III. Вместе

      Фред и Гермиона просыпались вместе каждое утро, независимо от того, где засыпали. Они даже пытались запечатывать свои спальни заклинаниями, но под утро они вновь и вновь обнаруживали себя рядышком с переплетёнными ногами на широкой кровати Фреда. На третий день этого безобразия Фред пригласил Гермиону переехать к нему жить. И он сразу же пожалел об этом. Потому что миссис Гермиона Уизли (он всё ещё не мог привыкнуть к этому сочетанию) перевезла всё своё имущество. Несколько стопок документов высотой с самого Фреда. Целую кипу законов, над которыми ей предстояло работать — судя по толщине, она собиралась реформировать всё Министерство в одиночку. И кучу книг. Нет, не кучу. Библиотеку. Агрессивно разрастающуюся библиотеку. — Грейнджер! — верещал Фред, когда она втаскивала очередной стеллаж, чудом не снеся ему голову. — У меня тут не «Флориш и Блоттс»! У меня тут гостиная! — Не драматизируй, — невозмутимо ответила Гермиона, водружая на полку талмуд под названием «История магического права. Том VII». — Это всего лишь книги. — Всего лишь?! Тут можно построить крепость и обороняться от восстания великанов! Но Гермиона была непреклонна. Теперь в его гостиной стояло два огромных шкафа, доверху забитых самой разной литературой — от древних гримуаров до сборников законов. Повсюду валялись пергаменты, записные книжки, блокноты с закладками и огрызки перьев. Его комиксы и журналы «Магический бизнес сегодня» канули в небытие. Фред и подумать не мог, что Гермиона — такая любительница хаоса. Ну, скучного хаоса. Без взрывов, без искр — сплошная бумажная угроза. Но, конечно, самое кошмарное — это Живоглот. Фред со школы терпеть не мог этого рыжего, вечно недовольного кота, а теперь был вынужден делить с ним весь свой быт. Каждую минуту. Каждую секунду. Чувство было взаимным. Живоглот требовал у Фреда еды, хотя Фред не был его хозяином. Живоглот кидался на его ноги, если Фред просто проходил мимо. Живоглот шипел на него, когда Фред обращался к Гермионе или когда они вдвоём сидели на диване и смотрели телевизор. Кот усаживался между ними, демонстративно поворачиваясь к Фреду задом, и смотрел на Гермиону с любовным выражением морды. А ещё Живоглот обожал пугать Фреда. Он появлялся в дверном проёме спальни и просто стоял. Минуту. Две. Пять. Вглядываясь в темноту своими светящимися жёлтыми глазищами. Фред просыпался, чувствуя на себе этот взгляд, и его сердце уходило в пятки. — Какого дракла ты на меня смотришь?! — шипел Фред в темноту. Живоглот молчал. Смотрел. Улыбался. Фред был уверен, что он улыбается. А ещё Живоглот постоянно мешал ему засыпать. Он запрыгивал на Фреда, топтался лапами по его животу, а потом, когда парень уже проваливался в сон, выпускал коготки. Фред не собирался уступать свою кровать этому рыжему оборотню. Поэтому каждую ночь они засыпали втроём: он, Гермиона и кот, который лежал между ними, готовый в любой момент цапнуть волшебника за палец, если тот посмеет пошевелиться. Слава Мерлину, привычку спать обнажённой Гермиона, под давлением обстоятельств, оставила. Теперь она спала в пижамах. Правда… Её пижамы были верхом пошлости. Фред не знал, где она их покупала, но подозревал, что в каком-то эротическом магазине для женщин с сомнительной репутацией. Короткие шорты, которые едва прикрывали ягодицы, майки на тонких бретельках, просвечивающие кружевные топы. А вчера она и вовсе нацепила такие шорты, которые вообще не скрывали ничего. Они были розовые, кружевные, состояли из двух крошечных треугольников, соединённых тонкими ниточками. И эти треугольники врезались ей, ну… В общем, вы поняли куда. Каждый раз, когда она наклонялась, эти шорты так и норовили исчезнуть в самых интимных местах, и Фред чувствовал, что его мозг плавится и вытекает через уши. — Грейнджер! — возмущался он, старательно отводя глаза в сторону — и тут же возвращая взгляд обратно. — Ты не могла бы носить что-то более… закрытое? — Это пижама, Фред, — пожимала она плечами с невинным видом. — Она для сна. А если ты не можешь контролировать свои мысли — это твои проблемы. Он пытался контролировать. Он мысленно чихвостил Рона, перебирал в голове рецепты зелий, вспоминал, сколько галлеонов они заработали за прошлый месяц. Но эти трусы — потому что это были трусы, Мерлин свидетель, именно трусы, а не шорты! — могли свести с ума святого, не то что грешного Фреда Уизли. А ещё у Грейнджер была привычка читать перед сном «Ежедневный пророк». Она отказывалась гасить свет, заявляяя, что должна быть в курсе новостей, что не может позволить себе роскошь не знать, что происходит в магическом мире, что это её долг, её работа и её обязанность. Фред пробовал уговаривать. Он пробовал ныть. Он даже пробовал ссориться. — Грейнджер, выключи свет! — рычал он из-под одеяла. — Я дочитаю статью! — отвечала она, не поворачивая головы. — Ты читаешь её уже полчаса! — Это очень большая статья о реформе магического здравоохранения! — Мне плевать на здравоохранение! Я хочу спать! — Тогда спи! Я тебе не мешаю! — Свет! Свет мне мешает! — Купи маску для сна! — Я куплю тебе беруши для чтения! — Фред, не смеши меня, беруш для чтения не существует! — Я изобрету! Ссора заканчивалась тем, что Гермиона всё равно не выключала свет, и Фред сдавался. Он накрывался с головой одеялом и пытался заснуть в душной темноте. И тут же на него запрыгивал Живоглот. Тяжёлый, тёплый, наглый. Кот усаживался прямо на его спину, выпускал когти и начинал мурлыкать. — Это месть, да? Ты мстишь мне за то, что я дышу? Живоглот не отвечал. Он сидел на Фреде и ждал. Ждал, когда Фред сделает хоть одно неосторожное движение в сторону его хозяйки. — Ну вот кто вообще захочет жениться на такой, как она? — бормотал Фред ощущая, как кошачьи когти впиваются ему в рёбра. Вот поэтому он и не хотел жениться. Ему было хорошо одному, и никто не наводил своих порядков.

***

Однажды, вернувшись с работы домой, Фред заметил, что в его комнате что-то изменилось. Он не сразу понял, что именно, но внутреннее чутьё забило тревогу. — Грейнджер! — заорал он через минуту, вылетая из душа в одном полотенце на бёдрах. — Ты всё переложила! Где мои трусы?! Они были на этой полке! А теперь здесь это! Фред подцепил кончиком пальцев её чёрный кружевной лифчик, а второй демонстрировал миру её же трусы — простые, хлопковые, с рисунком котов. Рыжих, ну конечно же. С кухни в комнату ворвалась Гермиона с половником в руке. Она увидела, что держит её «муж», покраснела и вырвала бельё у него из рук. — Я переложила их на верхнюю полку! — заявила она. — Мне неудобно тянуться за своими вещами! А ты высокий! Тебе не трудно! — Ну уж нет! — Фред топнул ногой, как ребёнок, и сгрёб своё нижнее бельё в охапку. — Всё будет как раньше! Моё — вниз, твоё — наверх! Это моя квартира! Он положил свои трусы на нижнюю полку, а её кружева — на верхнюю. Гермиона надулась, кинула половник на пол и стала выгребать своё бельё обратно. Она встала на цыпочки, потянулась, но до верхней полки не достала. У неё вырвался раздражённый рык, она подпрыгнула — и снова мимо. Её бельё полетело вниз, на нижнюю полку, прямо поверх трусов Фреда. — Да как ты смеешь! — возмутился он и опять переложил. Она — обратно. Он — тоже. Она — с рыком. Он — с проклятиями. Их борьба с перекладываниями трусов могла бы длиться вечно, если бы они оба не устали и не разозлились окончательно. — Ладно! — выдохнул Фред. Ещё немного — и он начнёт рвать на себе волосы. — Пусть будет так! Он сгрёб всё бельё — своё и её — в одну огромную кучу. Боксеры спутались с кружевами, коты переплелись с петардами. И кинул эту гору на пол, при этом рявкнув: — Складывай! И упёр руки в бока. Полотенце, которое держалось на его бёдрах, соскользнуло и упало на пол, присоединившись к куче белья. Фред замер. Гермиона замерла. Наступила оглушительная тишина. Гермиона не отвернулась. Не прикрыла глаза. Не сделала вид, что ничего не заметила. Не сказала «Ой!» и не убежала. Она просто стояла и смотрела. На голого Фреда. Особенно на то, что болталось между его ног — то самое, с чем она уже успела познакомиться в первую «брачную» ночь. И, судя по тому, как она слегка прикусила нижнюю губу, она вспоминала это знакомство с большим, очень большим удовольствием. Фред почувствовал, как краснеет. Сначала лицо. Потом уши. Потом шея. А потом и ниже, потому что ниже начала происходить совершенно неуместная реакция. Его член, который должен был сжаться от позора и холода, наоборот, начал проявлять активный интерес к происходящему. — Грейнджер! — пропищал Фред, пытаясь прикрыться руками. Гермиона усмехнулась и, подняв с пола половник, сказала: — Складывай аккуратно. Сам. — Она повернулась и, виляя бёдрами, направилась к двери. — Я занята ужином! Фред выругался, но послушно опустился на корточки и принялся раскладывать бельё — своё наверх, её вниз, то и дело натыкаясь на те самые розовые кружевные шортики (и это правда оказались трусы!). — Она специально. Она точно специально это подсунула! Может, эта фея просто соблазняла его? Может, все эти её сладкие сны про единорогов и обнажённые прелести были частью коварного плана? Чтобы он потерял бдительность, растаял, влюбился по уши, а потом она бы разбила ему сердце, рассмеялась и улетела на розовом облаке? Потому что Фред и правда начинал влюбляться в неё. В первые дни он флиртовал с ней направо и налево, просто чтобы побесить. Ради смеха. Ради того, чтобы увидеть, как она закатывает глаза и краснеет. А потом он захотел, чтобы она смотрела на него подольше. Поласковее. Её рабочий бардак напоминал тот кошмар, что они с Джорджем устроили в своём кабинете в магазине. И он стал… уютным. Её отвратительное рагу он стал хвалить. Даже когда картошка превратилась в угли, а мясо напоминало подошву сапога. Фред жевал, улыбался и говорил: «Очень интересный вкус!» — и она светилась от гордости. Ради этого Фред был готов рискнуть желудком. И, Мерлин, ну почему она опять отвлеклась на книги и довела рагу до такого! Он заметил, что она плакала над теми местами в фильмах, которые вообще-то не грустные. Ну вот счастливая парочка бежит по пляжу. Вот они воспитывают детей в финале. Радость же! А она рыдает… Эта малышка ещё и рыдала во время магловских документалок про учёных и актёров. Вручают Нобелевскую премию — одинокая слезинка скатывается по щеке. Кто-то получает «Оскар» — слёзы в три ручья. Это было безумно мило. Она так близко принимала к сердцу чужие успехи, будто сама стояла на той сцене. По утрам она вставала позже него, и ему нравилось удивлять её завтраками. Омлет, яичница-глазунья, бекон, сосиски — он даже научился печь булочки! Раньше он баловал стряпнёй только Джорджа, пока они жили вместе. А потом этот порыв угас — готовить для одного себя было скучно. Но теперь всё вернулось с новой силой. Фреду снова захотелось кого-то кормить, радовать, встречать по утрам улыбкой. Когда Гермиона возвращалась с работы, то тихонько включала магловское радио и слушала поп-музыку, напевая себе под нос, пока переодевалась и собиралась в душ. А потом оказывалось, что он в магазине мурлычет ту же песню. Джордж смотрел на него как на сумасшедшего — Фред Уизли и поп-музыка? Раньше он слушал только рок. Ещё они постоянно шутили — друг с другом, друг над другом и над всеми вокруг. И как она смеялась! У Фреда сердце замирало от этого звука. «Встать на голову, что ли? Вдруг опять улыбнётся?» В четверг Гермиона вообще заглянула во «Вредилки». Просто так. Принесла обед. И в его сэндвиче ветчины оказалось заметно больше, чем у Джорджа. Фред это заметил. И Джордж заметил. И подмигнул так многозначительно, что Фред запустил в него этим же сэндвичем. Вчера он знакомил её с «Ведуньями». Сидел с гитарой, ставил записи, объяснял, почему это гениально. Она слушала — и согласилась дать року шанс. А потом они решили посмотреть «Титаник». И оба заснули на середине — фильм оказался скучноватым, диван слишком удобным, а рядом друг с другом слишком тепло. Фред проснулся посреди ночи от того, что затекло плечо. Спина устала, шея занемела — надо бы встать, перебраться в кровать, вытянуться по-человечески. Но он не смог. Не смог разбудить её, не смог отодвинуть, не смог оставить. Вместо этого он накрыл их обоих пледом и запустил пальцы в её кудри. Мерлин, эти кудри. Они пахли её вкусным шампунем. Фред принялся перебирать пряди, пропуская их сквозь пальцы, путаясь в упругих завитках. И эти движения напомнили ему другое — то, как в детстве он часами сидел на кухне, наблюдая за мамой. Как её руки мелькали над спицами, как завораживающе ложилась петля за петлёй. Звук спиц — цок-цок-цок — становился для него колыбельной, и он мог смотреть на это вечно, не отрываясь, чувствуя себя в безопасности. Так же и сейчас. Каждый завиток её волос, накрученный на палец, каждая разжавшаяся пружинка — словно очередная петля в свитере, который вязала для него мама. Только рядом была Гермиона, но по ощущениям было так же спокойно. Фред и сам не заметил, как провалился в сон с улыбкой и с её кудряшками, зажатыми в кулаке. Утром, на удивление, они не проснулись в кровати — магия, похоже, решила дать им выходной. Но под своей рукой, помимо Гермионы, обнаружилось ещё что-то мягкое. Фред увидел рыжий комок шерсти, уткнувшийся мордой ему в ладонь. — Ты чего? — сонно пробормотал он, глядя на кота. — Почему не шипишь и не кусаешься? Живоглот не соизволил мяукнуть. Приоткрыл один глаз, посмотрел на Фреда долгим, немигающим взглядом и снова закрыл. Может, пушистый демон почуял перемену. Может, понял, что Фред больше не чужой. Что он влюбляется в его хозяйку по уши. А может, просто было лень драться, когда так тепло и уютно. Но никакой любви со стороны Гермионы Фред не видел. Она орала на него. Постоянно. Когда он что-то поджигал в гостиной — ну не специально же, просто тестировал новую партию бомбочек «Фред Уизли: лучшее развлечение для всей семьи». Когда он вертел палочкой, испытывая заклинания для очередной новинки, и случайно превратил её любимую книгу в курицу — белая несушка потом полдня бегала по коридору и противно кудахтала, пока Гермиона не поймала её и не разозлилась ещё сильнее. Когда он оставлял мокрое полотенце на спинке стула, на котором она сидела, — и она вскакивала с мокрой попой, готовая убивать всех и каждого. — Фредерик Гидеон Уиз… Грейнджер! — заорала она однажды, размахивая пергаментом, на котором только что расплылись чернила от случайно опрокинутой кружки. — Я тут работаю! Я пытаюсь изменить мир к лучшему, а ты устроил филиал «Вредилок» в моём кабинете! — В нашем кабинете, — ехидно поправил он, но тут же получил полотенцем по лицу и заткнулся. «Больно, зараза». И при этом она готовила ему ужин каждый вечер. Гладила ему рубашки. Поправляла галстук, который он так и не научился завязывать. Смотрела, как он чихает, и бормотала «Будь здоров». Стандартная супружеская жизнь. Но стоило ему подумать: «Может, ну его, это аннулирование? Может, я согласен? На тебя, яростная малышка, на твои книги, на твоего кота-убийцу…» — как она снова на него орала. За разбросанные носки («Фред! У нас есть корзина! Она стоит в том углу! Ты это специально?»). За то, что он занял ванну на час, пока она стучала в дверь и угрожала снять её с петель («Я серьёзно! Я знаю ”Бомбарду”!»). За то, что его кот (который на самом деле был её котом) снова украл её тапки и спрятал под диваном. — Фред! Твой Живоглот опять стащил мои тапки! — Он не мой! Это твой кот! Ты его притащила! — Он живёт здесь! Он общий! — Общий?! Он меня ненавидит! Он спит на моей подушке и смотрит на меня так, будто планирует моё убийство! — Может, у него есть на то причины! — Какие?! — Ты громко храпишь! — Я не храплю! — Храпишь! Я слышу каждую ночь! — Так заткни мне рот поцелуем! Гермиона замолчала. Её лицо медленно залилось краской. Она бросила в него тапком (целилась в голову, промахнулась) и вылетела из спальни, бормоча под нос самые страшнейшие ругательства, которых он никогда от неё не слышал. Фред чувствовал себя полным дураком. Он хотел, чтобы она не злилась. Он хотел, чтобы она его поцеловала. Он хотел, чтобы она любила его. «Нет, — думал он, падая на кровать и утыкаясь лицом в её подушку. — Никакой любви. Она терпит меня, потому что Министерство облажалось с этим дурацким законом, и мы застряли в одной квартире, и ей просто некуда деваться, пока бюрократическая машина не соизволит разродиться решением. И как только они разберутся, она соберёт свои книги, возьмёт своего кота, свои откровенные пижамы (о Мерлин, эти пижамы, я буду по ним скучать) — и свалит. И я останусь один. И буду счастлив. Правда. Буду». Он перевернулся на спину и уставился в потолок. Где-то в коридоре Живоглот задушевно мяукнул — видимо, нашёл второй тапок. Фред закрыл глаза и почувствовал, как в груди разрастается холодная пустота, а Одиночество опять хватается за его шею. — Буду счастлив, — повторил он.

***

С мамой Фред не разговаривал все эти дни. Потому что то, что она сделала вместе с Джорджем, было за гранью добра, зла и вообще любых категорий. Они просто взяли и решили судьбу Фреда, даже не спросив. Она слала ему письма каждый день без пропусков. Сначала шли невинные вопросы — как дела на работе, не простудился ли, хорошо ли кушает. Потом появились намёки: «А у нас тут погода испортилась, а у тебя как в квартире? Тепло? Не холодно одному спать?». Затем начался откровенный допрос с пристрастием. «Кого тебе подобрали?», «Она красивая?», «Когда я с ней познакомлюсь?», «Как её зовут?», «Почему ты молчишь?!», «Фредерик Гидеон Уизли, я твоя мать, и имею право знать!». Фред делал вид, что этих писем не существует. Складывал их в стопку на тумбочке. Гермиона каждое утро косилась на эту гору непрочитанных посланий и многозначительно приподнимала бровь — дескать, сколько можно? Но Фред упрямо молчал. А ещё он искренне удивлялся, что Джордж до сих пор не проболтался. Видимо, чувство самосохранения у близнеца всё-таки работало. Или Анджелина пригрозила ему чем-то страшным. Вариант с Анджелиной казался более вероятным. Но всему приходит конец. И беда, в лице любимой матушки, нагрянула. Ровно за два дня до того, как Гермионе и Фреду должен был прийти вердикт из Министерства. Молли Уизли явилась ранним утром. Фред понял, что случилось непоправимое, когда сквозь сон почувствовал на себе чей-то взгляд. Тяжёлый. Материнский. Всевидящий. Он приоткрыл один глаз — и прямо над собой увидел улыбающееся лицо мамы. И всё бы ничего, если бы не одна маленькая деталь: в этот момент Фред… ну… обнимал Гермиону. Одна его рука лежала под ней, вторая покоилась на её талии. Нога была закинута на её бедро — полный контакт, полное единение, полная катастрофа. У Фреда привычка была такая — обнимать одеяло. Но теперь он спал не один и одеяло превратилось в Гермиону. Она, кстати, никогда не жаловалась. Ни разу. Иногда даже сама прижималась к нему во сне — что смущало его до глубины души. Ей, видимо, нравилось. И ему, если честно, тоже. Но мама! Мама подумает совсем не то. Хотя… Мама подумает именно то. — Доброе утро, Фредди! — радостно протрубила Молли, с умилением наблюдая, как её сын прижимает к себе девушку, которая только-только начала разлеплять глаза. — О-о-о! Так вот кто твоя загадочная жена! Гермиона, дорогая! — Мама! — Фред отлепился от тёплой Гермионы. Он подскочил с кровати, запутался в простыне, едва не грохнулся на пол и чудом удержал равновесие, вцепившись в спинку кровати. — Ты же в курсе, что это ошибка Министерства?! Она анкету не подавала! — О да-да! Знаю! — миссис Уизли даже не моргнула. — Джордж вчера всё рассказал, когда забегал с Анджелиной на чай. — Она окинула парочку цепким взглядом, который успел подметить каждую деталь: отсутствие рубашки на сыне (ночь выдалась душной, и Фред скинул её ещё в три часа ночи), лёгкий беспорядок на кровати и, главное, пижаму невестки (розовые шорты помните? Добавьте к этому такую же откровенную майку). И сейчас его мать видела всё это. Фред проклял Гермиону, её пижаму («эх, твои шикарные сиськи, Грейнджер, так близко, но так далеко!»), Джорджа, Министерство, закон о принудительных браках и свою неуёмную мать. — Мам… Это не то, что ты думаешь. — Конечно-конечно, — пропела Молли. Гермиона окончательно проснулась. Она села на кровати, придерживая край топика рукой. Лямка соскользнула ещё ниже, и Фред сглотнул, чувствуя, как краснеют уши. «Проклятие, Грейнджер, ты сделаешь из меня больного человека!» — Миссис Уизли? — пролепетала она. — Я… Доброе утро. Вы… Вы не постучали. — А зачем? Я же к своим! Я смотрю, у вас тут всё серьёзно! — хихикнула женщина. В её глазах зажглись знакомые Фреду огоньки. Огоньки планов, свадеб и будущих внуков. — Миссис Уизли, это вовсе не то, что вы подумали… — Гермиона дотянулась до халата и натянула его на себя, пряча от мамы Фреда то, что он уже успел рассмотреть. — Ну вы женаты и спите вместе. Кажется, у вас всё идёт как надо! — Мама, мы не спим вместе… То есть спим, но не в том смысле, в котором ты подумала, — попытался объяснить Фред, судорожно запахивая на себе свой халат. — Это магия колец! Мы всегда просыпаемся вместе! — М-да, — продолжила мать, не слыша ни единого слова сына. Не дожидаясь приглашения, она направилась на кухню. — Место у тебя в квартире, конечно, маловато для детишек, — бросила она уже из коридора. — Но ничего, потеснитесь. Мы в Норе умудрялись семерых растить. Фред и Гермиона в полном отчаянии переглянулись. — Она не отстанет, — прошептал Фред. — Это точно, — так же шёпотом ответила Гермиона. Они одновременно вздохнули и поплелись за Молли на кухню. На столе уже дымился чай, стояла тарелка с домашними пирожками — мама явно пришла не с пустыми руками, — и даже нашлась вазочка с джемом, которую Фред вообще не помнил в своей квартире. Гермиона как-то заторможенно опустилась на стул, взяла пирожок и начала жевать. Фред плюхнулся рядом с ней. Молли уселась напротив парочки, сложила руки на столе и посмотрела на них с любовью и гордостью, будто они уже стояли у алтаря с тройней на руках! — Ну вот, — начала женщина, наливая каждому апельсинового сока, — раз уж кольца появились — а магия не дура, она просто так не ошибается, — значит, так тому и быть. Но нужно всё сделать по-человечески. С цветами, гостями, тортом… — Мама, — перебил Фред, накалывая на вилку сосиску, — нет. — Не перебивай старших, — пригрозила мать. — Я уже всё продумала. Есть два варианта. Первый — сыграть свадьбу у нас в саду, в Норе. Там места много, цветы, арка из плюща — мы для Перси и Одри делали, ещё всё стоит, так что обновим. Шатёр поставим большой, чтобы все гости поместились. Соседей позовём, всех Уизли, твоих родителей, Гермиона, конечно, тоже… — Никакой свадьбы! Министерство должно нас развести! — А что Министерство? — Молли пожала плечами. — Министерство далеко, а вы тут вместе, в одной кровати. — Она многозначительно улыбнулась. Фред закашлял. — Но я подумала ещё. У тебя, Фред, в этой квартире крыша очень симпатичная. Я вчера вечером заглянула, проверила. Фред открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты… вчера? — выдавил он. — Вчера вечером? Ты уже вчера приехала? — Ну да. Осмотрелась. Цветы твои полила, посадила лук… Всё-таки без свежих овощей никак, а то ты вечно питаешься одной консервированной фасолью. — Ма! — Так вот, о крыше. Там всё по-современному. Шикарный вид на город, можно развесить гирлянды, поставить маленькую сцену. Танцевать до утра. Для молодых — самое то. Гостям не придётся далеко ехать, да и вы после свадьбы сможете сразу в спальню уйти, а не трансгрессировать через полстраны. — Мы не будем танцевать до утра! — взмолился Фред. — Мы вообще не будем танцевать! Мы не жених и невеста! Мы — жертвы бюрократической ошибки! — Да-да, дорогой, я помню, — кивнула Молли и подложила сыну ещё две сосиски. Гермиона молча жевала всё тот же пирожок, глядя в одну точку на столе, и, кажется, мысленно была где-то очень далеко. Может, в библиотеке. Может, на необитаемом острове. Фред ей завидовал. — И знаешь, Фредди, я так рада, что тебе попалась именно Гермиона. Не какая-нибудь вертихвостка, которая только и смотрит на твой кошелёк, и не пустышка, которая не поддержит разговор. А умная, образованная, воспитанная девушка. С характером. Вы же, в общем-то, очень подходите друг другу! — Мы не подходим! — Фред ткнул сосиской в мать. — Мы абсолютные противоположности! Она — закон и порядок, я — хаос и взрывы! Она — книги, я — бомбочки! Она — «нельзя», я — «давай попробуем»! — Вот именно! Идеальные противоположности! Это же основа крепкого брака! Один уравновешивает другого. Твоя жизнерадостность скрасит её серьёзность, а её ум не даст тебе натворить слишком уж много глупостей. Молли наконец-то взяла пирожок, откусила кусочек и, прожевав, сказала: — А теперь о детях. Гермиона поперхнулась. — Что? — выдавила она. — Детки, Гермиона, — повторила Молли, глядя на неё с теплотой. — Я, конечно, понимаю, что у тебя карьера, что ты в Министерстве нужна, все эти реформы, законы… — Мама! — заорал Фред с уже краснющим лицом. — …но семья — это главное, — продолжила женщина, не обращая на крики сына внимания. — Ты у нас, Гермиона, конечно, малышка хрупкая, но это ничего. Троих точно сможешь родить. Может, даже четверых, если постараться. Глаза Гермионы стали размером с блюдца: — Что?! — Лучше с перерывом годика в полтора-два. Так и для здоровья лучше, и с каждым ребёнком можно будет полноценно заниматься, пока следующий не подоспел. Первые два года самые тяжёлые, но вы справитесь, я в вас верю. И я всегда рядом, помогу, посижу с внуками, когда вам нужно будет отдохнуть или сходить куда-то вдвоём. Свекровь я, конечно, та ещё, но не монстр же. Гермиона, которая как раз запивала пирожок апельсиновым соком, поперхнулась. Она закашлялась, хватаясь за грудь. Фред вскочил с места и начал хлопать её по спине. — Дыши, Грейнджер, дыши! Не смей умирать, нам ещё разводиться! — Ой, бедняжка! Я тебя напугала? Да не волнуйся ты, всё у тебя получится! У нас в роду, слава Мерлину, все рожали хорошо. И у твоих родителей, я уверена, тоже не было проблем. Маглы же… крепкие! — Ну какие дети! — взвизгнул Фред и уселся обратно. Это утро сводило его с ума. Его мама, конечно, всегда говорила о детях — это была её любимая тема после рецептов пирогов, — но не так же в открытую! Не в первую же встречу с его «женой»! — О чём ты вообще говоришь?! — Фредди, тебе уже почти двадцать шесть, — спокойно заметила Молли. — Твой отец в твои годы уже воспитывал Билла, Чарли и Перси! — Это вообще не тот аргумент, которым можно меня убедить! — Аргумент в том, что время идёт. Ты не молодеешь. И Гермиона не молодеет. А дети — это счастье. — Я не хочу никаких детей! — отрезал Фред. — И уж тем более не от такой, как… — его взгляд метнулся к молчащей Гермионе, — …как Грейнджер! Он сказал это и сразу пожалел. Потому что мать посмотрела на него так, будто он только что плюнул на портрет тётушки Мюриэль. В третий раз за его жизнь. Первый был в пять лет, когда тётушка сказала, что мамин пирог с мясом «немного суховат». Второй — в тринадцать, когда она превратила его любимую футболку в скатерть. И вот по ощущениям — третий. — Фредерик Гидеон Уизли! — голос матери стал ледяным. — Не смей так грубо говорить о своей жене! Это неподобающе! Я тебя такому не учила! — ОНА НЕ МОЯ ЖЕНА! — заорал Фред, вскакивая со стула. — Я уже говорил! Это ошибка! Мы не подавали анкету! Мы не хотели! Я не собираюсь заводить с ней детей! Мы даже не любим друг друга! Мы просто спим в одной кровати, потому что магия колец не даёт нам разойтись, и это единственная причина! Гермиона побледнела. Фред подумал, что это от его слов, и почувствовал укол совести. А потом Гермиона резко побледнела ещё сильнее. Она прижала ладонь ко рту, вскочила со стула и пулей вылетела из кухни. Через секунду из ванны послышались очень неприятные звуки. На лице матери расплылась широкая улыбка: — Так над внуками вы уже всё-таки работали, да? Фред уставился на неё. Его мозг полностью отключился от перегрузки, и он не решился хоть что-то сказать матери. Он сорвался с места и побежал в коридор. — Грейнджер? — постучал он в дверь ванной. — Ты как там? — В-входи… Фред толкнул дверь. Гермиона сидела на полу, облокотившись спиной на стену рядом с унитазом. Она была смертельно бледна, волосы прилипли ко лбу, а руки дрожали. Фред мгновенно забыл про все свои истерики, про маму, про дурацкие разговоры о детях. Он подскочил к ней, присел на корточки и заглянул в лицо. — Эй, ты чего? — он отвёл влажную чёлку с её глаз. — Плохо? — Уизли, — выдохнула Гермиона. — Только не паникуй. — Я не паникую, — соврал он, чувствуя, как паника уже сидит рядышком. Она выглядела ужасно. Заболела? Подхватила какой-нибудь мерзкий магловский грипп? Съела что-то не то вчера на работе? Может, это отравление? Или она подхватила драконью оспу, и теперь они оба умрут, а его мать будет вязать пинетки на их могилах? Или… — Ты… — Фред сглотнул. — Ты же не… не беременна? Гермиона слабо усмехнулась. — Я не знаю, ты же утащил меня из Мунго… — ответила она. И добавила после паузы: — Сходи в аптеку. Там, за углом. Купи тест. — Хорошо, я схожу. Фред налил стакан воды из-под крана и протянул ей. Гермиона сделала несколько жадных глотков, и её лицо чуть-чуть порозовело. — Какая ты горячая, — обеспокоенно сказал он, сорвал с вешалки полотенце, намочил край холодной водой и осторожно промокнул её лоб и щёки. Она прикрыла глаза и чуть заметно улыбнулась. — Держись. Я мигом. Он помог Гермионе выйти из ванной и, передав её в руки матери — Молли тут же подхватила девушку под локоть и, причитая, повела обратно на кухню, обещая чай с мятой, — Фред схватил куртку и вылетел из квартиры. «Только бы не беременна, — стучало у него в голове, пока он бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. — Только бы не беременна. Только не это. Я не готов. Мы не готовы. Мы даже не знаем, останемся ли вместе. Мерлин, только не дети. Только не сейчас. Мама меня убьёт, если я решу бросить Гермиону. Или если я попробую уговорить её на аборт. Она меня проклянёт. И отец проклянёт. И Джордж. А Живоглот вообще в первую очередь!» Нет. Это ужасные мысли. Он, конечно, возьмёт ответственность за ребёнка, если Гермиона захочет его оставить. Даже если любви нет — ребёнок же не виноват, что его родители оказались идиотами, которые переспали по пьяни? Конечно, Фреду это всё совсем не нужно было прямо сейчас, но… Фред вдруг улыбнулся. Маленький рыжий карапуз. С кудряшками, как у Гермионы. И с веснушками. Бегает по магазину, читает всё, до чего дотягивается, и норовит что-то взорвать. Аптекарша за стеклом странно покосилась на него, но Фред даже не заметил. А потом его охватила паника. А если с Гермионой что-то случится во время родов? У мамы были трудности с Джинни. Да и по рассказам, с ним и Джорджем было тяжело — близнецы вообще редко даются легко. А Гермиона такая маленькая, хрупкая, она же не выдержит! Она умрёт, и это будет его вина! Его тупость! Его сперма, которая вообще не должна была оказаться там, где она оказалась! Он тряхнул головой, отогнал видения похорон. Через пять минут, сжимая в руке заветный пакетик, он уже нёсся обратно, обгоняя прохожих и мысленно обещая всем богам, каким только поклонялись маглы, что если тест окажется отрицательным, он всегда будет предохраняться! Фред вернулся в квартиру с диким блеском в глазах. На кухне было пусто. Чайник ещё тёплый, на столе недоеденный пирожок и остывший чай. Фред завернул в гостиную — никого. Только Живоглот сидел на подоконнике и смотрел на него с подозрением. Фред остановился перед дверью в спальню. Оттуда доносился воркующий мамин голос, каким она говорила только с самыми маленькими или самыми больными. Она сидела на краю кровати, а Гермиона лежала, свернувшись калачиком, и её грудь мерно вздымалась во сне. А мама — мама гладила её по голове. Проводила ладонью по каштановым кудрям, заправляла взмокшие пряди за ухо и тихо шептала, что Фред еле разобрал слова. — …всё будет хорошо, дорогая… не волнуйся… Фред просто вспыльчивый, он не со зла… Он любит тебя… И будет любить вашего ребёнка… Фред почему-то боялся сделать шаг вперёд. Гермиона часто бывала у них в Норе в детстве. Мама всегда спрашивала про неё и подливала чай, как и Гарри. Но сейчас всё стало серьёзнее. Мама смотрела на Гермиону как на свою — как на Джинни, как на невесток. Она любила её. Это было странно. Трогательно и невыносимо странно. Он почувствовал себя… Фред не мог подобрать слово. Но его сердце, которое было поделено между Джорджем и работой, вдруг освободило слишком много места для этой картины. Фред сглотнул и шагнул в комнату. Молли подняла голову и улыбнулась ему. — Она уснула, — прошептала мама, убирая руку с волос Гермионы. — Я дала ей успокаивающий чай. Она переволновалась. Фред кивнул и положил пакет с тестом на тумбочку, стараясь не шуметь. — Фредди, останься с ней сегодня. На работу не ходи. Магазин подождёт. Он хотел возразить — ну как же, новый товар, испытания, Джордж один не справится, — но посмотрел на спящую Гермиону, на руку, которая свесилась с кровати и беспомощно болталась, и понял, что мама права. — Хорошо, — осипшим голосом ответил он. Молли встала, поправила плед на Гермионе и подошла к сыну. Она взяла его лицо в ладони и заглянула в глаза. Фред почувствовал себя маленьким мальчиком, который набедокурил, разбил любимую мамину вазу, но его почему-то всё равно любят. — Не обижай её, дорогой. Гермиона очень переживает. И она говорила мне, что боится. Сильно боится родов. — Молли вздохнула. — Пришли сову, когда узнаешь результат. Мы справимся. Все вместе. Она поцеловала его в лоб и выскользнула в коридор. Фред постоял, разглядывая спящую Гермиону. Потом перевёл взгляд на пакет на тумбочке. «Ещё ничего неизвестно», — напомнил он себе. Он налил в стакан свежей воды, поставил рядом с пакетом, поправил стопку книг, которая грозила рухнуть при малейшем сквозняке, и замер в нерешительности. Просидеть на стуле весь день? Уйти на работу и сойти с ума от ожидания? Нет. Мама сказала остаться — значит, останется. Фред скинул тапочки, аккуратно откинул край одеяла и лёг рядом с Гермионой. Поверх одеяла. На расстоянии вытянутой руки. Чтобы просто быть рядом, если она проснётся, чтобы она знала, что он здесь. Джентльмен? Джентльмен. Но только он устроился на подушке, как Гермиона заворочалась. Не просыпаясь, она потянулась к нему и прижалась всем телом. Её рука легла ему на живот. Фред забыл, как дышать. Лёгкие требовали кислорода, а он лежал и смотрел на неё! Сделав глубокий вдох, он обнял её в ответ. Запустил пальцы в волосы, перебирая мягкие пряди. Накручивал локоны на палец, распутывал, гладил — пока не почувствовал, как его собственное сердцебиение замедляется, выравнивается, подстраивается под её дыхание. Гермиона промурлыкала во сне, кажется, «Фред, дурак» или что-то в этом роде, и прижалась ещё плотнее. В ногах кровати завозился Живоглот. Кот подозрительно зыркнул на парня, пару раз топнул лапой — и, видимо решив, что волшебник не представляет угрозы для его покоя, улёгся поперёк лодыжек спящей хозяйки. Фред чмокнул Гермиону в макушку. Потом ещё раз. И ещё, висок, висок, край брови. Потом уткнулся носом в волосы, закрыл глаза и прижался щекой к её умной головушке.