Привыкание

Дни потеряли счёт. Питер не знал, сколько прошло — три, десять, двадцать. Свет в комнате менял интенсивность, имитируя день и ночь, но окна не было, и он не мог понять, совпадает ли это с реальным временем. Кормили его через трубочку — жидкими, питательными смесями, которые Брюс лично составлял, чтобы покрыть «энергозатраты паучьего метаболизма». Еда была безвкусной, тёплой, и Питер сначала отворачивался, но потом понял, что голод сильнее. — Молодец! — хвалил Стив, когда он выпивал очередную порцию. — Хороший мальчик. От этих слов хотелось выть. Они меняли ему положение тела три раза в день — поворачивали, разминали мышцы, делали пассивную гимнастику. Кожа под ремнями не прела — манжеты были из дышащего материала. Всё продумано. Всё — чтобы он оставался в сохранности. Они говорили с ним постоянно. Рассказывали новости, обсуждали фильмы, спорили о том, когда ему можно будет «немного больше свободы». — Он уже не пытается вырваться, — заметил однажды Тони, сидя рядом и ковыряясь в голограмме. — Это хороший знак! — Это не смирение, — тихо ответил Брюс. — Это истощение. Физическое и эмоциональное. — Значит, мы на верном пути, — отрезал Стив. — Когда организм восстановится, вернётся и ясность мышления. Тогда он поймёт... Питер лежал с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Он слушал. — А если не поймёт? — спросил Тор. Он редко говорил, чаще просто сидел в углу, наблюдая, и его присутствие было самым тяжёлым. Потому что в его взгляде читалась не логика, а древняя, почти звериная уверенность в праве сильного. — Поймёт, — сказал Тони, и в его голосе впервые прорезалась сталь. — У нас есть время. И у него нет выбора. — Выбор у него всегда есть, — возразила Наташа. — Но мы сделаем так, чтобы правильный выбор был единственно возможным. Питер сглотнул. Язык коснулся внутренней стороны намордника, и он снова почувствовал его плотное, ненавистное присутствие. Они говорили о нём как о вещи. Как о проекте. Как о ребёнке, который не вправе решать за себя. И в этом была чудовищная, извращённая любовь. Они не мучили его ради удовольствия. Они не причиняли боли. Они окружали его заботой такой плотной, что она душила. Они хотели как лучше. И это было самое страшное наказание.