Часть 16 А судьи кто?

Я сидела в камере, уставившись в серую стену. Каменные плиты под ногами казались такими же холодными, как и мои мысли. Перед глазами всё ещё стояла та картина: разведчики, на холщовых носилках несущие тело Мика, вернее, то, что от него осталось. Его левая рука была оторвана у самого плеча — неровный, обугленный край раны зиял тёмной дырой и обнажал белёсые волокна мышц, окружавших глянцево-белый срез оставшейся кости. Правой руки не было вовсе: из-под рукава лениво, будто нехотя, вытекала кровь. Одна нога отсутствовала ниже колена. ‎ ‎Я с трудом сглотнула, пытаясь унять подступающую к горлу тошноту. Из окровавленной, развороченной плоти возле груди торчали переломанные рёбра, выпотрошенные внутренности вывалились наружу. ‎Лицо, кожа с которого свисала рваными лоскутами, было искажено до неузнаваемости. Одна щека была содрана почти до кости, правый глаз был вырван, левый – затянут мутной пленкой.. ‎ ‎Мир вокруг меня исчез: всё стало далеким, приглушенным шумом. Внутри что-то надломилось. ‎ ‎Я повторяла его имя снова и снова, надеясь, что каким-то чудом он услышит меня. Мои легкие горели, горло саднило, но я не могла остановиться: слёзы текли по щекам, водопадом опускаясь на землю. Меняющаяся вокруг картинка была единственным доказательством того, что я ещё жива. ‎ ‎Эмоции с пугающей скоростью сменяли друг друга: невыносимая душевная боль ядом растекалась по телу, слепая ярость застилала сознание, вязкое отчаяние болотом затягивало всё глубже и глубже, давящая вина петлёй сжимала горло и не давала дышать, пока ледяная пустота не вытяснила всё это. ‎ Дверь скрипнула, и в камеру вошёл Леви. Он тихо закрыл за собой дверь и остановился напротив, скрестив руки на груди. Капитан молча окинул взглядом тесное пространство: голые каменные стены, узкое зарешёченное окно, жёсткая койка у стены и одинокий табурет в углу. Не хватает только верёвки. — Пришёл убедиться, что не сбегу до завтрашнего утра? Или проверить, не сошла ли я с ума, чтобы начать каяться во всех грехах человечества? — На суде скажешь, что полностью на стороне разведчиков. Не пытайся себя оправдать, признай ошибки и вырази готовность их исправить. Поняла? Поняла. Конечно, поняла. Я всё понимаю, просто больше не хочу в этом участвовать. — Предлагаешь соврать? — Предлагаю кое о чем умолчать, — нахмурившись, поправил Леви, - и разобраться во всём позже, когда ты не будешь сидеть под стражей, ждя приговора. Или думаешь, я не вижу, как ты мучаешься? Думаешь, мне всё равно? Посмотри на меня, — твердо приказал капитан, слегка встряхнув меня за плечи. Его строгий, но не осуждающий взгляд горел беспокойством. Неужели, просто хочет меня успокоить? Неужели всё настолько плохо? Я замерла, вглядываясь в черты его лица и пытаясь прочесть то, что он побоялся бы сказать вслух. — Ты нужна нам живой. Эрвин не может открыто тебя поддерживать, но все равно свято верит, что не ошибся на твой счёт. Не подведи. Он отпустил меня и направился к двери. Уже на пороге остановился и добавил: — И ещё, Анжелика… Даже если всё пойдёт не так, как мы планируем, — мы найдём выход. Обещаю. Дверь за ним закрылась. В камере снова стало тихо.

***

Арлерт говорил, что они постоянно держались втроём: Леонхарт, Гувер и Браун. Карано уверяла, что Женская особь решила присоединиться к Военной полиции, чтобы быть ближе к Королю, но зачем? Снова умолчала, оставив нам лишь почву для размышлений. Её появление в архиве долго не давало мне покоя. Досье Бронированного и Колоссального тоже лишилось ключевых листов, хотя после нашего доноса Военпол усилил охрану архива. Мы могли выйти на них гораздо раньше. Может, она должна была заменить им Энни. Карано пересекалась с Женской особью во время Разведмиссии за стену и в Стохесе, но с Леонхарт видеться они не могли. Она бы не стала мне врать. Она не умеет врать. ~Воспоминание. Подземный город. 10 лет назад~ Переулок вонял сыростью и отчаянием. Гнилые доски под ногами скрипели, жалуясь на свою судьбу. Я уже собирался свернуть за угол, как услышал тихий плач. За грудой старых ящиков сидела девочка. Казалось, обычная картина для этих мест, но глаза… В них не было привычной для этого захолустья настороженности, только какое-то неестественное спокойствие, не смотря на слезы, и недетская проницательность. Пружиной из старых часов сердце готово было выскочить. — Как тебя зовут? — спросил я, неожиданно для себя придав голосу несвойственную ему мягкость. — Анжелика, — тихо ответила она, вытерев слёзы рукавом. — А тебя? — Леви. Сколько тебе? — Восемь. Разница в восемь лет. Я присел на корточки напротив, стараясь не делать резких движений. — Почему ты здесь одна? — Я не одна, — покачала она головой. — Просто… они не понимают. — Кто не понимает? - осторожно переспросил я, наклонившись чуть ближе. — Все, — она тяжело вздохнула и подняла на меня свои серые глаза. Вернувшись в реальность, я открыл окно и стал вдыхать прохладу, которую принесла с собой ночь. Закурил. На языке появились знакомые нотки горечи, идеально сочетающиеся с солоноватым привкусом одиночества. Темное небо было вынуждено глотать табачный дым, кольцами поднимающийся ввысь. Август. Терпеть его не мог. Уже битый час по окнам барабанит этот проклятый дождь. Похоже, Один опять потерял молот. Сутолока мыслей кружиться в голове, не давая отойти ко сну и возвращая меня к одной и той же фразе. Пешка, ставшая ферзём. Ханжи, вероятно, долго стоявшая в дверях, наконец обратилась ко мне: — Не спишь?

***

Я лежала на холодном полу, пока меня не окликнул охранник. Значит уже утро. Только не это. — На выход, — его голос прозвучал глухо, будто сквозь толщу воды. Холодный пол хочет втянуть меня в себя целиком. Если не послушаюсь приказа, капитан за шкирку притащит меня в зал суда. Его слепая верность, херувимское терпение, молчаливая готовность простить даже то, чего я ещё не совершила, душит. Я медленно приподнялась на локтях, игнорируя ноющую боль в спине. Видимо, пролежала так всю ночь. Не помню, о чем думала перед тем, как провалилась в беспокойный сон. Вязкая усталость, заполнившая каждую клетку тела, просочившаяся в кости и отравившая кровь, вместе с двумя солдатами сопровождает меня до эшафота. Надоело. Всё надоело. Надоело жить. Надоело притворяться. Надоело врать. Надоело подбирать слова, выверять интонации, следить за выражением лица — чтобы никто ни о чем не догадался. Казнят? Помилуют? Посадят? Отпустят? Какая разница. Мне хочется одного — перестать существовать. Зал суда встретил меня гнетущей тишиной, которая тут же взорвалась шёпотом и возгласами. Я едва сдержала усмешку. Всё на своих местах: те же декорации, те же актёры, тот же сценарий. Хотите сказать, что Гарнизон, годами охраняющий стены, не знал про запечатанных внутри титанов? Они знали, но предпочли молчать. Неужели, думаете, что Разведкорпус отправлял людей, точнее пешек, пушечное мясо, расходный материал на верную смерть во имя "великой цели"? Имена погибших даже не запомнят. Они будут говорить: «Разведкорпус потерял 30% состава». Просто цифры. Чтобы обличить все грехи Военпола мне понадобится талант Вальтера Скотта и терпение его читателей. Главнокомандующий Заклай ударил молотком: — Тишина в зале! Анжелика Карано, вы обвиняетесь в связях с Райнером Брауном и Бертольдом Гувером, известными как Бронированный и Колоссальный титаны. Ваши отношения с Брауном давно вышли за рамки обычного товарищества. Вы атаковали Микасу Аккерман, опытного бойца, способного сдержать угрозу. На основании этих фактов Военная полиция настаивает на высшей мере наказания. Просто повтори. Слово в слово. Это же несложно. — Я признаю, что стала титаном, но не по своей воле. Меня заставили обстоятельства: я не могла допустить смерти товарищей. Что касается нападения на Микасу… Я была не в себе. Я действительно доверяла Брауну, но понятия не имела, что он окажется предателем. — Почему не превратилась в титана, как тогда у замка Утгард? Ты могла помочь Эрену переломить ход боя, но не сделала этого. Почему?! - не выдержав, выпалил один из молодых офицеров Военной полиции. Совсем мальчишка. Они ещё верят в то, что мир делится на чёрное и белое, что справедливость — это просто: найди виноватого, накажи, и всё станет хорошо. Я вспомнила, как сама была такой же. Наивно верила, что приказы — это истина в последней инстанции, что командиры знают лучше, что система не ошибается. Я яростно осуждала тех, кто сомневался, тех кто шёл против. Тогда всё казалось таким простым. Если б не грозный взгляд Дока, мальчишка стал бы говорить про присягу, долг, боевой дух. Как удобно всё сводить к лозунгам, к прописным истинам, за которыми не нужно думать. Я поймала взгляд Аккермана. Тот едва заметно покачал головой, приказывая молчать. Эрвин поднялся с места и начал говорить что-то в мое оправдание: — Это был мой приказ. Я лично запретил Карано использовать силу титана в боях, если рядом не будет того, кто сможет её контролировать. Позвольте мне объяснить. Главной задачей было не допустить захвата Эрена Йегера. Появление ещё одного титана рядом с ним могло спровоцировать Райнера и Бертольда на немедленную атаку — или, наоборот, заставить их отступить слишком быстро, не дав нам шанса перехватить. Нам ещё ничего не известно о титанах. Карано также, как и Йегер, пока не способна полностью контролировать свою силу. Это подтвердили свидетели инцидента в Утгарде: после превращения девушка долгое время не узнавала товарищей, да и её физическое состояние это доказывало. Ко всему прочему, появление титана среди своих могло деморализовать солдат. Мы не могли рисковать боевым духом отряда. — Более того, она сыграла ключевую роль в координации отступления, - Леви оглянул старших офицеров Военпола и продолжил: — Именно она заметила, куда Браун и Гувер пытаются увести Йегера с Имир, и предупредила нас, что позволило перегруппироваться и сохранить силы для атаки. — Что насчёт досье Леонхарт? - Док не унимался. — Господин Заклай, позвольте внести ясность. Анжелика действительно запрашивала дело Энни Леонхарт, но не с целью кражи, а по моему прямому приказу. К досье были допущены только три человека: сама Анжелика, капитан Леви и я. Это зафиксировано в журнале выдачи документов. — Я вместе с ней забирал досье, и, обнаружив отсутствие ключевых данных, доложил начальству, - Аккерман присоединился к Эрвину. Неужели, он действительно не понял, что в тот день произошло.