Часть 5 – Антрацит

Она проснулась от того, что желудок подкатил к горлу. Мейко даже глаза не открыла, просто скатилась с кровати и рванула почти на четвереньках к туалету, сжимая в руках край простыни, которую случайно захватила с собой. Успела. Её выворачивало так, что из глаз посыпались искры. Простыня сползла с плеча, открывая спину холодному воздуху, но сил поправить её не было. Она сидела на кафеле, прижимаясь лбом к унитазу и молилась, чтобы это закончилось. Закончилось не сразу. Минуты через три она оторвала голову от сиденья, сплюнула в воду и только тогда открыла глаза. Голова гудела. Внутри всё тряслось. Она поднялась на ватных ногах, доковыляла до раковины, сунула лицо под кран. Холодная вода ударила в щёки, потекла за шиворот. Она напилась прямо из-под крана, жадно, расплёскивая, потом вытерла рот тыльной стороной ладони и посмотрела в зеркало. Простыня сползла почти до пояса. На шее фиолетовые пятна. Четыре. Один почти под ухом. Губы припухшие. Тушь размазана. — Блять, – сказала она вслух. Голос хриплый, чужой. Она вышла из ванной, на ходу поправляя простыню, и остановилась посреди комнаты. Номер. Отель. Шторы задёрнуты плотно. Пахнет дешёвым кондиционером для белья и поверх этого тяжёлым, терпким запахом алкоголя. Вторая половина кровати смята, там явно раньше кто-то лежал. Сейчас пусто. На стуле её платье, сложенное аккуратно. Туфли на полу. Трусов нет. Нигде. Она опустилась на край кровати, сжала простыню в кулаках. Голова снова пошла кругами. Она не хотела вспоминать. Но тело вспоминало само – дрожью в ногах, ноющей тяжестью внизу живота, припухшими губами. Где-то глубоко, под тошнотой и стыдом, жил ещё один слой. Тот, который шептал: «Тебе понравилось». Она закрыла глаза и память ударила обрывками. Липкими. От которых стало жарко. Запах она вспомнила раньше, чем что-либо ещё. Древесный, табачный, с горьковатой ноткой виски. Она сама тянулась к этому запаху, цепляясь пальцами ему в волосы на затылке, притягивая ближе, чтобы уткнуться носом в шею. Он не прятал лицо, просто она была слишком пьяна, чтобы сфокусировать взгляд. Только жёлтый круг от лампы. И тени, пляшущие по стенам. Его руки. Грубые. Тёплые. Пальцы длинные, с чёткими суставами. На правом запястье тату, чёрный узор. Она рассматривала эту руку, когда он держал её за шею. Чуть сжимал, пока она выгибалась навстречу. Она сама взяла его за запястье и положила его ладонь себе на горло. Он усмехнулся, блеснули зубы в полумраке, пальцы тяжело, по-хозяйски сомкнулись на её шее. Сквозь алкоголь яснее всего пробивалось искреннее желание. И это пугало – то, как сильно она этого хотела. Правильная Мейко, отличница, дочь Кагами, она должна была сопротивляться. Должна была сказать «нет», оттолкнуть, уйти. Вместо этого она сама расстегнула его ремень. Она расстёгивала пуговицы его рубашки. Или просто запустила руки под ткань, провела по животу – горячему, слегка липкому. Потом он рывком снял рубашку через голову, бросил на пол. Он не спешил раздевать её. Расстегнул молнию на её платье медленно, провёл пальцем вдоль позвоночника – от копчика до шеи. Мурашки поползли по спине. Потом стянул платье с плеч, ткань упала на пол сама. Лифчик расстегнул одним движением, даже не глядя. Его пальцы задержались на её бёдрах. Провёл большими пальцами по внутренней стороне – от коленей вверх, медленно, почти не касаясь. Потом сорвал трусы одним рывком, нетерпеливо, резко, резинка хлестнула по бедру. Она охнула от неожиданности. А потом засмеялась. В первый раз она лежала на спине. Он навис сверху – огромный, горячий, заслонил лампу. Коленом раздвинул её бёдра – она не сопротивлялась, наоборот, сама шире раздвинулась. Шорох пальцев по тумбочке. Звук рвущейся упаковки, короткий, резкий. Потом холод латекса на секунду, прежде чем стало горячо. Он вошёл резко. Сухо. Больно. Она впилась ногтями ему в спину, зашипела сквозь зубы. Он замер, навалившись на неё всем весом, придавливая к матрасу, лицом к лицу, не позволяя отвернуться или спрятаться от этой боли. — Терпи, Кагами. И она терпела. Секунд пять. Десять. Считала удары сердца. Потом тело расслабилось, и сухость сменилась жаром. Стало влажно, скользко, горячо. Она сама обхватила его ногами, притянула ближе. Он выдохнул – хрипло, удивлённо и начал двигаться. Быстро. Жёстко. Кровать скрипела, её голова ударялась о подушку при каждом толчке. Она смотрела на потолок и не видела ничего, только белые круги перед глазами. Оргазм накрыл её внезапно – волной, жаром, темнотой перед глазами. Она вскрикнула – громко, в голос, не стесняясь. Он не остановился. Двигался дальше, пока не кончил сам. Рыкнул ей в плечо – глухо, по-звериному. Несколько секунд они лежали неподвижно. Он тяжело дышал ей в шею. Она гладила его по спине, чувствуя под пальцами влажную кожу и бугристую линию тату. — Ты тяжёлый, – сказала она. Он усмехнулся. Перекатился на бок, утянул её за собой, она оказалась прижата к его груди спиной. Его рука легла на её живот. Пальцы расслабленные, тяжёлые. А потом он поправил её волосы. Просто убрал прядь с лица. Нежно. Так, как никто никогда не делал. Она не ожидала этого. И он, кажется, тоже. Она не спала. Смотрела на потолок, потом на его руку, на тату, на пальцы. Попыталась разглядеть его лицо, но он лежал в тени. Лампа освещала только плечо, край подбородка. Потом она проснулась от того, что он трогал её. Рука скользнула по животу, спустилась ниже, пальцы прошлись по клитору – медленно, лениво, как будто во сне. Она дёрнулась, открыла глаза. В комнате было темно, лампа погасла, только серая полоса света из-под двери. — Не спишь. — Теперь нет. Он перевернул её на живот. Тяжёлая ладонь легла ей между лопаток, грубо вжимая лицом в подушку и лишая малейшей возможности сдвинуться с места. Он вошёл сзади. Медленно. Глубоко. Она чувствовала каждый миллиметр, как заполняет, как растягивает изнутри. Она не могла пошевелиться. Только дышала в подушку и сжимала простыни пальцами. Он двигался медленно. Плавно. Это бесило и заводило одновременно. Второй раз пришёл почти без звука, только дрожь по телу, только пальцы, впившиеся в простыни, только тихий сдавленный стон. Он следом. Замер. Выдохнул. Потом наклонился и поцеловал её между лопаток. Коротко. Невесомо. Он выпрямился и лёг рядом. — Спи. Она хотела ответить, но провалилась в темноту. Она не помнила, был третий раз или нет. Только обрывок: она сидит на нём сверху, держится за его плечи, двигается сама, а он смотрит снизу вверх. Его руки на её бёдрах – помогают, направляют. — Молодец. Она не отвечает. Только быстрее двигает бёдрами. Он закрывает глаза и откидывает голову на подушку. И тогда он сказал. Тихо. Почти шёпотом. — Ты запомнишь меня. А я тебя нет. Она хотела обидеться. Но почему-то не смогла. Потом темнота. Мейко открыла глаза. Она сидела на кровати, голая, сжимая в кулаках простыню. Всё тело помнило. Прикосновения. Слова. Она заставила себя встать. Ноги дрожали, но держали. Подошла к стулу. Надела платье. Туфли на босу ногу. Трусы валялись под кроватью – она заметила край резинки. Телефон: восемь пропущенных от Рины. Сообщения в чате. Она не читает. Пишет одно: «Жива. Еду к вам». Кидает телефон в сумку. Выходит. Не оглядывается. В холле отеля администраторша кивает как старой знакомой. Мейко кивает в ответ, не улыбается. На улице серое холодное утро. Небо затянуто тучами. Она садится на скамейку у входа, вызывает такси. Сжимает ткань платья пальцами. Вспоминает его голос. Вспоминает, как уснула. Такси подъезжает через пять минут. Белая машина с зелёной полосой. Она садится на заднее сиденье, называет адрес Хинаты. — Холодно, – говорит водитель, включая печку. Тёплый воздух дует в лицо, но Мейко всё равно холодно. Она смотрит на свои руки, сжатые на коленях, и пытается вспомнить хоть что-то ещё. Не голос, не тату, не ощущение его пальцев на её шее, а лицо. Хотя бы очертания, хотя бы тень. Не получается. Она закрывает глаза, вглядываясь в темноту под веками, и каждый раз перед ней всплывают только руки. Чужие, сильные. И голос, который шептал: «Спи». Она открывает глаза и уставилась в окно. «Кто ты, блять?» – думает она. Но ответа нет. *** Он проснулся от света – серая полоса пробилась сквозь щель в шторах и легла ему на лицо. Риндо открыл глаза. Правая рука затекла – она спала на ней, прижавшись к его плечу, волосы разметались по груди, пальцы расслабленно сжимали край простыни. Тепло её тела разливалось по боку, горячее, живое. Он посмотрел на неё сверху вниз. Тушь размазана. Губы припухшие. На шее следы. Штуки четыре. Он усмехнулся про себя: та самая Кагами Мейко, которая на занятиях сидит так ровно, что хрустят позвонки. Которая лепетала: "Я не могу рисовать на вас, это неэтично", а ночью сама, трясущимися от алкоголя и паники пальцами, лезла расстёгивать ему ремень. Прятала глаза, но упрямо тянула его на себя. "Ну, Кагами. Кто бы мог подумать, какая чертовщина в тебе сидит." Он вспомнил, как она шептала «сильнее». Хрипло, требовательно. Как выгибалась под ним. Как впивалась ногтями в спину. Пульс подскочил. Сердце стукнуло раз, другой – тяжело, натужно, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Он сжал челюсть. «Спокойно. Она спит.» Тело не слушалось. Жар разливался где-то внизу живота, сухой, настойчивый. Он снова посмотрел на неё – на приоткрытые губы, на ключицу, на простыню, сползшую с плеча. Захотелось провести пальцами по её спине. Разбудить. Иметь снова. «Вот же...» – мысль не закончилась. Он не знал, какое слово подобрать. Он вспомнил, как она уткнулась носом в его шею и пробормотала «тёплый» уже сквозь сон, на грани. Как целовала его пальцы. Пьяная, доверчивая, бессмысленная. Он осторожно высвободил руку. Она замерла на секунду, всхлипнула во сне и опять прижалась. Он замер. Посидел так, глядя в потолок. Посмотрел на неё. На спутанные волосы, на простыню, сползшую с плеча. Хотел поправить, но передумал. Представил лицо её отца, если бы тот увидел их сейчас. Дочь в постели с преподавателем. Старик, наверное, застрелился бы на месте. Или его застрелил бы. Усмехнулся этой мысли. Встал. Оделся. Часы. Ремень. У зеркала задержался на секунду. На плече следы её ногтей. Четыре алые полосы. Риндо медленно провёл по ним подушечкой пальца, чуть надавливая на содранную кожу. Красиво. Клеймо в ответ на клеймо. Он натянул мятую рубашку, скрывая царапины, и тихо усмехнулся под нос. В лифте он прислонился к стене и выдохнул. Пульс наконец начал успокаиваться. Перед глазами всё ещё была она. «На занятиях будет весело», – подумал он. Холл отеля. Администраторша подняла голову, он прошёл мимо, кивнул на ходу. Улица. Серая рань. Холодно. Он сел в машину, закурил, выехал с парковки. В зеркале заднего вида отель становился всё меньше. *** Такси остановилось у знакомого дома. Мейко расплатилась, вылезла на тротуар. Ноги дрожали, но держали. Она поднялась на третий этаж, лифт не работал, пришлось пешком. Позвонила. Один раз. Дверь открыла Рина. Посмотрела на неё – секунду, две. Молча отошла в сторону. — Проходи. Мейко вошла. В коридоре пахло кофе. Из кухни доносились голоса – Хината что-то рассказывала, Юки перебивала. Рина закрыла дверь. Её взгляд скользнул по лицу Мейко, задержался на шее. Потом снова на глаза. — Умывальник там, – она кивнула в сторону ванной, — Хината, налей кофе. — А что случил… – Хината высунулась из кухни и замолчала. Юки выглянула следом. Замерла с ложкой варенья во рту. Мейко не ждала вопросов. Она прошла в ванную, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Только тогда выдохнула. В отеле она уже умывалась. В отеле она уже смыла "грязь". Но сейчас ей нужно было не это. Сейчас ей нужно было пять секунд тишины, чтобы не развалиться на части. Она встала, посмотрела в зеркало. Чистое лицо. Красные глаза. Следы на шее. Поправила платье – бесполезно, они всё равно видны. Вышла. На кухне её ждали. Рина сидела во главе стола, Хината и Юки по бокам. Перед пустым стулом стояла чашка с кофе. — Садись, – сказала Хината. Мейко села. — Пей, – сказала Рина. Мейко взяла чашку. Кофе был чёрным, горячим, горьким. Она сделала глоток. Потом ещё один. — Ты где была? – спросила Юки. — В отеле. — С кем? — Не знаю. Хината побледнела. Рина смотрела Мейко в глаза – долго, спокойно. — Ты в порядке? – спросила Рина. — Не знаю, – сказала Мейко. Рина кивнула. — Расскажешь, когда захочешь. Или не расскажешь. Мейко сделала ещё глоток кофе. Горько, горячо, хорошо. — Я ничего не помню, – сказала она, глядя в чашку. Голос звучал ровно, слишком ровно даже для неё самой, — Вообще ничего. Проснулась в отеле. Одна. Хината поперхнулась воздухом и закашлялась. Юки присвистнула. Рина не изменилась в лице, только чуть прищурилась. — На шее… – начала Хината и осеклась. — Да, – сказала Мейко, — И не только. Юки отставила кружку и подалась вперёд. — Ты в порядке? Физически? Тебе не больно? — Юки! – возмутилась Хината. — Что? Я серьёзно. Мейко посмотрела на неё. — Нормально. Не болит. Хина молча пододвинула тарелку с тостами. — Ешь. — Я не голодна. — Мейко, – Рина произнесла её имя так, что спорить расхотелось, — Ешь. Ты и так зелёная. Мейко откусила кусочек. Хината намазала маслом ещё один тост и положила рядом. Юки принесла воды. — Пей. Мейко пила, ела и чувствовала, как внутри постепенно перестаёт трястись. — Я не знаю, кто это был, – сказала она, — Темно было, я пьяная. Помню только тату на руке. И голос. — Запах ещё, – добавила она после паузы, — Табак, виски, что-то горькое. — Любитель выпить, – сказала Юки. — Не похож, – ответила Мейко. — А на кого похож? – спросила Рина. Мейко покачала головой. — Не знаю. Хината положила руку ей на плечо. — Ты хочешь его найти? Мейко подумала. — Не знаю. Часть меня хочет. Часть – забыть. Хината встала и через минуту вернулась с пакетом, из которого выглядывал край антрацитовой ткани. — Твоё платье, – она положила пакет ей на колени, — Переодевайся. Клубное я заберу, потом решишь что с ним делать. Мейко кивнула и взяла платье. Прошла в ванную и закрыла за собой дверь. Она надела своё антрацитовое, закрытое до самого горла, безопасное, правильное платье. Поправила воротник, одёрнула подол. Посмотрела в зеркало. «Кагами», – пронеслось в её голове. Она вышла из ванной. — Садись, – сказала Рина, указывая на стул у окна, — Следы замажем. Мейко села, подставив шею свету. Рина подошла с маленькой баночкой плотного тонального крема и ватным диском. Хината встала рядом, готовая подавать салфетки, хотя пока они не требовались. Рина водила по шее Мейко аккуратно и тщательно, как будто закрашивала не следы от чужих губ, а зашивала рану. Её пальцы были прохладными и уверенными – никакой дрожи, никакой спешки. Мейко сидела смирно, задрав подбородок, и чувствовала, как тональный крем ложится на кожу, скрывая фиолетовое, оставляя вместо него ровный бежевый слой. — Готово, – сказала Рина минут через десять, — Не идеально, но если не приглядываться, не видно. Плюс воротник закрывает, так что вообще никто не заметит. Она протянула Мейко маленькое круглое зеркальце. Та посмотрела. Следы почти исчезли, остались только бледные пятна, похожие на синяки. — Спасибо, – сказала Мейко. Рина кивнула и вытерла пальцы влажной салфеткой. — Руками не трогай, – предупредила она, — И шею не горби. Сядешь в машину – расслабишься. А пока потерпи. Мейко кивнула, встала и подошла к зеркалу в прихожей. Поправила воротник, высокий, плотный, ничего не видно. Выдохнула. — Вызывай такси, – сказала Рина Юки. Та уже тыкала в экран телефона. — Едет, – сказала она, — Минут через семь. — Я провожу, – сказала Рина. Они вышли в подъезд. Лестница была узкой, и Рина шла впереди, Мейко за ней, стараясь ступать тихо, чтобы не разбудить соседей. На улице было серое и холодное утро. Небо затянули тяжёлые тучи и воздух пах дождём, который так и не начался. Вчерашний клуб остался где-то далеко, в другой жизни. Вчерашняя жизнь, тоже. — Спасибо, – сказала Мейко, поворачиваясь к Рине. Та обернулась и посмотрела на неё внимательно, как будто проверяла, не развалится ли она на части прямо здесь, на тротуаре. — За что? – спросила Рина. — За всё, – Мейко повела плечом, не зная, как объяснить, — За то, что не лезете с вопросами. За то, что просто… делаете что-то. Помогаете. Рина пожала плечами. — Мы подруги, – сказала она, как будто этим всё объяснялось, — Не благодари. Такси подъехало. Мейко села на заднее сиденье, назвала адрес. Водитель кивнул и тронулся. Она смотрела в окно на проплывающий мимо город – серый, мокрый, утренний. Люди спешили по своим делам, никто не знал, что у неё внутри. Пальцы сжались на коленях, сминая ткань платья. «Домой, – подумала она, — На полочку». *** Дома было тихо. Слишком тихо. Мейко разулась в прихожей, поставила туфли ровно, как учили с детства, повесила сумку на крючок. Шагнула в коридор и замерла. Из столовой доносился запах кофе и голос отца, он с кем-то говорил по телефону. Приглушённо, но Мейко узнала бы этот тон из тысяч: спокойный, холодный, деловой. Кагами-старший решал чьи-то проблемы или создавал их – она никогда не могла понять разницы. Она выпрямила спину, расправила плечи, вдохнула и выдохнула. Надела маску – идеально ровное лицо, никаких эмоций, только лёгкая полуулыбка, которую отец считал «достойной». — Доброе утро, – сказала она, входя в столовую. Отец стоял у окна, спиной к ней, телефон прижат к уху. Услышав её голос, он обернулся, кивнул – коротко, жестом показал «садись, я скоро». Мейко прошла к столу и села на своё место – слева от отца, ближе к окну. Отец закончил разговор через пару минут. Коротко бросил в трубку что-то по-английски, убрал телефон в карман пиджака и прошёл к столу. Сел напротив неё. — Как спалось, Мейко? – спросил он. Голос был ровным, мягким, каким он обычно разговаривал с важными партнёрами. От этой мягкости у неё вдоль позвоночника поползли иголки. — Хорошо, – ответила Мейко. Голос не дрогнул. Отец сделал глоток кофе, аккуратно, без стука поставил чашку на блюдце. Посмотрел на неё. В его глазах не было злости – только скука и холодное, оценивающее внимание. Так смотрят на дорогую вещь, на которой заметили царапину. — Подойди ко мне. Мейко поднялась. Каждое движение давалось с трудом, будто воздух в столовой стал свинцовым. Она подошла и остановилась у его стула, вытянувшись в струну. Отец не встал. Он медленно повернулся к ней, окинул взглядом её закрытое антрацитовое платье, задержался на высоком воротнике. — Ты горбишься, – тихо заметил он, — И воротник... Тебе не кажется, что в эту пору года слишком тепло для такого фасона? Она молчала. Сердце колотилось где-то в горле. Отец поднял руку. Его пальцы – сухие, ухоженные, с безупречным маникюром – коснулись её подбородка. Не грубо. Но держали крепко, фиксируя на месте. Он потянул её лицо вверх, заставляя запрокинуть голову. — Расстегни, – скомандовал он. Всё тем же ровным, светским тоном. — Отец… — Расстегни воротник, Мейко. Не заставляй меня повторять. Она подняла дрожащие пальцы и расстегнула верхние пуговицы, открывая шею. Отец вгляделся в бледные фиолетовые пятна под слоем тонального крема. На его лице не дрогнул ни один мускул. Не было ни шока, ни ярости. Только глубокое, бесконечное разочарование. Он медленно убрал руку от её лица. Достал из кармана белоснежный платок и демонстративно, не торопясь, вытер подушечки пальцев, словно испачкался обо что-то липкое. — Твоя мать знала цену репутации, – произнёс он, глядя на платок, а не на неё, — Она понимала, что фамилия Кагами – это ответственность. А ты... ты ведешь себя как дешёвая девка из подворотни. И, что хуже всего, даже скрыть это аккуратно не способна. Слова не были громкими, но они ударили под дых сильнее любого кулака. Внутри у Мейко что-то с треском надломилось. Отец бросил испачканный тональником платок на стол, прямо рядом со своей чашкой. — Иди смой это убожество. Видеть тебя в таком виде тошнотворно. Мейко поднялась, поправила воротник платья, поклонилась идеальный угол, идеальная спина, как учили с детства. — Спасибо за завтрак, – сказала она. — Мейко, – догнал её в спину его тихий голос. Она замерла у самого порога, не оборачиваясь. Каждая секунда в этой столовой стоила ей тонны сил. — В следующую субботу мы приглашены на ужин к главе Сон, – сзади раздался тихий стук чашки о блюдце, — Там будет его сын, он только вернулся из Штатов. Из уважения к их семье я надеюсь показать им достойную преемницу, а не... это. Постарайся к субботе вернуть своему лицу приличный вид. Если ты не способна контролировать то, где и с кем проводишь ночи, хотя бы научись скрывать улики. Свободна. В коридоре было пусто, только часы тикали на стене. ​Мейко дошла до своей комнаты, зашла и заперлась на ключ. Рука долго не отпускала дверную ручку, металл казался единственной твердой вещью в мире, который прямо сейчас уходил у неё из-под ног. Посреди комнаты силы кончились. Колени подогнулись сами, сухо, беззвучно, и она просто сползла на корточки, обхватив себя руками. Слёз не было. Было только страшное, давящее ощущение, будто стены её спальни – идеальной, чистой, правильной – медленно сдвигаются, превращая комнату в семейный склеп. Внутри, где-то под рёбрами, ворочалась глухая, звенящая тоска. Такая огромная, что Мейко казалось: если она сейчас откроет рот, эта тупая боль просто затопит весь дом. ​ Она поднялась на неслушающихся ногах, сдирая с себя антрацитовое платье. Пуговицы трещали, ткань липла к коже, словно это была не одежда, а вторая кожа, навязанная отцом. Безопасная. Мертвая. ​ В ванную она почти ввалилась. Ручка смесителя – до упора влево, на максимум. Она шагнула под кран сразу, не проверяя, не выжидая, пока пойдет теплая. ​ Ледяной поток ударил по темени, хлынул за шиворот, обрушился на плечи и грудь. Вода лилась сплошной, тяжелой, ревущей стеной – настоящий водопад, безжалостный и оглушительный. На секунду у неё перехватило дыхание, легкие сжались в судороге, но Мейко заставила себя выпрямиться. Она встала ровно, задрав подбородок навстречу этим хлёстким, режущим струям, позволяя воде заливать глаза и рот. ​ Грохот воды в ушах наконец-то заглушил всё. Похороны матери, лекции, тиканье часов в коридоре, холодный, вежливый голос отца, его платок, вытирающий пальцы... Всё тонуло в этом шуме. Мейко закрыла глаза, чувствуя, как холод пробирается под кожу, добирается до костей, ломит суставы. И в этой боли была странная, дикая, извращенная свобода. ​ Ей казалось, что этот ледяной водопад смывает с неё не грязь, а саму её личность. Кагами Мейко. Отличница. Дочь своего отца. Гордость семьи. Кукла, которую дрессировали годами, чтобы однажды выгодно продать на званом ужине. Вся её крошечная, искусственная, выверенная до миллиметра жизнь сейчас казалась ничтожной. Чтобы спастись, нужно было просто сойти с ума. Потерять этот жалкий, зажатый в рамки разум. Перестать цепляться за берега, за правила, за фамилию. Сдаться потоку и позволить ему унести себя. ​ Падение ведь уже случилось. Там, в полумраке отеля, на смятых простынях, она уже сорвалась с обрыва. Она уже летела вниз, в темноту. ​ Слёзы пришли незаметно – теплые, соленые дорожки на обжигающе ледяной коже щек. Они мгновенно смешивались с тяжелыми каплями душа и стекали вниз, на грудь. Мейко смотрела перед собой, на безликую белую плитку, и внутри у неё звенела пустота. Настоящая, космическая тоска человека, который понял, что он один. Совершенно один в этом бурлящем, чужом потоке. И реке всё равно, куда его нести. ​ Когда тело начало крупно, неудержимо трясти от холода, а пальцы окончательно перестали сгибаться, она выключила кран. ​Тишина ванной комнаты ударила по ушам, как глухой взрыв. ​ Мейко тяжело дышала, глядя на свое отражение. Вода стекала с мокрых волос на кафель, губы посинели, кожа покрылась крупными мурашками. Но синяки на шее... от ледяной воды они проступили еще ярче, налились темным, фиолетовым цветом. Четыре отчетливых следа. Клеймо. ​ Она медленно подняла дрожащую руку и коснулась пальцами пятна под ухом. Чуть надавила. Было чувствительно, но под подушечкой пальца в ответ упрямо и ровно бился пульс. Живая. ​ Отец запер её в клетке, лишил выбора, растоптал её гордость. Но там, в темноте отеля, в руках мужчины, чей запах табака и виски выжег ей память, она впервые за девятнадцать лет почувствовала, что у неё есть тело. Что она существует. Пусть сломанная, пусть грязная, пусть летящая в ад, но живая, а не фарфоровая. ​ Она вытерлась полотенцем, резко, до красноты растирая кожу, завернулась в халат и вышла в комнату. Села за стол, положила руки на столешницу и посмотрела на закрытый атлас. Знала, что внутри анатомия, мышцы, кости, схемы. Знала, что если откроет, то увидит грудину, рёбра, подключичные артерии. Знала, что увидит то, что показывал ей Риндо. Она несколько секунд сидела неподвижно, глядя на обложку, чувствуя, как внутри, под рёбрами, что-то сжимается. Потом взяла книгу, открыла на нужной странице и заставила себя читать. *** Она училась до самого вечера. Страница за страницей, термин за термином. Рёбра, грудина, межрёберные мышцы, подключичная артерия, внутренняя грудная вена. Она заставляла себя запоминать, повторять, проверять. Это было привычное, почти медитативное состояние – когда мозг занят, а сердце можно не слушать. Она остановилась на середине термина, моргнула и поняла, что смотрит в одну точку уже несколько секунд. Не видит буквы, не слышит собственного голоса, который шепчет названия. Просто пустота. И в этой пустоте он. Она тряхнула головой, сжала пальцы в кулак и вернулась к тексту. «Внутренняя грудная вена. Топография. Начинается от верхней надчревной вены…» Слова шли с трудом, как сквозь воду. В какой-то момент служанка постучала и принесла чай. Мейко даже не подняла головы – просто кивнула, чтобы та оставила поднос на краю стола. — Отец уехал? – спросила она, когда служанка уже взялась за ручку двери. — Да, одзё-сама, – ответила та, не оборачиваясь, — Сказал, что вернётся через два дня. Дела. — Хорошо, – сказала Мейко. Дверь закрылась. Тишина вернулась в комнату. Мейко снова уткнулась в атлас, но через некоторое время её пальцы сами потянулись к собственной груди – проверить, закрепить, как учил Риндо. Четвёртое ребро, пятое, шестое. Она закрыла глаза, чтобы лучше чувствовать и перед глазами вспыхнуло воспоминание. Его руки, скользящие по её рёбрам. Считающие. Медленно. Горячо. «Седьмое», – говорит он. «Восьмое», – говорит он. Дыхание на её шее. Тяжесть его тела сверху. Его шёпот: «Молодец». Мейко дёрнулась, резко открыла глаза. Руки дрожали. Внизу живота разливался горячий, тянущий жар – тот самый, который она чувствовала сегодня утром, когда проснулась в пустом номере. — Нет, – сказала она вслух, хотя рядом никого не было, — Не надо. Она закрыла атлас и отодвинула его к краю стола. — Хватит на сегодня, – сказала сама себе. *** Она легла в одиннадцать. Погасила свет, задернула шторы, забралась под одеяло. В доме было тихо – только часы на стене отмеряли секунды с бесконечным, убаюкивающим постоянством. Мейко закрыла глаза, надеясь уснуть сразу. Не получилось. Тело помнило, прикосновения, звуки, движения. И теперь, в тишине её комнаты, память вернулась с новой силой – не обрывками, а цельной картиной, которую она не могла контролировать. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди, но это не помогло. Перед глазами его руки. Тёплые, сильные, уверенные. Пальцы, которые скользили по её коже, считали рёбра, сжимали бёдра. Тату на правом запястье – чёрная, плотная вязь, которую она рассматривала в полумраке. А потом образ начал меняться. Острые скулы. Холодные глаза за стёклами очков. Голос, который она слышала пять дней в неделю, спокойный, насмешливый, требовательный. И от этого голоса внутри всё сжималось. Мейко зажмурилась, но образ не исчезал – он был слишком ярким, слишком реальным. В темноте её комнаты возникли очертания: силуэт в дверях, медленный шаг, тихий смех. Мужчина подходит к кровати, садится на край, и она чувствует его запах – табак, виски, терпкая горечь. Но теперь к этому добавляется что-то знакомое, от чего кружится голова. Его рука касается её щеки, скользит по шее, спускается к ключице. — Ты ждала? – спрашивает он. — Да, – шепчет она. Он наклоняется, его губы касаются её губ. Сначала осторожно, почти невесомо, будто пробует. Потом жёстче, требовательнее. Она отвечает, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе, чувствуя, как его язык скользит по её нижней губе, как его рука ложится на её талию и тянет к себе. — Мейко, – говорит он, и голос низкий, хриплый, совсем не как на занятиях, — Скажи, чего ты хочешь. — Тебя, – выдыхает она. Он целует её в шею. Пальцами расстёгивает пуговицы её футболки, проводит по животу вниз, задерживаясь на тазовых косточках, слегка надавливает большими пальцами, заставляя её выгнуться. Его дыхание горячее на её коже и она чувствует, как её тело откликается – влажное, горячее, готовое. Мейко открывает глаза. В комнате темно. Всё та же тишина, всё то же одеяло, сбившееся в ногах. Она одна. Сердце колотится где-то в горле. Она прижимает ладонь к груди, чувствуя, как быстро бьётся сердце и стыд накрывает её с головой. «Что я делаю, – думает она, — Так нельзя, он предподаватель». Но память подбрасывает не обрывки лекций, а совсем другое. Как он учил её чувствовать мышцы на собственном теле. Как его пальцы касались её запястья, чтобы поправить движение. Как он смотрел на неё, когда она ошибалась, с этим странным холодным интересом. И как той ночью он сказал: «Молодец». «Это совпадение. Просто совпадение. Голос похож, но это не он. Это не может быть он». Она пытается убедить себя в этом, но между фразами провалы. Темнота. Запах табака. И его голос, который смешивается с голосом того незнакомца, пока она не может отличить один от другого. Мейко утыкается лицом в подушку, сжимает её руками, будто может задушить в ней собственные мысли. Но мысли не уходят. Они становятся только более красочными, такими же яркими, как те картинки в атласе, которые она учила весь вечер. «Я схожу с ума, – думает она, — Я просто схожу с ума». Она пытается дышать ровно, пытается успокоиться, но каждая попытка заканчивается тем, что она снова и снова возвращается к нему. К его рукам. К его голосу. К тому, как он двигался внутри неё. На этот раз она не сопротивляется. Она позволяет себе представить всё до конца. Он входит в её комнату не как преподаватель, а как тот, кто пришёл именно к ней. Без стука, но мягко, не нарушая тишину, а заполняя её собой. Он садится на край кровати, и его рука касается её плеча чтобы удержать. — Ты не спишь, – говорит он, и это не вопрос. Голос низкий, но не холодный. В нём нет той насмешки, которая была на занятиях. Только что-то тёплое, от чего внутри всё сжимается. — Не сплю, – шепчет она. Он убирает прядь волос с её лица, так же, как тот незнакомец той ночью. Медленно, почти невесомо. — Что ты делаешь здесь? – спрашивает она, хотя знает, что это сон. — Я пришёл к тебе, – отвечает он, — Тебе не нужно быть одной. Она закрывает глаза, и он ложится рядом, притягивая её к себе так, чтобы она чувствовала его тепло. Его рука обнимает её за плечи, прижимает к груди. Она слышит, как бьётся его сердце – ровно, спокойно, в отличие от её собственного. — Почему ты такой? – спрашивает она, уткнувшись носом ему в шею, — В жизни ты совсем другой. — Потому что в жизни ты не позволяешь мне быть таким, – отвечает он, — Ты закрываешься. Маска, идеальная спина, ни одной трещины. Она молчит. — А здесь ты можешь быть собой, – продолжает он. Его рука поглаживает её по спине, медленно, успокаивающе, — Я никуда не уйду. Она поднимает голову и смотрит на него. В темноте она видит только его глаза – тёплые, без той усмешки, которую она так ненавидит. — Поцелуй меня, – просит она. Как ребёнок, который просит маму взять на руки, когда страшно. Он наклоняется и целует её, мягко, медленно, как будто у него есть всё время мира. Его рука лежит у неё на талии, большим пальцем гладит кожу под футболкой. Она чувствует его дыхание, его тепло, его запах. У неё перехватывает дыхание. Она тянется к нему, прижимаясь сильнее, и его рука скользит по её спине, оглаживая каждый позвонок, как будто он изучает её, запоминает. — Мейко, – шепчет он. Она кладёт голову ему на грудь и чувствует, как он гладит её по голове, как его пальцы перебирают её волосы. Она не знала, что можно чувствовать себя так, в безопасности, в тепле, в чьих-то руках, которые держат тебя, а не ломают. — Риндо, – говорит она в его грудь, — Побудь со мной. — Я здесь, – отвечает он, — Я никуда не уйду. Она закрывает глаза, позволяя себе раствориться в этом чувстве. И когда он целует её в макушку, а потом переворачивает её на спину, нависая сверху, она не чувствует страха. Только желание отдаться этому теплу, позволить ему забрать её всю, каждую клетку, каждую мысль. — Я буду осторожен, – говорит он, глядя в глаза. Он входит в неё медленно, настолько медленно, что она чувствует каждое его движение, каждое дыхание. Он смотрит на неё сверху вниз – только внимание, почти благоговение. Он целует её лоб, когда она закрывает глаза от удовольствия и шепчет что-то тёплое, отчего у неё кружится голова. Она чувствует, как её тело дрожит, как внутри всё сжимается и он накрывает её рот поцелуем, заглушая стон. Когда она кончает, он сжимает её в объятиях, прижимая к себе так крепко, что ей становится больно, но это хорошая боль. Они лежат тихо. Его рука гладит её по плечу, и она утыкается лицом в его грудь, чувствуя, как ровно бьётся его сердце. — Риндо, – шепчет она, почти сонно. Она чувствует, как его губы касаются её лба, один раз, коротко. И засыпает. Мейко открывает глаза. В комнате темно. Часы на тумбочке показывают час ночи. Одеяло сбилось в комок где-то у ног, футболка задралась до подмышек. Тело горит, от той странной, тёплой тяжести, которая осталась после сна. Она лежит неподвижно и смотрит в потолок. «Ты закрываешься», – сказал он во сне. И это было правдой. Но она не знала, как перестать. Она переворачивается на бок, подтягивает колени к груди и закрывает глаза. «Это был не он, – говорит она себе, — Это был просто сон». Но внутри, глубоко под рёбрами, что-то тёплое и трепетное не уходит. Она лежит, прислушиваясь к этому теплу, и понимает, что оно никуда не денется. Она не знает, бояться этого или хотеть. Может, и то, и другое. Она поворачивается на бок, утыкается носом в подушку и проваливается в сон...