Часть 17 Бисер

Так в бисере стекло, подобяся жемчугу, Любимо по всему земному ходит кругу. Им красится народ в полуночных степях, Им красится Арап на южных берегах. М. Ю. Лермонтов Раньше её невозможно было не заметить, теперь Карано будто растворилась. Её отстранённость проступала во всём. Чем внимательнее я наблюдал, тем отчётливее видел, как глубоко она ушла в себя. Во время дежурств она выполняла обязанности безукоризненно: патрулировала, проверяла посты, докладывала, но делала это машинально. В общении девушка стала предельно формальной. Раньше Анжелика постоянно спорила с Эрвином, на любую ситуацию высказывала свое мнение. Сейчас она участвовала в обсуждениях, только если к ней обращались напрямую. Никаких догадок, никаких предположений. Сильнее всего выдавали глаза: они перестали фокусироваться. Как будто её сознание находилось где‑то в другом месте, а тело действовало на автопилоте. Эрвин переглянулся со мной. Во взгляде читалось беспокойство. Я чуть заметно кивнул — мол, вижу, понимаю. Мы думали, что со временем это пройдёт, но с каждым днём становилось только хуже. Врачи разводили руками, склоняясь к ПТСР. — Классическая картина, — устало произнёс главврач госпиталя, откладывая папку с записями. — Эмоциональная отстранённость, нарушение концентрации внимания, проблемы со сном и аппетитом. Плюс — ярко выраженная реакция избегания: она уходит от любых разговоров о травмирующих событиях. Боюсь, что мы ничем не сможем помочь, если она не пойдет на контакт. За этот год она совсем себя извела.

***

‎Ветер безжалостно измывается над деревьями, которые гнутся под его порывами. Это не описание погоды, а состояние души. Кому я лгу больше всего? Марлии или Парадизу? Себе. Я закрываюсь в кабинете, который когда-то принадлежал Мику. Смит сразу после суда приказал перенести сюда мои вещи, чтобы Леви, кабинет которого располагается напротив, постоянно мог меня контролировать. Думаете, не доверяет? Эрвин продолжает посвящать меня в свои планы, указывает позиции Парадиза, делится сомнениями. Глухое, горькое бешенство медленно заполняет вены. Мозг автоматически анализирует, ищет слабые места врагов, просчитывает варианты. Я снова помогаю. Снова даю советы. Свет масляной лампы дрожит, отбрасывая неровные тени на стены. Беру перо в правую руку и начинаю заполнять отчёт в надежде потопить в нём своё горе: строчки выходят неровными, буквы скачут, как умалишённые. Взгляд падает на зеркало. В порыве ярости сметаю документы со стола и, подойдя ближе, разбиваю своё отражение на тысячи осколков. Звон стекла противно отдаётся в ушах, отчего становиться ещё больше невыносимо. Иллюзия окружающей действительности рушится карточным домиком. Я ненавижу картины. Воспоминания переносят меня в Либерио на десять лет назад. Пастельные облака, безмятежное небо, какой‑то фальшивый рай. Меня затошнило. Рука сама сжалась в кулак. Хотелось сорвать её со стены, разорвать в клочья, чтобы это лживое спокойствие не мозолило глаза. Каждая деталь состояла из сотен крошечных бусин. Кто-то, должно быть, часами сидел, нанизывая бисер на нить. Шепот становиться громче, заполняя собой пространство. Разбей! Разбей! Разбей! Беру в руки нож. Встаю на табуретку. Река с картины течёт мне в глаза. Ветви деревьев тянуться в мою сторону в порыве обнять или придушить. Из прорези капает что‑то тёплое. Это не краска. Я знаю, что это не краска. Бисер брызгает во все стороны, как капли застывшей крови. Я стою, заворожённая этим зрелищем. Порядок, превращающийся в хаос. Красота, рассыпающаяся в пыль. Вошедший отец что-то кричит мне, но я не слышу. Тщетно пытаюсь собрать бисеринки в кучу: эти чёртовы шарики выскальзывают из ладоней и тянуться дальше, под шкаф, под письменный стол. Зеркало, которое я сегодня разбила, наверняка шевелится в мусорном ведре и смеётся. Оно тоже лгало, как и та картина с облаками, заставляя видеть то, чего на самом деле нет. В ящике стола лежит всё ещё не отправленное Райнеру письмо. Несколько строк, перечирканных и переписанных десятки раз. Слышу шаги за дверью. — Открывай. Подхожу к двери, поворачиваю ключ. Леви переступает порог и окидывает взглядом помещение. Я вытираю тыльной стороной ладони щёки — оказывается, по ним всё это время катились слёзы. Капитан ставит чашку с чаем на стол и обращается ко мне: — Пей. Пока горячий. Послушно сажусь в кресло и делаю маленький глоток. Аккерман опускается на колени и начинает собирать осколки. Закончив с крупными, он принимается за мелкую россыпь, собирая маленькие стёклышки подушечками пальцев. Я замечаю, как по его пальцам стекают крошечные капельки крови, которые он не замечает. Затем он поднимает совок с собранными осколками и относит к корзине у двери. Из груди вырываются первые сдавленные всхлипы. Я встаю с кресла и направляюсь к двери. Леви останавливает меня и бережно прижимает к своей груди. Слышно, как ровно и спокойно бьётся его сердце. Этот размеренный стук проникает в сознание, успокаивает, заземляет. — Всё хорошо. Теперь здесь всё как раньше. Почти. Зеркала больше нет. Пустота на стене бросается в глаза. Отстранившись от Леви, я подхожу ближе, провожу пальцами по гладким обоям. — Всего лишь амальгама. Завтра повешу тебе новое. — Спасибо. После все того, что он для меня сделал, я еле-еле выдавливаю из себя сухое "спасибо". Бесчувственная мразь. Собрав бумаги с пола, я продолжила заполнять отчёты. — Помню, как он его выбирал, - улыбнувшись, Леви указал на плюшевого медведя, сидящего на столе. — Возвращаясь с миссии, Ханжи предложила пройти через растревоженным улеем гудевшую площадь, которая кишила торговцами по случаю Дня Города. Мы и не заметили бы исчезновения Мика, если бы Эрвин не обратился к нему с вопросом насчёт предстоящей вылазки. Я нашёл его у лавки с игрушками. — Ты знаешь, что мы уже мысленно похоронили тебя под грудой ковров у торговца тканями? — процедил я, наблюдая за тем, как Захариас крутит в руках плюшевые игрушки. — С волком в одной кровати спать будет страшно. У зайца уши слишком длинные. Лояльность лисы под вопросом. О, медведь. Вот это другое дело. Надёжный, спокойный, основательный, прямо как я. Упакуйте. Продавец на секунду замер с обёрточной бумагой в руках, не понимая, плакать ему или аплодировать. Подошедшая Ханжи захихикала, прикрыв рот рукой. Эрвин, не выдержав, тоже расплылся в улыбке. Уголки моих губ дрогнули. Впервые за столько месяцев. Я крепче прижала мишку к себе и чуть слышно прошептала: — Он мне Райнера напоминает.

***

— Ну, что? Согласилась? - сидящий на подоконнике Жан обратился ко мне. — Сказала, чтобы шёл к чёрту. — Мне она сказала тоже самое, - синхронно заключили Конни с Сашей. Ребята переглянулись. Я отвернулся к окну, к серому, выцветшему небу, которое будто специально подстроилось под моё настроение. Внутри кипела непонятная смесь из воспоминаний и отвращения к самому себе. Девять, целых девять сил, способных стереть человечество с лица земли, спали в её хрупком теле. Чего она добивается?