Часть 1

Наверное, каждый из нас в детстве мечтал получить то заветное письмо из Хогвартса, которое могло бы подтвердить, что ты не такой, как все, что ты особенный, что мир магии существует и ждет тебя. В тот волшебный момент, когда ты разворачиваешь письмо, читаешь его содержимое и понимаешь — ты волшебник. Сердце начинает биться быстрее, руки дрожат от волнения, а мысли путаются в голове, словно в вихре. Весь окружающий мир меняется на глазах, и всё привычное вдруг кажется не таким, как раньше. И неважно, куда именно тебя отправят — в Хогвартс или в другую школу, которая будет подходить именно тебе. Главное — осознать одно: магия реальна. Она существует, и ты жаждешь попасть туда, узнать всё, увидеть чудеса, прикоснуться к невозможному. Но в то же время в голове возникают мысли о том, что что-то может пойти не так. Эти мысли больше напоминают вопросы, чем страхи, но они всё равно остаются. Но годы идут. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать… Даже четырнадцать. Письма нет. Постепенно приходится смириться с тем, что магический мир не ждал тебя. Что, возможно, магии и нет вовсе. Или она существует, но ты никогда не сможешь стать её частью. Каждый день становится предсказуемым, серым и однообразным. Ты наблюдаешь за жизнью со стороны, читаешь книги о волшебных мирах, смотришь картинки, собираешь вещи с символикой магии. Всё это — лишь попытка почувствовать хоть что-то от того, что остаётся недоступным. Ты продолжаешь жить дальше. День за днём. Стараешься найти радость в обычных вещах, но это не то, что ты искал. Ты видишь чудеса, слышишь о них, но не можешь прикоснуться к ним. Они близки, но недоступны. И эта невозможность ощущается тяжело, словно мир, к которому ты стремился, остаётся вне твоей досягаемости. Ты построил свой мир, свою жизнь без магии. Всё было привычно, понятно и безопасно. И вдруг что-то щёлкает. Как будто сама вселенная решает: «Ты готов». Ты не знаешь, что делать, как реагировать. Всё вокруг становится чужим, необычным и напряжённым. Она не могла понять, где именно находилась. Всё вокруг казалось неправильным, как будто сама реальность искажалась, превращаясь в нечто неузнаваемое и пугающее. Кошмар разворачивался перед её глазами, и каждый миг наполнялся ужасом, который сжимал её сердце в ледяных объятиях. Зрение, которое обычно было слабым, едва различало очертания чудовища, нависающего над ней, неподвижного и угрожающего, как зловещая тень, готовая поглотить её целиком. Кошмар не просто происходил — он разворачивался медленно, вязко, с мучительной неизбежностью, будто давал ей время осознать каждую деталь, каждый оттенок ужаса. И этот ужас не был резким или вспышечным — он был тяжёлым, давящим, проникающим внутрь, словно ледяная вода, заполняющая лёгкие. Он не кричал — он сжимал. Сердце билось неровно, болезненно, будто его сдавливали холодные пальцы. Её зрение, и без того слабое, сейчас предавало её окончательно. Мир дробился на пятна и тени. Но даже сквозь эту мутную пелену она видела его. Чудовище. Оно нависало над ней — огромное, неподвижное, почти сливающееся с окружающей тьмой. Не было чётких границ, не было деталей — только масса, тяжесть, присутствие. Оно не двигалось, но от этого становилось только страшнее. В этом отсутствии движения чувствовалась угроза, затаённая и уверенная, как у хищника, который уже знает исход. Пол под ней был холодным… нет, не просто холодным. Ладони скользнули, и она с ужасом почувствовала, как пальцы утопают в чём-то густом, липком. Это не была вода. Это было что-то тягучее, цепкое, словно сама поверхность пыталась удержать её, не дать даже попытки подняться. Когда она попробовала сдвинуться, тело ответило болью — резкой, расползающейся по мышцам. Казалось, будто её не просто придавили — её медленно вдавливали в этот пол, заставляя стать его частью. Дыхание сбивалось. Каждый вдох давался через усилие, будто воздух стал плотным, тяжёлым, чужим. Грудная клетка поднималась с трудом, и на мгновение ей показалось, что если она перестанет бороться — воздух просто не войдёт в неё больше никогда. Голова раскалывалась. Боль пульсировала за глазами, отдавалась в зубах, тянулась по шее, в плечи, в спину. Тело отказывалось слушаться — не полностью, но достаточно, чтобы любое движение превращалось в борьбу. Даже попытка сжать пальцы требовала усилия, будто между мыслью и действием стояла невидимая преграда. И вдруг — Глухой звук. Что-то тяжёлое выскользнуло из рук чудовища и с неприятным, тянущимся скрежетом прокатилось по полу. Она дернулась взглядом — насколько могла — и увидела. Дубинка. Она остановилась совсем рядом. Слишком близко, чтобы не заметить. Слишком близко, чтобы игнорировать. Сердце рванулось вперёд, будто в ней на секунду вспыхнула жизнь. Шанс. Вот он. Протянуть руку. Схватить. Ударить. Оттолкнуться. Сделать хоть что-то. Но тело не двинулось. Страх не просто сковал — он впился, врос в неё, как корни. Мысль о движении казалась такой же невозможной, как попытка остановить время. Она смотрела на дубинку, почти ощущая её вес в своей руке… но не могла даже пошевелить пальцами. Чудовище стояло. Оно не спешило. Не наклонялось. Не нападало. Оно просто было. И в этом «было» чувствовалось что-то пугающе осознанное, как будто оно знало: она не убежит. Как будто оно позволяло ей видеть шанс — и не воспользоваться им. В стороне — движение. Два силуэта. Размытые, дрожащие, почти нереальные. Она не сразу поняла, что это люди. Голоса дошли раньше, чем смысл. Высокие, срывающиеся, наполненные паникой — детские. Мальчики. Они кричали, махали руками, делали что-то, пытались — она это чувствовала — пытались помочь. Но расстояние между ними было странным. Не физическим — каким-то иным. Они казались одновременно близко и бесконечно далеко, как отражение в кривом зеркале. И между ними — чудовище. Как стена. Выхода не было. Ни одного варианта, который не заканчивался бы тем же. Попробовать бежать? Оно быстрее. Сжаться? Оно найдёт. Притвориться мёртвой? Мысли путались, ломались, обрывались на полпути. Решения не приходили. Она никогда не была смелой. Её тело само приняло решение за неё. Она сжалась, насколько могла, подтянула колени к груди, обняла их дрожащими руками. Спрятаться. Уменьшиться. Исчезнуть. Если не двигаться — может, всё закончится быстрее. Она зажала уши, словно могла отрезать себя от происходящего. Зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули цветные пятна. Губы шевелились сами собой. — Это сон… это сон… это не настоящее… Слова были тихими, почти неслышными, но она цеплялась за них, в конце концов, человек может убедить себя в чем угодно. И тогда — Грохот. Не просто звук — удар. Он прошёл через пол, через тело, через кости. Воздух дрогнул, пыль взметнулась, осела на коже, на ресницах. Вибрация прокатилась по ней, заставив сердце на мгновение остановиться. Тишина после этого показалась оглушающей. Чудовище… Оно исчезло из поля её восприятия. Она медленно, с усилием, будто поднимая веки сквозь тяжесть, будто ее веки были такие же длиные и тяжелые как у Вия, она открыла глаза. Мир всё ещё был размытым, но теперь в нём были другие фигуры. Крупные. Чётче. Ближе. Люди. Наверное? Кто-то двигался, кто-то говорил. Голоса были уже не детскими — ниже, жёстче, увереннее. Взрослые. Мысль вспыхнула и почти сразу погасла, не успев согреть. Один из них подошёл ближе. Склонился. Что-то сказал. Она не поняла ни слова. Звуки складывались в речь, но смысл не доходил. Будто между ними стояла невидимая стена. Интонация, однако, была ясна — строгая, резкая, с оттенком упрёка. Как будто она виновата. Как будто это она сделала что-то не так. Рука протянулась к ней — живая, тёплая, настоящая. Но она не могла ответить. Просто смотрела, не понимая, что от неё хотят. Голова всё ещё болела. Мысли путались, обрывались. Ноги дрожали так, что она едва чувствовала их. В груди оставался холод — не острый, а глубокий, оседающий где-то внутри. Она ничего не понимала. Ни где она. Ни что произошло. Ни почему это закончилось. Единственное, что медленно, с трудом пробивалось сквозь шум, боль и страх — она жива. Дышит.…к сожалению.