным беспокойством. Жемчуг перебирала кадр за кадром, замедляла, ускоряла, переключала углы обзора. Ничего. По записям Воскресенье просто испарился. Он вышел из экспресса в 9:07 утра - Вельт видел это своими глазами. Вот его фигура спускается по тротуару, вот он проходит через площадь перед станцией, вот сворачивает в переулок между двух высоток. А дальше - пустота. Следующая камера должна была засечь его через триста метров, но на записи был только пустой тротуар, безликие прохожие, чья-то собака на поводке. Никакого Воскресенья. - Ещё раз, - сказал Вельт, не отрывая взгляда от экрана. Жемчуг вздохнула, но промотала назад. Вот он входит в переулок. Вот выходит из него - нет, не выходит. Ни с одной стороны. Трёхсотметровый отрезок улицы, камеры на каждом углу, и ни одна не зафиксировала, как он оттуда выбрался. - Может, он зашёл в здание? - предположила Жемчуг. - Проверь. Она открыла доступ к камерам внутри ближайших строений. Торговый центр - нет. Жилой дом - нет. Офисное здание - нет. Ни один турникет, ни одна дверь не регистрировали его пропуск. - Господин Вельт, - Жемчуг откинулась на спинку кресла, давая понять, что её терпение не бесконечно, - возможно, ваш знакомый просто не хочет, чтобы его нашли. Такое бывает. - Он бы не пропал без предупреждения, - отрезал Вельт. - И не стал бы скрываться от камер. Жемчуг пожала плечами. Ей было всё больше всё равно. Что там у них в экспрессе за разборки - её всё меньше и меньше касалось. - Могу предложить программу распознавания лиц, - сказала она равнодушно. - Но это займёт время. И будет стоить деньжат. - Запускай. Она запустила. На экране побежали строчки, алгоритмы перебирали лица прохожих, сверяли с ориентировкой, отбраковывали. Через десять минут программа выдала результат: совпадений не найдено. Воскресенье словно растворился в воздухе. Вельт ещё минуту сидел, вглядываясь в застывшие кадры пустых улиц, будто надеялся, что изображение оживёт и выдаст ему ответ. Потом медленно поднялся. - Если что-то появится… - начал он. - Я свяжусь, - перебила Жемчуг, и в её голосе слышалось облегчение. - Всего хорошего, господин Вельт. Она не провожала его. Вельт прошёлся по ковру, спустился на лифте, прошёл мимо вышибал, которые даже не взглянули на него. Ночная Двумерния встретила его всё той же слащавой, приторной красотой, но теперь она казалась ему почти враждебной. Он шёл обратно к экспрессу, прокручивая в голове каждую деталь. "Исчез в переулке. Никаких записей. Ничего". В голову лезли нехорошие мысли. Воры? Маловероятно - на нём не было ничего ценного. Конфликт с местными? Воскресенье не из тех, кто лезет в драки. Похищение? Но кто и зачем? - Вельт ускорил шаг. На экспрессе было тихо и темно. Пом-Пом, должно быть, спала в своей каютке. Март закрылась в комнате - дверь её была заперта, из-за неё не доносилось ни звука. Вельт прошёл по коридору и остановился перед дверью Воскресенья. Он толкнул её - не заперто. Комната была пуста. Кровать застелена, на столе ничего личного, только пара книг по философии, которые Воскресенье читал в дороге. Вельт заглянул в шкаф - вещи на месте. Значит, не собирался уходить надолго. Не брал с собой ничего, даже куртку - на улице было прохладно. Он сел на край койки и провёл рукой по лицу. Усталость навалилась внезапно, тяжёлая, липкая. В голове не укладывалось, как человек может просто исчезнуть средь бела дня, на оживлённой улице, под десятками камер. "Куда ты делся, Воскресенье? Что могло случиться с тобой, растяпой?" Ответа не было. Вельт поднялся, вышел из комнаты, притворив дверь. Прошёл в свою каюту, не зажигая света. Скинул пиджак, опустился на кровать и долго смотрел в потолок, пока глаза не начали слипаться сами собой. "Завтра, - подумал он уже сквозь сон. - Завтра разберусь. Пойду по другим камерам. Найду свидетелей. Не мог же он…" Мысль оборвалась. Вельт уснул. На часах было три ночи. ... На следующее утро Вельт лениво начал вставать, но как вспомнил о Воскресенье - сразу подорвался. Время играет не на его пользу. Чем больше он тянет ситуацию, тем выше шанс того, что она превратится в трагедию. На часах было 10 утра. Он поспал лишь семь часов… ладно, потом отоспится. Он зашёл в бар экспресса. Там уже все члены экспресса стояли, задумавшись: Пом-Пом, Химеко, Март, Дань Хэн и Стелла. - Вельт, ну что там, нашёл что? - сразу накинулась с расспросами на него Март. - Нет… он шёл, а потом просто испарился. Исчез без следов. Камеры не дали нормальных зацепок, - Вельт пытался чётко выговаривать буквы, но сонный язык всё равно замямлил. Благо, все всё поняли. - А мне кажется, что он просто ушёл от нас, - засомневался Дань Хэн. - Он бы забрал вещи. Да и здесь никто никого не держит, чтобы сбегать так, - ответил Вельт. - А мне кажется… это Семья что-то с ним сделала, учитывая провал на Пенаконии, - высказала своё предположение Стелла. - Химеко, до этого молчавшая, кивнула: - У них могли остаться к нему счёты. Воскресенье опозорил их перед всей вселенной. Такое не прощают. - Но мы же договаривались, - возразила Март. - Всё уладили. Он с нами, а не с ними. - Семья не похожа на тех, кто прощает ради мирного договора, - тихо сказала Химеко. - Если они его нашли… он уже не на этой планете. В баре повисла тишина. - Или не Семья, - добавил Вельт, потирая переносицу. - В Двумернии много тех, кто захочет заработать на бывшем лидере Пенаконии. Продать, выкупить, обменять. Он слишком известная фигура, чтобы просто исчезнуть и никого не заинтересовать. - Или слишком удобная, - заметил Дань Хэн. - Не враг более, но и не друг. Никто не будет его искать с большим шумом, кроме нас. Март дёрнулась, будто её ударили. - То есть ты хочешь сказать, что всем плевать? Что мы одни? - Я хочу сказать, что мы должны действовать быстро и тихо. Без лишней огласки. Если кто-то поймёт, что мы запаниковали и подняли шум - цена на него вырастет. Или его просто прикончат, чтобы не возиться. - Стелла, которая всё это время крутила в руках какой-то чип, вдруг подняла голову: - А может, не надо гадать? У нас есть доступ к местной сети. Я могу проверить, были ли за последние сутки крупные сделки с участием… живого товара. Или запросы от известных коллекционеров. Все уставились на неё. От невинного инфантила они не ожидали такого. - Что? - она пожала плечами. - Я по мусоркам лазила, но не только же мусор смотреть умею. - Делай, - кивнула Химеко. - Дань Хэн, проверь вокзалы и космопорты. Если его вывезли с планеты, должен остаться след. Март, обойди места, где он мог бы оказаться случайно - парки, кафе, магазины. Спроси, может, кто-то его видел. Я займусь официальными каналами - вдруг в местную полицию кто-то заявлял о пропаже или находили… тело. - Тело, - Март побледнела. - Ты думаешь… - Я думаю, что мы должны рассмотреть все варианты, - жёстко перебила Химеко. - И чем быстрее - тем лучше. Вельт, ты точно ничего дельного от Жемчуг не получил? - Да, думаю. - Тогда иди к другим информаторам. Плати, угрожай, делай что хочешь, но найди хоть какую-то зацепку. - А я? - подала голос Пом-Пом. Химеко взглянула на проводницу: - Ты следи, чтобы экспресс был готов к старту в любую секунду. Если узнаем, где он - взлетаем сразу. - Пом-Пом кивнула. - Всё становится лишь ещё запутаннее, - сказал Вельт, потирая виски. - Тем более нельзя тянуть, - ответила Химеко. - Если Воскресенье ещё жив - мы его найдём. Если нет… мы хотя бы узнаем, кто это сделал. Март сжала кулаки и первой вышла из бара, не проронив ни слова. За ней потянулись остальные. Игры Фантаны отходили на второй план. Вельт остался на месте, глядя в окно на утреннюю Двумернию - яркую и шумную. Где-то в этом городе, или уже за его пределами, находился человек, который является полу-тайным членом их команды. И с каждой минутой шансов найти его живым становилось всё меньше. ... Воскресенье очнулся от своего сна. Да, его жизнь состояла в этом. Просыпаться - получать за это наказание - засыпать, и так по кругу. Ужасная скука с психологическим давлением. Но он уже успел привыкнуть. Одна из его сильных сторон - быстро привыкать к новым условиям. Но эта сторона имела слабую часть: чтобы приспособиться, ему надо было сломаться. Потерять смысл держаться за прошлое и взяться за настоящее и будущее. Возможно, это уже случилось. Или только начинало случаться. Веки отлиплись. Но он уже не в белой комнате. - Погоди… что? Он находится в самой что ни на есть обыкновенной комнате. Лежит на обычной кровати. Здесь есть мебель. Даже книги. Воскресенье медленно приподнялся на локтях, чувствуя, как грудь отозвалась глухой, но уже привычной болью. Бинты сменили - чистые, белые, наложенные с аккуратностью хирурга. Он огляделся. Комната была небольшой, но уютной. Стены - тёплого, приглушённо-серого цвета, без той стерильной белизны, которая сводила с ума. На окне висели плотные шторы цвета лаванды - они были задёрнуты, но по краям пробивался мягкий, рассеянный свет. Не настоящий, конечно. Искусственный. Но очень похожий на дневной. Мебель выглядела дорогой, но не цыганской. Старый добротный дуб, никаких дешёвых понтов, никаких излишеств. Письменный стол у стены, на нём - настольная лампа с тёплым абажуром, пара ручек, чистый блокнот. Словно ждали, что он захочет писать. У противоположной стены - книжный шкаф. Не огромный, но полный. Корешки аккуратно выстроены, без пыли. Воскресенье прищурился, пытаясь разобрать названия. Философия. Поэзия. Несколько томов по истории Пенаконии - его родины. И пара романов, которые он когда-то упоминал в интервью, ещё до всего этого кошмара. Она знала. На тумбочке рядом с кроватью стояла тарелка. Пицца. Маргарита. Ещё тёплая, сыр ещё тянулся, когда он чуть приподнял край. Идеальный круг, аккуратно нарезанная, с листиком базилика в центре. Как в том сне. Рядом - стакан с водой, графин с соком, маленькая вазочка с фруктами. И записка, сложенная треугольником. Воскресенье взял её дрожащими пальцами. Почерк был аккуратным, каллиграфическим - каждая буква выверена. "Завтракай и отдохни. Я вернусь вечером. Не скучай." Он перечитал три раза. Внутри всё сжалось - то ли от страха, то ли от чего-то другого, чему он не хотел давать имя. Комната была ловушкой. Идеальной. В ней не было ремней, камер наблюдения он пока не нашёл - но они точно были. Не было мягких стен и полного отсутствия предметов. Здесь было всё, что могло создать иллюзию нормальной жизни. Иллюзию заботы. Он опустил записку и медленно огляделся ещё раз. На кресле у окна лежал плед - мягкий, явно дорогой. На полу - тапочки. Его размер. В углу - небольшой торшер, чтобы читать по вечерам. Всё подобрано с пугающей точностью. Всё кричало о том, что его ждали. Изучали. Готовили эту клетку долго, тщательно, с любовью. "Клетка, - подумал он, - но какая красивая" Он взял кусок пиццы. Сыр тянулся, как в том сне. Вкус был тот же - идеальный. Он жевал медленно, чувствуя, как организм благодарно принимает пищу, и думал о том, что Герта не просто гений. Она гений психологии. Белая комната сломала его до основания. А теперь она строила на этом фундаменте что-то новое. Своё. "Сначала ты неодушевленное. Потом ты игрушка для потех. А теперь… теперь ты домашнее животное. С теплой клеткой, вкусной едой и ласковым голосом хозяина". Он доел пиццу, вытер руки о салфетку - она тоже лежала на тумбочке, предусмотрительная, - и откинулся на подушки. Они пахли лавандой. Не лекарством, не стерильностью. Домашним уютом. Воскресенье закрыл глаза. Воскресенье откинулся на подушки, чувствуя, как тепло разливается по телу. Сытое чрево, мягкая кровать, книги, лампа - всё это создавало иллюзию нормальной жизни домашнего. "Если так подумать… то я смогу так пожить какое-то время. В нормальном состоянии. Ну, относительно нормальном". Он оглядел комнату ещё раз, уже без прежней паники. Да, надругается вечером. Придёт, сядет рядом, будет целовать, говорить свои мутные, липкие нежности. А потом уйдёт. Оставит здесь. "А ещё питание улучшилось, если это не единоразовая акция - мысль пришла неожиданно, и он даже не сразу понял, откуда она взялась. - Можно есть нормально. Восстанавливать силы. Тренироваться". Он сжал кулак, чувствуя, как мышцы напряглись под бинтами. Слабость ещё была, но не та, ватная, бессильная. Организм требовал движения. "Тренироваться, - повторил он про себя. - Качаться. Становиться сильнее. А потом… потом ей зубы выбить". Воскресенье поверил в свои силы. "Что, она же гений, да? Гений, который думает, что сломал меня. Что я теперь буду послушным домашним клерком, который лижет её как последняя псина, потому что она насыпала корм в красивую миску. Пусть думает". Воскресенье перевёл взгляд на книжный шкаф. Философия. Поэзия. История. Можно читать. Можно не тупить, не сходить с ума от этой белой пустоты. "А знаешь, - мысленно обратился он к кому-то, кто, возможно, смотрел на него через камеру, - у тебя неплохой вкус. Пицца - та самая. Книги - те, что я любил. Даже плед… я бы сам такой выбрал. Если бы мне дали выбор". Он усмехнулся - по актерскому, чтобы возвысить свою самооценку. "Только вот незадача: я не псина. И кость, брошенную с барского плеча, не лижу. Хотя может пока лижу…" Он поднялся с кровати, пошатываясь, но устоял. Прошёлся по комнате - четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Остановился у окна. Шторы были задёрнуты, но он не стал их открывать. Не хотел видеть то, что за ними - скорее всего, очередную стену или искусственный пейзаж. "Март… - вдруг подумал он, и внутри что-то кольнуло. - Она, наверное, переживает. Или нет. Ей-то какое дело? Я же ей ответил "никуда", грубо. Вот теперь пусть и не знает, куда я делся. Может, ей даже легче. Одним грубияном меньше". Он вернулся к кровати, сел на край, опёрся локтями о колени. "Стелла - та вообще. "Гордый, важный, а по сути позолоченная куча экскрементов". Ей плевать. Ей всегда было плевать на всех, кроме своих мусорных баков и Светы с Киреной. Дань Хэн - отстранённый, правильный, идеальный. Ему на меня наплевать трижды. Он даже не заметил, что я ушёл. Или заметил, но не подал виду. Потому что ему по одному месту". Ногти впились в ладони. "Вельт… Вельт, наверное, ищет. Может быть. Из чувства долга. Он же хороший, правильный. Не бросит. Но тоже - из вежливости. Из чувства ответственности. Потому что я "член экипажа", "бедный сломленный мальчик", которого надо спасать". Он поднял голову и уставился в потолок, где, скорее всего, пряталась камера. Как ребенок, который поворачивает свой взгляд на случайное здание, чтобы напугать и шокировать выдуманного снайпера. "Ты там, да? Смотришь? Улыбаешься?" Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от прежнего, безумного Воскресенья. "Ничего ты не знаешь". Он лёг обратно, положил руки за голову, глядя в потолок. "А Март… Март пусть катится со своей наигранной добротой. Если бы она действительно хотела помочь, она бы пошла за мной. Увязалась бы, как обычно, со своим фотоаппаратом, достала бы вопросами, не отстала. А она осталась стоять в коридоре. Испугалась? Обиделась? Значит, не так уж я ей и нужен". Он закрыл глаза, чувствуя, как злость постепенно оседает, превращаясь во что-то тяжёлое, холодное, прочное. "Я выберусь, - сказал он себе. - Ради себя. Чтобы доказать, что они ещё те клоуны. Я не игрушка. Не сосунок. Я выберусь и… натяну их всех". Он открыл глаза и повернул голову к окну. Шторы колыхнулись от мало заметного сквозняка - система вентиляции, не больше. Это улучшило иллюзию обычной комнаты. Он снова встал с кровати. Поблажка от Герты ему понравилась. Он знал, что за это придётся расплатиться "натурой", но, может, этого будет стоить? В конце концов, всё в этом мире имеет цену. Просто раньше он думал, что его цена выше. "Она дала мне комнату, книги, нормальную еду, потому что хочет, чтобы я сам к ней потянулся. Чтобы я выбрал эту клетку взамен обычной жизни". Он погладил корешки книг на полке, провёл пальцем по твёрдому переплёту философского трактата. "Если я продолжу сближаться с ней, если буду играть по её правилам - может, я смогу даже чему-то научиться. Она же гений. Не просто так, а признанный. Такие, как она, не разбрасываются знаниями. Но для своего… домашнего животного могут сделать исключение". Он взял первую попавшуюся книгу, открыл наугад. Сложные формулы, схемы, что-то про многомерные пространства. Обычно он бы пролистал такое, не задерживаясь. Но сейчас… "А что, если я смогу извлечь из этого выгоду? Она будет меня учить, а я - впитывать. Знания - это сила". Он закрыл книгу, посмотрел на обложку, запомнил название. "Конечно, она не идиотка. Она будет дозировать информацию, как и всё остальное. Сначала маленькие порции, как лакомство. Потом - больше. Если буду хорошо себя вести". -Он отложил книгу и отошёл к окну. Шторы всё так же были задёрнуты, но теперь он почти чувствовал, что за ними - не стена. Может, настоящий вид. Может, даже звёзды. "Хотелось бы верить, что я получу с этого выгоду. Что не просто выживу, а выйду отсюда умнее, сильнее, более подготовленным. Что смогу использовать её же оружие против неё, а затем и против моих старых обидчиков". Он коснулся шторы. "Или… или я просто оправдываю свою слабость". Рука упала. "Нет. Это стратегия", - оправдал себя Воскресенье. Он вернулся к кровати, лёг, закинув руки за голову. В голове уже выстраивался план. ... -Воскресенье полежал минут тридцать, представляя себе реализацию своего плана. Книги, знания, сила - всё это складывалось в голове в стройную схему. Он зарядился мотивацией. Впервые за последние дни он чувствовал не просто желание выжить, а желание стать сильнее. -Он встал с кровати. Скинул плед, который так заботливо положили на кресло. Посмотрел на пол. Гладкий, тёплый, без единой пылинки. Идеальный для того, чтобы начать. - Погнали, - прошептал он себе под нос и опустился на четвереньки. -Он решил отжиматься. Первая попытка - он медленно опускается, руки дрожат, грудь натягивается... и он падает. Лицом в пол, как мешок с мясом. Забинтованное место на груди заныло так, что перед глазами побелело. - А-а-а, чтоб тебя... - прошипел он, перекатываясь на спину. Жжение разливалось по грудной клетке, будто Герта снова стояла над ним с кнутом. Бинты - чёрт, бинты! Он успел забыть о них. Забыть, что его тело - не тело бойца, а кусок пережёванного мяса, который еле заштопали. - Идиот, - сказал он вслух, глядя в потолок. - Идиот долбаный. С героями захотел поиграть? Герои вон там, на экспрессе, чаи гоняют. А ты... ты лежи и помалкивай, пока мамочка не пришла. Он полежал ещё минуту, чувствуя, как боль потихоньку отступает, превращаясь в тупое, нудное нытьё. - Ладно, - он сел, осторожно, чтобы не тревожить грудь. - Если не за спорт, то за ум надо взяться. Мозги, в отличие от рёбер, мне пока никто не ломал. Он подошёл к книжной полке, провёл пальцем по корешкам. Философия. Старый, толстый том в кожаном переплёте. "Этика и добродетель". Он усмехнулся. - О, это прямо по моей теме. Считается ли действия Герты добродетелью? Он открыл книгу. Текст шёл туго. Мозги успели атрофироваться за эти дни - или за эти годы, он уже не мог понять. Он читал слова, видел знакомые термины, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Будто он впервые в жизни взял книгу по философии. - Да что ж такое... - прошептал он, перечитывая абзац в третий раз. - Куда делся мой мозг? Потеря девственности на него так повлияла? Он чувствовал идиотскую злость на самого себя. Раньше он мог часами спорить о природе счастья, о долге, о свободе воли. А теперь не мог осилить вступительную главу. - Читай, кретин, - приказал он себе. Он мучился полчаса. Полчаса тупого, злого, почти физического усилия, когда каждое предложение приходилось выдавливать из себя, как кровь из груди когда-то. А потом - щёлкнуло. Слова вдруг обрели смысл, строчки поплыли плавно, и он поймал себя на том, что уже не читает, а думает. Въедается в текст, спорит с автором, переворачивает страницу за страницей. - Ну наконец-то, - выдохнул он. - Хоть что-то понимаю. Он здесь не так долго. Два дня? Три? Он сбился со счёта. Но чувствовал себя так, будто не читал десять лет. Будто всё это время лежал в гробу с закрытыми глазами, а теперь его выкопали и сказали: "Живи, псина". Почитав около двух часов, он измотал себя. Не физически - морально. Голова гудела, перед глазами плыли строчки, и философские истины начали путаться с его собственными мыслями. - Хватит на сегодня, - сказал он, закрывая книгу. Он снова лёг на кровать. Плед натянул до подбородка, как ребёнок, который боится монстров из шкафа. Монстры были не в шкафу. Они были снаружи для него. И звали их по-разному. Он закрыл глаза, и слова из книги снова поплыли перед внутренним взором - отрывки, цитаты, споры. Голова переваривала информацию, как желудок, который отвык от нормальной еды. Тошнило. Но это была хорошая тошнота. - Завтра ещё почитаю, - пробормотал он, проваливаясь в сон. Он уснул быстро, и в этот раз ему ничего не снилось. Ни сада, ни Зарянки, ни пиццы, ни Герты. Только чёрный экран. -И не удивительно. Он проснулся от жёсткого шлепка по своему заду. - Ватафа? Он попытался сказать что-то, но во рту у него был кляп. Плотный, тугой, он вдавливал язык в нёбо, не давая вымолвить ни слова. Руки были стянуты за спиной, ноги - тоже. Он лежал на боку на своей новой, уютной кровати, и каждую секунду этого пробуждения сопровождал новый удар. Герта жестко порола его ремнём. Не кнутом - ремнём. Обычным, кожаным, который, наверное, висел в шкафу этой "нормальной" комнаты. Каждый удар приходился по ягодицам, по пояснице, по бёдрам. Боль была острой, жгучей, но не той, рвущей, что от кнута. Эта была... бытовая. Унизительная. - Думаешь, я не слышала того, что ты говорил? - Герта тяжело дышала, но не останавливалась. Ремень свистел в воздухе и хлестал по коже. - Про твой план, да? Не знаю? Думаешь, я не вижу, что ты там задумал? Он дёрнулся, пытаясь вывернуться, но она навалилась сверху, придавив его своим весом. - Сейчас ты у меня получишь! - выкрикнула она, и в голосе её звучала не просто злость, а какая-то детская и обидчивая ярость. Боль была унизительной. Он чувствовал, как с каждым ударом его новая, только что выстроенная картина мира рушится. "Вот тебе и стал смелее. Вот тебе и план. Вот тебе и знания, и сила, и всё, что ты себе надумал". И он начал ржать. Сначала тихо, сквозь кляп - мычание, похожее на смех. Потом громче. Нормальные люди в такой ситуации плачут. Кричат. Молят о пощаде. А он ржал. Защитная реакция. Полный бред. Голова шла кругом, и единственное, что могло вырваться наружу - этот идиотский, нервный, срывающийся смех. Герта прекратила его бить. Ремень повис в её руке. Она нависла над ним, тяжело дыша, а потом резко дёрнула его за волосы, откидывая голову назад, заставляя смотреть в глаза. Её фиолетовые зрачки дрожали. - Тебе смешно, да? - прошипела она. - Смешно?! От смеха след простыл. Он смотрел в её лицо - раскрасневшееся, с влажными губами, с капельками пота на висках. Красивое лицо. И это безумие было направлено целиком на него. - Нет... - выдавил он сквозь кляп. Она выдернула кляп изо рта, и он закашлялся, жадно глотая воздух. - Я тебе дала комнату! - закричала она, отпуская его волосы и отступая на шаг. - Я тебя пожалела! Поняла, что была жестока, решила дать тебе передышку! И вот твоя благодарность?! Ты там планы строил?! Она заметалась по комнате, как зверь в клетке. Схватила со стола книгу - ту самую, по философии - и швырнула в стену. Та глухо ударилась и упала на пол, раскрывшись на середине. - Ты думаешь, я не знаю, что ты там выдумал? "Наберусь сил, изучу, потом зубы выбью"? - голос её стал визгливым, детским, как у айпад кидов, когда у них отбирают планшет. - Книжки читать вздумал! Мозги тренировать! Чтобы против меня использовать?! Воскресенье молчал. Язык прилип к нёбу, в горле пересохло. Она подошла к ним вплотную, наклонилась, упёрлась руками в кровать по обе стороны от его головы. - Ты хоть понимаешь, что я для тебя делаю? - спросила она, и голос её вдруг стал тихим, почти ласковым. - Я даю тебе всё. Комнату. Еду. Книги. Себя. А ты... ты хочешь меня уничтожить. Как они все. - Ты меня пытала, - прохрипел он. - Ты меня... ты делала со мной... - Я тебя лепила! - перебила она, и глаза её загорелись тем самым безумным огнём. - Ты был сломанным, пустым, никому не нужным! Кто тебя на экспрессе ждал? Март? Она наверняка тебя боится. Вельт? Он тебя жалеет. А я... я тебя делаю любимым. В каком бы ты состоянии ни был. - Своей псиной, - поправил он, и в голосе его прозвучала снова дерзость. - А какая разница? - она улыбнулась, и улыбка была искренней, почти нежной. - Псина, которой дорожат, живёт лучше, чем человек, которого никто не хочет. Ты хотел, чтобы все были счастливы в клетке. Я просто... применяю твой же метод. Он закрыл глаза. Так себе аргумент. Он всегда прав априори. - Открой глаза, - приказала она. Он открыл. - Я не хочу тебя бить, - сказала она, и в голосе её вдруг появилась усталость. - Я не хочу тебя наказывать. Я хочу, чтобы ты был рядом. По своей воле. Но ты... ты всё время пытаешься убежать. В смерть, в книги, в свои планы. А я здесь. Я рядом. Почему тебе этого мало? - Потому что ты меня не любишь, - сказал он тихо. - Ты меня насилуешь, как куклу для самоудовлетворения. - Она замерла. Посмотрела на него так, будто он сказал что-то невероятно глупое. - А какая разница? - повторила она. - Чувства - это химия. Я создам тебе химию. Я сделаю так, что ты будешь счастлив рядом со мной. Я могу. Я гений . Она провела пальцем по его щеке, стирая слезу, которую он даже не заметил. - Ты будешь моим, - прошептала она. - Не потому что я тебя буду принуждать. А потому что ты сам поймёшь - лучше меня у тебя никого нет. И не будет. Она выпрямилась, поправила платье, которое сбилось во время исполнения наказания. - Сейчас я тебя развяжу, - сказала она буднично. - Принесу мазь от синяков. Будем лечить. И больше никаких влажных мечтаний, хорошо? Она наклонилась и поцеловала его в лоб. - А если я скажу "нет"? - спросил он, глядя в потолок. Она усмехнулась, уже отходя к двери. - Не скажешь. Дверь закрылась. Воскресенье остался лежать связанным, чувствуя, как горят ягодицы и бёдра, как ноет затылок там, где она хватала его за волосы. "Так вооот в чем дело!" ... "Придурошный", - думала она, забирая мази с медпункта. Пальцы её двигались быстро, привычно, но мысли были заняты другим. - "Вот же придурошный. Я ему комнату, я ему книги, я ему свободу почти дала. А он планы строит. Против меня. Своей же типо гениальностью решил меня переиграть". Она взяла тюбик с заживляющей мазью, покрутила в руках, поставила обратно. Взяла другой. Нет, этот лучше. С охлаждающим эффектом. Чтобы не ныло. Чтобы помнил, но не слишком. "Может, больше времени с ним надо проводить? - подумала она, закрывая аптечку. - Он тут и так недолго. Всего пара дней, а я уже жду, что он будет послушным пёсиком. Пёсики не за два дня дрессируются. За два года. А он... он сложнее пёсика. Он же почти бывший недо-бог". Она вышла из медпункта и пошла по коридору. Шаги её были тихими, но уверенными. Надо дать ему адаптироваться. Не ломать - он уже сломан. Теперь надо строить. Чистый холст готов к покраске. "К сексу пока не склоняем, - решила она. - Хотя... так хочется его хорошенько…" Она остановилась посреди коридора, прикрыла глаза. В голове вспыхнули картинки - его лицо, его губы, его шея, где ещё видны следы от её пальцев. Как он стонет. Как сжимается, когда она к нему прикасается. Как пытается не показывать, что ему страшно. Или что ему нравится. - Герта! - сказала она себе вслух, ударив ладонью по стене. - Ну вот опять! Под своими эмоциями ему душу вылила! Она заходила по коридору туда-обратно, как зверь в клетке. "Я не хочу тебя бить, я хочу, чтобы ты был рядом" - это кому я это сказала? Себе? Ему? Он же теперь поверит, что заслуживает что-то! Он же гордый, да похлеще тебя! Он возомнит, что я без него не могу, и начнёт торговаться. Сначала книжки, потом свобода, потом... а потом он меня кинет. Как только представится шанс. Она остановилась, упёрлась лбом в холодную стену. "Он больше сломанный, чем гордый, - сказала она себе спокойнее. - Защитная реакция на общество. Его унизили на Пенаконии, выставили злодеем, сломали его идеалы. Себя винить неприятно - легче ненавидеть всех вокруг". Она подняла голову, посмотрела в своё отражение в зеркальной панели. Бледная, растрёпанная, глаза горят. Красивая - себя польстить ей можно. "Но ты права, - усмехнулась она своему отражению. - Надо поиздеваться над ним. Для пользы дела. Чтобы помнил, кто здесь главный. Чтобы не расслаблялся. Чтобы знал: комната, книги, еда - это не его право. Это моя милость. И завтра же я её отниму. Или нет. Или... дам ещё что-то. Чтобы он запутался. Чтобы не знал, чего ждать. Чтобы искал ответы в моих глазах, а не в своих дурацких книжках". Она подняла аптечку и пошла дальше. "В три часа ночи, - подумала она, и улыбка её стала шире. - Разбужу его. Скажу, что соскучилась. Посмотрю, как он будет реагировать. Испугается? Обрадуется? Сделает вид, что спит? А я посижу рядом, поглажу по голове, скажу что-нибудь ласковое. А потом... потом уйду. И он будет лежать и гадать - вернусь я или нет. Заснёт или будет ждать. И так каждую ночь. Пока не поймёт: моя воля - единственное, что имеет значение. Всё остальное - иллюзия. Как его Пенакония. Как его свобода". Она остановилась перед дверью его комнаты. Прислушалась. Тишина. Не спит, наверное. Ждёт. - Прекрасно, - прошептала она. - Ненависть - это тоже связь. Без неё скучно. Она толкнула дверь. - Я вернулась, - сказала она буднично, входя. - Не скучал? Воскресенье лежал на боку, связанный, с красными полосами на бёдрах. Глаза открыты, смотрит в стену. - Молчишь? - она подошла, села на край кровати, достала мазь. - Ничего. Сейчас помажем, заживёт. Я не хотела тебя бить, ты же знаешь. Ты сам меня довёл. Она выдавила мазь на пальцы и начала аккуратно втирать в покрасневшую кожу. Он дёрнулся, но она придержала его рукой. - Терпи. Это лекарство. Я же о тебе забочусь. Она работала молча, сосредоточенно. Пальцы её были прохладными, мазь - обжигающе-холодной. Контраст заставлял его вздрагивать. - Знаешь, - сказала она, не поднимая глаз, - я думала над твоими словами. Что я тебя насилую, а не люблю. Может, ты и прав. Но ты подумай: какая разница, если результат один? Тебе будет хорошо. Я сделаю так, что тебе будет хорошо. Разве не это главное? Она закончила, закрутила тюбик, убрала в аптечку. - Сейчас я тебя развяжу, - сказала она. - И больше никаких наказаний, договорились? Ты просто... будь умницей. Не строй планов. Не говори гадостей. Читай свои книжки, отдыхай, набирайся сил. А я буду рядом. И всё будет хорошо. Она развязала ремни, аккуратно, чтобы не задеть больные места. - Вот и всё, - прошептала она, погладив его по голове. - Свободен. Она встала, взяла аптечку, направилась к двери. - Спокойной ночи, - сказала она с порога. - Я зайду позже. Не жди. Она закрыла дверь. Воскресенье остался лежать, чувствуя, как мазь впитывается в кожу, унося боль. "Не жди", - повторил он про себя и провалился в сон.