Стены

На десятый (пятнадцатый? Двадцатый?) день Питер перестал вздрагивать, когда они входили. Он больше не дёргал ремни. Не пытался мычать сквозь намордник. Не искал лазейки глазами. Он просто лежал и смотрел в потолок, считая световые панели. — Диссоциация, — сказал Брюс, водя каким-то сканером над его лицом. — Защитный механизм. — Это опасно? — спросил Стив. — Пока нет, но если продолжится — может перейти в депрессивный эпизод. — Тогда надо дать ему больше позитивного контакта, — решил Тони. — Снимите намордник. Ненадолго. Пусть поговорит. — Он может начать кричать, — предупредила Наташа. — Пусть, крики — это тоже разрядка. Лучше, чем пустота. Питер почувствовал, как пальцы Брюса расстегнули замки на затылке. Мягкая маска соскользнула, и он впервые за долгое время смог открыть рот. Челюсть заныла. Губы пересохли. Он медленно провёл языком по нёбу, по зубам — всё было на месте, но чужим. — Питер, — позвал Тони. — Ты нас слышишь? Он слышал. Он смотрел в потолок, потому что боялся перевести взгляд на их лица. Боялся, что если увидит их сейчас — с заботой, тревогой, надеждой — то сломается. — Пожалуйста, — сказал он наконец. Голос был хриплым, чужим. — Отпустите меня! Тишина. — Мы не можем, сынок, — мягко ответил Стив. — Ты ещё не готов! — Я готов. Я буду есть. Буду спать. Я обещаю! — Ты уже обещал, — в голосе Тони прорезалась горечь. — Ты обещал мне, когда я впервые снял тебя с крыши, что будешь осторожен. Что не будешь геройствовать без подготовки. Ты врал! — Я не врал, я старался… — Ты старался, пока не сломал себе три ребра в драке с грабителями, потому что не дождался подкрепления, — перебила Наташа. — Ты старался, пока не довёл себя до аритмии. Твоё «старался» нас не устраивает! Питер закрыл глаза. — Вы не имеете права! — Мы — единственные, кто имеет, — сказал Тони, и его голос стал тихим, почти ласковым. — Потому что мы тебя любим. А ты себя — нет. И пока ты не научишься, мы будем делать это за тебя. — Это не любовь, — прошептал Питер. — Это… Он не нашёл слова, потому что слова: тюрьма, пытка, рабство - не подходили. Это было что-то более изощрённое. Когда тюремщики целуют в лоб перед сном. Когда палачи поправляют одеяло. — Это забота, — закончил за него Стив. — Самая настоящая. Питер почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Не смирение. Не злость. Что-то тяжёлое, мокрое, что потекло по вискам в волосы. Он плакал. Впервые с того момента, как очнулся в этом кресле. Никто не сказал ни слова. Брюс тихо вышел. Тор отвернулся. Наташа опустила голову. Тони медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, положил ладонь на его плечо — туда, где ремни оставляли чуть больше свободы. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Мы здесь. Мы никому не дадим тебя обидеть. Даже себе. Особенно себе. Питер лежал с закрытыми глазами, и слёзы катились по щекам, и он не мог их вытереть, потому что руки были пристёгнуты, и не мог отвернуться, потому что шею держал фиксатор. Он был в безопасности. Он был в аду.

***

На двадцать восьмой день, ровно по расписанию, ремни сняли. Питер не пошевелился. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как кровь возвращается в онемевшие конечности. Как пальцы покалывает тысячей игл. — Можешь вставать, — сказал Стив. — Медленно. — Мы будем рядом, — добавил Тони. Питер сел. Тело слушалось плохо — мышцы ослабли за месяц обездвиживания, даже с пассивной гимнастикой. Он опустил ноги на пол и почувствовал, как холод плитки пробрался сквозь тонкую ткань. В комнате были только Тони и Стив. Остальные, видимо, ждали за дверью. — Ты справился, — сказал Тони, и в его голосе звучала гордость. — Месяц. Ты не сломался. Ты сильный, Пит. Сильнее, чем я думал. Питер медленно поднял голову и посмотрел на него. Глаза у него были сухие. Лицо — бледное, осунувшееся, но спокойное. — Я хочу домой, — сказал он. Тони и Стив переглянулись. — Ты дома, — мягко ответил Стив. — Здесь твой дом. С нами! Питер опустил взгляд на свои руки. На бледные полосы от ремней на запястьях. На следы от манжет, которые, он знал, будут сходить ещё недели. — Я понял, — сказал он тихо. И это было правдой. Он понял. Они не отпустят его. НИКОГДА. Потому что они любят его. Потому что они считают, что спасают. Потому что в их искажённом мире «забота» означала полный контроль. Он встал, шатаясь. Тони тут же подхватил его под локоть. — Осторожно! Питер не отстранился. Он позволил вести себя к двери, которая открылась, впуская мягкий свет коридора. Там стояли остальные. Наташа сжимала в руках новый, мягкий халат. Брюс держал стакан с водой. Тор — плед. — Добро пожаловать домой! — сказала Наташа, и в её голосе впервые за месяц прозвучало что-то тёплое. Питер посмотрел на них. На лица, полные любви и надежды. На руки, готовые поддержать, поймать, удержать. — Спасибо, — сказал он. — Что заботились. Они заулыбались. И Питер улыбнулся в ответ. Потому что понял: единственный способ выжить в этой любви — перестать сопротивляться. Перестать надеяться. Перестать быть собой. Но кто сказал, что он полностью сдался!? Они хотели, чтобы он был счастлив. И он будет! По их правилам. Они похитили Питера Паркера, чтобы заботиться о нём. И он больше никогда не будет один. НИКОГДА!