Часть 2

Она тяжело вздохнула, и этот вздох вышел неровным, будто застрял где-то в груди, прежде чем вырваться наружу. На плечах — чужие руки. Мягкие. Осторожные. Они не держали, не сковывали, а скорее… поддерживали. Как будто боялись причинить боль. И это было странно. Страшно — но… так хорошо, так успокаивающе. Тепло этих прикосновений медленно расползалось по телу, унимая дрожь, приглушая остатки паники. Впервые за всё время ей стало чуть легче дышать. Не свободно — нет, до этого было ещё далеко — но уже не так как впервые секунды кошмара, будто каждый вдох даётся взаймы. Успокаивающе. Почти. Если бы не одно «но». Её не отпускали. Ни на шаг. Стоило ей хотя бы попытаться приподняться — руки становились настойчивее, но всё такими же мягкими. Её укладывали обратно, поправляли одеяло, что-то говорили тихо, успокаивающе… но не позволяли встать. Не позволяли даже попробовать. Она не понимала — это забота или… может она заложник? К ней приходили. Часто. Слишком часто. Сначала — взрослые. Голоса разные: одни — строгие и быстрые, другие — низкие и размеренные. Они задавали вопросы. Много. Слишком много. Их слова сливались в сплошной поток звуков, в котором не было ни одной зацепки, ни одного знакомого смысла. Она лишь хмурилась в ответ, морщилась, напрягалась, будто могла силой воли выжать из этих звуков хоть что-то понятное. Бесполезно. Потом — дети. Их присутствие чувствовалось иначе. Ближе. Живее. Они подходили осторожно, иногда почти крадучись, словно боялись её напугать. Шептались, переглядывались, иногда смеялись — тихо, нервно. Переживали. Она это чувствовала. Но… Они были чужими. Все. Лица — размытые пятна. Глаза не фокусировались, линии расплывались. Она пыталась всматриваться, щурилась до боли, но всё равно не могла различить ни черт, ни выражений. Только силуэты. Только движение. Было безумно жаль, что ей не дают податься ближе. Нос к носу, чтобы рассмотреть каждого. И ни одного понятного слова. Ни одного. Сколько бы она ни вслушивалась, ни напрягалась, ни ловила интонации — язык оставался чужим, скользким, ускользающим от понимания. Это начинало пугать сильнее, чем то чудовище. Она закрыла глаза. За дверью — шаги. Лёгкие. Почти невесомые. Детские? Нет. В них была чёткость. Уверенность. Ритм, который не сбивается. Так ходят взрослые. И это несоответствие резало слух. Тихо. Где-то рядом. Ещё звук. Едва уловимый. Шуршание. Крошечное копошение, будто в углу или под мебелью что-то двигалось. Мышь? Мысль мелькнула и исчезла, не успев оформиться. Она не открывала глаза. До тех пор, пока— Резкое ощущение. Её ущипнули за нос. Она дернулась так, будто её ударили током. Тело отреагировало раньше, чем разум — резкий рывок назад, сбитое дыхание, короткий, сдавленный вдох. Она почти сорвалась с кровати, удержалась в последний момент, уцепившись за край, и замерла, широко распахнув глаза. Перед ней кто-то стоял. Маленький. Слишком маленький. Силуэт был… неправильным. Не ребёнок. Нет. В нём чувствовалась тяжесть возраста, что-то старое, прожитое. Но рост… рост сбивал с толку. Старик? Мысль пришла неуверенно. Она не могла вспомнить слово. Не могла собрать образ воедино. И это раздражало. Пугало. — Чёрт… — едва слышно сорвалось с её губ, почти шёпотом, почти несознательно. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Незнакомец, кажется, это заметил. И… рассмеялся? Нет, не громко. Но в его движениях было что-то игривое, почти озорное. Как будто он не видел в происходящем ничего страшного. Женщина рядом — та самая, что ухаживала за ней — тихо засмеялась тоже. Тепло. Легко. Как будто это было что-то обычное. Как будто ничего странного не происходило. А для неё происходило всё. Каждую секунду. Маленький старик взмахнул рукой. Резко. Уверенно. Она замерла. Ждала. Чего угодно. Боли. Света. Удара. Чего-то. Но… Ничего не произошло. Совсем ни черта. Пустота. Это было даже хуже. Она не выдержала. Движение вышло резким, почти паническим. Она схватилась за одеяло, дернула его на себя, натянула до подбородка, словно могла спрятаться за этой тонкой тканью от всего происходящего. Бесполезно. Ещё секунда — и она уже сползает. Медленно. Осторожно. Почти бесшумно. Одеяло тянется за ней, как укрытие, как единственная защита. Она скользит вниз, с кровати, на пол, и, не отпуская его, забирается глубже — под кровать. Сжаться. Исчезнуть. Спрятаться от этих… людей. Или не людей. От их голосов, их рук, их странного спокойствия. От всего, что она не понимает. Она замирает, прижимая ткань к себе, задерживает дыхание, вслушивается. Сердце гремит слишком громко. Но она всё равно пытается не шевелиться. Пусть думают, что её нет. Пусть оставят. Хоть на немного. Пожалуйста. Никто не заглянул под кровать, не наклонился, не позвал её по имени — даже если бы она его поняла. Мир снаружи продолжал жить своей странной, чужой жизнью, а она оставалась здесь, в узком тёмном пространстве, куда почти не проникал свет. Сначала было терпимо. Потом — холодно. Холод подкрадывался медленно, почти незаметно, но от этого становился только хуже. Он не ударял — он вползал. Сквозь одежду, сквозь кожу, в кости. Пол был ледяным, твёрдым, чужим, и тепло, которое ещё недавно оставалось в теле, уходило, растворялось, будто его никогда и не было. Она сжалась сильнее. Колени — к груди, руки — вокруг них, пальцы сжимаются в ткань одеяла так, будто это единственное, что удерживает её здесь, не даёт рассыпаться. Спина ноет, плечи затекают, но она не двигается. Боится. Боится, что если пошевелится — её найдут. Или хуже. Мысль приходит неожиданно. Это не сон. Она моргает. Раз. Ещё раз. Закрывает один глаз. Открывает. Потом другой. Старательно, почти методично, как будто проводит эксперимент. Мир не исчезает. Не распадается. Не подстраивается под её ожидания. Он остаётся. Тот же. Чужой. Холодный. Реальный. Она задерживает дыхание, затем медленно выдыхает, чувствуя, как воздух проходит через горло — сухое, немного болезненное. Во сне не бывает так. Не бывает этого ощущения воздуха, царапающего изнутри. Она помнит. Какие-то обрывки. Строки. Тексты. Книги. Много книг. Психология. Сознание. Сны. Человеческий мозг… …не может создавать новые лица. Мы видим только то, что уже где-то встречали. Собираем из кусочков. Искажаем. Но не создаём с нуля. Она жмурится сильнее, будто пытается вытащить из памяти хоть что-то ещё, хоть одну чёткую мысль, за которую можно уцепиться. Перед глазами всплывает отражение. Тусклое. Размытое. Но достаточно, чтобы понять. Не её. Лицо — меньше. Черты — другие. Что-то в них было… непривычное. Не искажённое, не чудовищное — наоборот, слишком обычное, слишком цельное. Детское. И именно это пугало сильнее всего. Потому что это лицо не было сном. Оно не... Не текло. Не превращалось во что-то другое. Оно было... Стабильным. Настоящим. Она снова открывает глаза. Темнота под кроватью кажется уже не просто укрытием — она становится доказательством. Доказательством того, что мир не исчезает, когда она отворачивается. Секунда. Две. Три. Она снова моргает. Мир остаётся. Слишком устойчивый для сна. Слишком логичный для кошмара. Слишком… последовательный. Мысли начинают складываться. Медленно. С трудом. Как будто каждая из них проходит через вязкую массу, прежде чем дойти до конца. Люди приходят и уходят. Они говорят. Они реагируют. Они смеются. Они… живут. Во сне так не бывает. Во сне всё вращается вокруг тебя. А здесь — она лишняя. Наблюдатель. Часть системы, которая не зависит от неё. Холод усиливается. Но теперь он уже не главное. Главное — другое. Осознание. Тяжёлое. Неподъёмное. Она не спит. Не галлюцинирует. Не застряла в каком-то искажённом сне, из которого можно вырваться, просто проснувшись. Это происходит. Сейчас. С ней. По-настоящему. Мысль оформляется окончательно. Чётко. Жёстко. Без возможности отступить. Она не спит. Она слышала новые голоса. Не такие, как раньше. В них не было той тяжёлой, давящей строгости взрослых. Эти звучали живее — резче, быстрее, иногда срываясь, перебивая друг друга. Подростки. Она не понимала слов, но улавливала интонации: спор, интерес, даже… воодушевление. И среди них — тот самый. Маленький старик. Его голос выделялся сразу. Лёгкий, почти насмешливый, с мягкими переливами, будто происходящее его не тревожило, а забавляло. В этом месте, где почти все казались хмурыми, напряжёнными, настороженными, он был неправильным. Слишком спокойным. Слишком… добрым. Она затаилась, надеясь, что её не заметят. Глупо. Очень глупо. Резкое движение. Чужие руки. Две пары. Её вытаскивают. Просто берут — и вытягивают из темноты, из укрытия, из её единственного безопасного места. Свет ударяет в глаза, заставляя зажмуриться. Она дёргается, брыкается, пытается вырваться — хаотично, слабо, скорее из отчаяния, чем с реальной надеждой. Но её держат. Крепко. Не грубо — нет. Но так, что вырваться невозможно. Её поднимают. Мир снова качается, расплывается, и она почти готова закричать — как вдруг— Перед её лицом появляется что-то. Близко. Слишком близко. Руна. Она замирает. Будто в ней что-то переключилось. Знакомо. Наконец-то. Не голоса. Не лица. Не ощущения. Она смотрит. Вглядывается, игнорируя всё остальное — руки, свет, людей. Руна. Чёткие линии. Простая форма. Но в ней — структура. Значение. Что-то, за что можно ухватиться. Когда-то… Ей не разрешали. Говорили — нельзя. Опасно. Ошибёшься — не простит. Но она всё равно читала. Смотрела. Запоминала. Даже вырезала. Дерево под пальцами, неровные края, попытки сделать линии аккуратными… свой набор. Глупый. Детский. Но её. И сейчас— Это знание возвращается. Как доказательство того, что она всё ещё… она. Дыхание выравнивается. Тело перестаёт дёргаться. Сопротивление исчезает. Она просто… повисает в чужих руках. Позволяет держать себя. Пока её рассматривают. Изучают. Юноша, который держит её, делает это уверенно. Его хватка выверена: не больно, но и без шанса вырваться. В этом есть привычка. Опыт. Как будто он уже не раз держал так — детей, раненых, кого-то, кто не мог или не хотел стоять сам. Это почему-то пугает. Второй говорит. Много. Быстро. С жаром, с жестами — она чувствует это даже сквозь размытость зрения. В его голосе — интерес. Живой, почти исследовательский. И третий— Она замечает его не сразу. Он в стороне. Тише. Но не менее вовлечён. Что-то записывает. Постоянно. Шорох. Царапанье. Пауза. Снова. Записывает. Каждое её движение? Каждую реакцию? Мысль приходит медленно. Но, придя, не уходит. Не… спасённая. Она объект. Наблюдения. Анализа. Проверки. Как— Образ всплывает сам собой. Белая клетка. Металлические прутья. Маленькое существо внутри. На него смотрят. Его трогают. Его реакции фиксируют. Подопытная. Крыса.