Часть 20 Сотру себя ластиком с контурных карт

Воскресенье. Понедельник. Вторник. Июнь. Июль. Август. 851. 852. 853. 854. Отодвинув шторы, я впустил в серую комнату свет, сумевший пробиться сквозь пыльное окно, чтобы осветить потрепанную мебель и огромную стопку бумаг на столе, которую я должен был разобрать ещё две недели назад. Сейчас бы напиться, но я по горло сыт отчаянием. Её больше нет. Я снова тянусь за пачкой фотографий, кладу их перед собой на стол и напряжённо всматриваюсь в снимки. Думал, что воспоминания о ней со временем износятся, потеряют свою яркость, но в них она всё ещё жива. Только рядом с ней жизнь лишалась эпизодически надоедавшей мне будничной вязкости и приобретала смысл, который после ее смерти полностью выцвел. Теперь моя искалеченная душа должна обрести могилу: у меня не только будущего нет, но и прошлого не осталось. Воздух в комнате сгустился, словно сама смерть дышала мне в лицо. Палец лег на спусковой крючок. Я почти выпустил пулю в глотку, но внезапно раздался стук в дверь. Быстро убрав пистолет в выдвижной ящик стола, бросил короткое «входите». - Райнер, - отдышавшись, сказала Габи, протягивая мне конверт. – Тебе письмо. — От кого, Габи? - обратившись к племеняннице, я дрожащими пальцами развернул конверт и увидел лист бумаги, исписанный до боли знакомым почерком, навсегда выгравированным в моей памяти. Её почерком. Дыхание перехватило. Это было невозможно. Каркас моего разума давно прогнил и начал рушится, но сейчас он в мельчайших подробностях воскрешал девушку, которая написала это письмо, сложила и запечатала в конверт. Письмо было отправлено на мой адрес, на штемпеле красовалась дата: 9 декабря 850 г. «Райнер, Мысль о том, что нам придется встретится на поле боя по разные стороны, разрывает меня на части. Помнишь, как мы сидели на стене и, смотря на звезды, мечтали о мире за ними? Я до сих пор помню каждое твое слово, каждое прикосновение. Райнер, скажи мне... это все было ложью? Все, что мы пережили, все, что мы чувствовали друг к другу... это было просто частью твоего плана? Или ты действительно любил меня? Можешь не отвечать, но я должна была спросить. Потому что, несмотря на все, что произошло, я не могу перестать думать о тебе. Я не могу перестать любить тебя. Самое страшное, что скоро наступит день, когда мне придется выбирать. И я не уверена, что смогу сделать то, что должна, потому что все ещё люблю тебя. Пожалуйста, будь осторожен. Где бы ты ни был, что бы ты ни делал. Живи, Райнер! Все ещё твоя Анжелика» Заключительные фразы были написаны корявым почерком, будто она торопилась. Каждое слово, выведенное на бумаге, било прямо в солнечное сплетение. Я плакал, уткнувшись лицом в письмо, вдыхая едва уловимый запах её духов, который ещё хранила в себе бумага. — Что там, Райнер? Почему ты плачешь? Сейчас принесу воды! Все присутствующие видели, как рушится моя броня, как обнажается шрам, который я так долго пытался скрыть. Зачем вообще позволил себя любить?! Она видела во мне не монстра, а человека. Человека, который был вынужден делать ужасные вещи, но который заслуживал любви. Ненависть к самому себе все ещё жжёт грудь, но навязчивой мухой об стекло бьётся мысль о том, что Анжелика здесь, в Гетто. Она.. жива. И все ещё любит меня. Плечи поддрагивали от сдерживаемых рыданий. Никакая вода не сможет смыть кровь с этих рук, заглушить ее крик, преследующий по ночам. И вдруг меня накрыло такой волной вины, что стало трудно дышать. Сколько раз я делал выбор за неё, даже не спрашивая? Сколько раз оправдывал свои решения тем, что «так надо», «так правильно», «так для всех будет лучше»? — Райнер? - Карина, всё ещё стояла в дверях. С матерью мы разговаривали только на избитые темы: её интересовала лишь моя служба, которая должна была "спасти наше положение". Она не спрашивала, что я думаю обо всем этом. — Уже прочла? - конечно, по лицу видно, что мог бы не спрашивать. — Я - твоя мать, и я обязана знать, что происходит с моим единственным сыном. Как ты мог от меня это скрывать? — Мне сказали, что она мертва. Мне сказали, что её больше нет! И я верил! Я пытался жить с этим! А теперь… теперь это! Я потряс скомканным листком перед ней, будто это он был виноват во всём, будто именно он принёс эту невыносимую боль. — Пошли вон, - Габи вздрогнула, прижавшись к Карине. Столько времени я жил с тем, что её нет. Привыкал к этой пустоте, заново учился дышать. Я ненавидел себя за то, что поверил им на слово, за то, что просто взял и смирился с её смертью. — Я же сказал, пошли все вон! Когда дверь за ними закрылась, тишина затопила комнату. Я опустился на пол, прижав письмо к груди, и снова заплакал. Раздавшийся через несколько часов тихий, неуверенный стук в дверь вернул меня в реальность. Казалось, тот, кто стоял за дверью, не хотел входить. Спустя пару минут в комнату вошли Пик с Бертольтом. Вот только их и не хватало. Не поднимая на меня глаз, Бертольт прошёл в комнату и посмотрел на Пик, которая застыла на пороге, словно боясь пройти дальше. Колоссальный титан прокашлялся и наконец-то выдавил из себя: — Магат требует тебя к себе. Прямо сейчас. — Что ещё? — нехотя спросил я, закрыв лицо руками. — Анжелика.. Марлийские солдаты схватили её неделю назад по приказу Магата. Её.. её пытали, Райнер. Я рванул к Бертольту и, схватив за воротник, резко впечатал в стену. В глазах потемнело от ярости, но я уже не соображал, что делаю. Штукатурка за его спиной посыпалась мелкой пылью, картина на стене сорвалась и с грохотом упала на пол. — Прости… Прости, Райнер… Я не мог… Пик рванула вперёд, пытаясь оттащить меня от Гувера, но я одним резким движением отшвырнул Фингер в сторону. Она врезалась в книжный шкаф и осела на пол. — Вы все знали! Все до единого! Я отступил на шаг, оглядывая их всех по очереди - Пик, пытающуюся подняться, Берта, сползающего по стене на пол. Как же надоело.. Схватив со стола какой-то тяжёлый предмет — не помню, что это было, — я швырнул его в стену. Стекло разбилось, осколки разлетелись по полу, но это не принесло облегчения. Боль не уходила. Она только разрасталась, заполняя каждую клеточку моего тела. Я вылетел из дома и, не разбирая дороги, ринулся в штаб. Голоса вокруг тонули в шуме крови, стучавшей в висках: я не слышал ничего, кроме собственного сбившегося от бега дыхания. Дверь передо мной распахнулась, едва не слетев с петель, и в приёмной все замерли. — Где он?! Дежурный офицер побледнел и дрожащей рукой указал на дверь в конце коридора: — В… в кабинете. Но…