Глава 16

Тебе не нужно быть хорошим. Тебе не нужно идти на коленях сто миль по пустыне, раскаиваясь. Тебе нужно лишь позволить нежному животному твоего тела любить то, что оно любит. Расскажи мне о своём отчаянии, и я расскажу тебе о своём. А мир тем временем продолжает существовать. Мэри Оливер Дикие гуси МИНХО То, что я принял за всплеск адреналина, движется по куда более извилистой — почти перевёрнутой — траектории. С каждым днём я просыпаюсь в всё большей панике, несмотря на то, что вижу, как она постепенно отдаляется от той сломленной версии себя, которую я нашёл тогда, в яме. И пока она медленно идёт к выздоровлению, я рассыпаюсь на части. — Ты мог бы пригласить её, — бросает Хёнджин со своего места за столом, спокойно, почти небрежно, будто не ждёт ответа. Или не хочет его слышать. — Она едва может ходить, — отвечаю я, сжав зубы. Он не реагирует. Но тревога не выносит молчания — ей нужен отклик. Я хватаю куртку и, не думая, подхожу к нему, накидывая её ему на плечи. — Ещё слишком рано. Он поджимает губы, и в его взгляде читается: «как скажешь». Сердце болезненно сжимается. Если бы Сухо был здесь, я, возможно, удержался бы от последующих слов. Но его нет. — Ты снова спал с ней прошлой ночью. Я хотел, чтобы это прозвучало как вопрос. Не получилось. Я отвожу взгляд к кухне, и знакомая волна тошноты поднимается в груди, сдавливая всё внутри. Мой самый близкий друг в мире сидит за столом и впервые за долгое время видит меня насквозь. — Всё, что тебе нужно сделать, — говорит он спокойно, — это попросить. Она согласится, если ты попросишь. — Она не захочет, — отвечаю слишком быстро, и вдруг понимаю, что вцепился в спинку стула, чтобы не потерять равновесие. Я представляю, как спрашиваю её: «Не хочешь ли, чтобы я остался с тобой вместо него?» Вместо нашего друга, которого она любила. Что бы я сделал, заняв его место? Всего на одну ночь? — Она хотела, чтобы ты помог ей принять душ, — продолжает Хёнджин. Пауза. — Именно ты, — добавляет он, внимательно глядя на меня. — Потому что я… — я сглатываю, — потому что с незнакомцем неловкость меньше. Как с медсестрой. — Это она так сказала? — уточняет он. — Что ты для неё незнакомец? — В этом не было необходимости. Он встаёт и тянется к молнии моей куртки. — Сегодня я одолжу тебе свою клетку мозга, — говорит, застёгивая её на мне. — Попроси её пойти с тобой в сад. Тошнота поднимается снова. Я сглатываю и делаю шаг. *** ТЫ Стук такой тихий, что легко принять его за воображаемый. Минхо. Ты понимаешь это ещё до того, как встаёшь. Сухо обычно сначала дергает ручку, а потом стучит так, что ты вздрагиваешь. У Хёнджина свой ритм — лёгкий, почти весёлый, словно пароль. Этот стук — осторожный, почти извиняющийся. — Иду! — отзываешься ты, спуская ногу с кровати. Ты встаёшь без гримасы. Это все ещё кажется маленьким чудом. Инвалидное кресло осталось в прошлом, вместе с ним — официальная необходимость в помощи. Ты способна справляться сама. И всё же осознание этого не приносит облегчения; наоборот, разочарование, которое накрыло тебя тогда, тянулось целую неделю. Так или иначе, сейчас, спустя неделю после того, как Минхо перестал стоять на коленях у твоих ног в душе, ты ловишь себя на том, что поддерживать с ним зрительный контакт становится куда сложнее. Слушать его стоны во время мастурбации было гораздо приятнее, чем эта новая ассоциация между душем и Минхо. Твоя вторая половинка и душ вместе взятые представляли собой забавную полку в твоем сознании, навсегда испорченную реальностью того, что ты его хочешь. Желание, которое настолько сильное, что переменчивые чувства, которые приходили и уходили в течение последних месяцев, едва ли могут сравниться с желанием найти свою вторую половинку. И почти каждый день ты возвращаешься к мысли, которую он поселил в твоей голове той ночью в яме: что, возможно, ты можешь быть с ним, как захочешь — без клятв, без обещаний вечной любви, без того груза, который, кажется, Вселенная норовит навесить на вас. — Да? — спрашиваешь ты, открывая дверь. Он стоит в коридоре, застегнув куртку до самого подбородка. Ты машинально смотришь в окно: солнце светит так же, как в прошлый раз. Всё ещё лето. — Я собирался в сад, — говорит он. — Если тебе захочется подышать свежим воздухом. Последняя фраза звучит неловко — как запоздалое оправдание, зависшее между вопросом и предложением. Ты опускаешь взгляд на его руки, спрятанные в карманах. — Холодно? Он моргает, словно вопрос застаёт его врасплох, и вытаскивает руки наружу. — Может быть, — отвечает он, почти извиняясь. — Мне придётся… — начинаешь ты. — Мы поедем на машине, — перебивает он мягко, но уверенно. Ты киваешь. — Дай мне пять минут. Эти пять минут ты тратишь на подготовку при чем в нескольких смыслах. С осени вы почти не оставались наедине — если не считать душа, конечно. Сад кажется безопасным выбором, говоришь ты себе. Там вы провели бесчисленные часы вместе. Просто не после ямы. Когда ты садишься в машину, куртки на нём уже нет. *** МИНХО До центра сада мы добираемся почти вдвое дольше обычного. Каждый раз, когда я предлагаю ей забраться мне на спину, она отмахивается, упрямо решив пройти тропинку сама. С каждым её шагом моё беспокойство растёт, словно кто-то медленно подкручивает винт в груди. У большого дуба всё ненадолго замирает. Она садится на качели, и мне кажется, что я наконец могу выдохнуть. Но стоит ей подняться и подойти ко мне, туда, где я вожусь с беседкой, — тревога вспыхивает снова. — Что ты делаешь? — спрашивает она, устраиваясь на одной из скамеек по периметру. Я раскрываю рот, чтобы ответить, но вместо слов выпускаю бессмысленный звук. Она смеётся — звонко, легко, в такт золотистому свету вокруг. — Карнизы для штор, — наконец говорю я. Она слегка наклоняет голову. — Шторы? Я киваю. — Не передашь мне… — Винтик? — заканчивает она с улыбкой. Я наблюдаю, как она ловко достаёт его из маленькой сумки одной рабочей рукой. Вторая всё ещё прижата к груди перевязью, до полного заживления ещё недели. Её пальцы на мгновение касаются моей ладони, когда она вкладывает винт мне в руку. — Зачем вообще шторы? — спрашивает она. — Смысл беседки в том, чтобы сидеть и смотреть на сад. — Чтобы укрыться от дождя, — отвечаю я, снова принимаясь за работу. — Мне нравится дождь. Я молчу, позволяя жужжанию дрели заполнить паузу. — Они сильно будут мешать обзору? — интересуется она, когда я встаю. — Нет. Почти не будут. Она разглядывает перекладину, слегка хмурясь. — Я правда не против дождя, — повторяет она. — Просто ночью… — Возможно, тебе захочется прийти сюда ночью, — перебиваю я. — Во время грозы. Она поднимает взгляд. Я чувствую себя пойманным. Сердце бьётся о рёбра, словно пытаясь вырваться из груди. Её лицо смягчается: брови расслабляются, губы чуть приоткрываются. Она стоит передо мной — смелая и одновременно пугающе хрупкая. Я знаю это чувство. Узнаю его сразу. Эта болезнь тянется за мной из самой преисподней. Я боюсь. Я боюсь. Я боюсь. Теперь, когда я знаю её, мне будет больно. Знакомый страх охватывает меня: я предвидел его, пытался от него бежать, и всё равно он настиг меня. Я не победил его, как думал. Я лишь запер его в хрупкой коробке, которая, очевидно, разбилась, когда я рухнул в ту яму. Я всё так же напуган, как и прежде. Раньше я боялся боли, которую она могла причинить мне. Теперь — боли, которую может причинить ей весь мир. Мои ночные бури изменились, а я этого не заметил. Моё сердце вырвалось на свободу, пока я не смотрел, и теперь бродит где-то снаружи — вне меня, вне костяной клетки, созданной для его защиты. Вселенная, по крайней мере, связала нас, чтобы я её не потерял. Я наклоняюсь, упираюсь руками в колени и делаю глубокий вдох. Этого всё равно недостаточно. Она что-то говорит. Я не слышу. Любовь к ней — не новое открытие. В этом и есть суть. Я вынужден признать, что люблю её, но мне не дано переживать это аккуратно, линейно. Мне суждено проходить через это волнами, снова и снова, пока однажды я не выберусь на берег, как выживший после кораблекрушения, задыхающийся, но живой. — Сядь, — говорит она. — Минхо, пожалуйста. Теперь я слышу. И подчиняюсь. Она садится рядом и кладёт руку мне на спину. Единственную здоровую. Вторая всё ещё на перевязи. Потому что она чуть не погибла. Моя неспособность вернуть себе хоть каплю спокойствия начинает пугать её. Я чувствую это. Слышу. Делаю ещё один медленный вдох и открываю глаза. — Вот так, — говорит она, и паника проступает на её красивом лице. — Дыши. Я почти сдаюсь, позволяя страху накрыть меня, когда она добавляет: — Они мне очень нравятся. Правда. Я люблю их. Это отличная идея. Они. Нравятся. Я моргаю, глядя на неё. Последний вдох застрял в груди. — Они?.. — выдыхаю я. — Занавески? Она торопливо кивает. Занавески. Я снова сгибаюсь пополам — на этот раз от смеха. Это резкий эмоциональный всплеск. Неудивительно, что она смотрит на меня растерянно, когда я поднимаю голову. Она утешает меня, думая, что я волнуюсь из-за занавесок. С тем же успехом она могла бы дать мне пощёчину. — Всё в порядке, если они тебе не нравятся, — говорю я сквозь остатки смеха. — Правда. Нам не нужны занавески. — Ты… ты… — Я в порядке, — говорю мягко. — Всё хорошо. Она берёт мою руку, явно не веря. — Тебе плохо? — спрашивает тихо. Я качаю головой. — У тебя… это была паническая атака? — Сейчас я в порядке. — Дело было не в занавесках, — говорит она. Я снова усмехаюсь, сжимая её холодную ладонь. — Нет, — подтверждаю я с улыбкой. — Но ты очень милая, когда пытаешься меня утешить. Сладкая, как мёд. Липкий, густой, жёлтый мёд. Она вытягивает свою ладонь из моих. Я часто возвращаюсь мыслями к тому моменту, когда стоял на коленях у её ног и мыл её в ванной. Она попросила меня о помощи. Ей была нужна помощь — и я с радостью откликнулся. В этом она дала мне шанс показать, что я могу быть тем, кто ей нужен. Ни больше, ни меньше. — Можно утешить человека, даже не зная, почему он в этом нуждается, — говорит она. — Если люди странно реагируют на что-то, чаще всего это значит, что они этого не понимают. Я бы не хотела, чтобы кто-то осуждал меня за то, что я слишком остро реагирую на ночные грозы. Она меняет позу, осторожно вытаскивая из-под себя край платья. — Наверное, разговор о занавесках навёл меня на что-то другое, — продолжает она. — Я не собираюсь судить тебя за реакцию на вещи, которых я не понимаю… пока ты сам в этом разбираешься. Пока ты не причиняешь мне боль. Сначала её слова просто скользят по сознанию, не задерживаясь. Мне нужно время, чтобы по-настоящему их осмыслить. Я хочу извиниться за то, что пришёл к ней не цельным, не спокойным. Хочу сказать, что рядом с ней во мне возникает желание возвести стены, стать стражем, чтобы больше ничто — и меньше всего я сам — не смогло причинить ей боль. Вместо этого я говорю: — Я хотел повесить шторы на случай, если ты снова попадёшь в шторм. В этом и был смысл беседки. Но мне показалось, что этого недостаточно. Поэтому я подумал о занавесках. Но сейчас всё равно кажется, что этого недостаточно. Наверное, все выглядит так, будто у меня случилась паническая атака из-за куска ткани. Просто я не нашёл нужных слов. А какие слова — нужные? Она хмурится и чуть поворачивается ко мне. — Меня здесь не было во время сильного шторма. Я была в библиотеке. — Я знаю. Это не… Я не… Дело не в этом. — Тебе не обязательно объяснять, — мягко говорит она. — Всё не так сложно, как я делаю вид. — Я тебе верю, — отвечает она. И, слегка улыбнувшись, добавляет: — Слова даются нелегко. Я улыбаюсь в ответ. Слова даются мне чертовски тяжело. И потом я улыбаюсь еще шире. Она мне верит. Это теперь моя любимая фраза из её уст. «Я тебе верю», — с этими словами мои раны словно начинают затягиваться, пытаясь собрать меня обратно. Её губы приоткрываются, будто она хочет что-то сказать, но останавливается. — Тебе тоже трудно говорить? — спрашиваю я, поддразнивая. — Иногда, — отвечает она. А потом, с серьёзностью, которая почти заставляет меня забыть, что мне нельзя целовать её, добавляет: — Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты мне помог. В ванной. — Ты уже благодарила, — напоминаю я. — Не так, — качает она головой. Я позволяю взгляду скользить по знакомым линиям её лица — неторопливо, словно по выученному маршруту. — Не нужно, — говорю я, немного растерявшись. — Мне нужно, — настаивает она. — Это важно для меня. То, что ты помог… это имело значение. — Тогда — не за что. Она опускает глаза, и мне странно больно от этого. — Это было не… — начинает она, всё ещё глядя на колени. — Прости, если это было неловко или… — Мне не было неловко. Она резко поднимает взгляд, словно не ожидала этого. Внутри меня вспыхивает тревога. Я сказал что-то не так? — Совсем? — тихо спрашивает она. Я неловко переминаюсь. — Я хотел помочь тебе. Я буду для тебя тем, буду делать то, что тебе нужно. Она молчит, внимательно изучая меня. Я заставляю себя не отводить взгляд. Смотреть легче, чем быть увиденным. — Даже так, как ты сказал… когда сказал, что можешь… вместо Сухо? Фраза обрывается, спутанная, но я понимаю её. Она вспомнила разговор в яме. Я не уверен, рад ли этому. Я бы предпочёл, чтобы она забыла ту ночь — боль, страх, всё… — Минхо? — тихо зовёт она. — Даже так, — отвечаю я легко. Физически. Ничего больше. Так, как если бы она провела ночь с незнакомцем — тем, кого нельзя полюбить, но кто может дать ощущение желанности. Это будет больно. Я знаю. Она может причинить мне боль. Может сделать со мной всё, что захочет. И я приму это. — Ты звучишь неуверенно, — говорит она, явно не готовая принять эту мысль без сомнений. Я наклоняюсь к ней, сокращая расстояние. Она — моё сердце, вырвавшееся из груди. А как можно жить без сердца? — Я могу доказать, что уверен, — говорю я. — Если тебе это нужно. Я могу доказать. Она слегка откидывается назад, прислоняясь затылком к столбику беседки, аккуратно выкрашенному её руками. Когда-нибудь эту краску придётся обновлять. Мысль о том, что это может сделать кто-то другой, причиняет тихую, странную боль. Они закрасят нас. — Это будет просто… — начинает она. — Это всего лишь… — Я знаю, — успокаиваю я. — Только то, что тебе нужно. И ничего больше. Она закрывает глаза. Её губы слегка приоткрываются. Потом она открывает их снова — и её взгляд останавливается на моих губах. — Скажи мне, что тебе нужно, — добавляю я. Она осторожна, нежна. Её рука скользит вверх по моей груди и зарывается в волосы на затылке. Она, вероятно, не понимает, как сильно это возвращает меня туда — в душ, к тёплой воде и её коже под моими руками. И, слегка надавив, она притягивает меня к себе. *** ТЫ Поцелуи обычно ничего не значат. Это пустяк. С кем-то они неловкие, с кем-то — слишком возбуждающие. А с незнакомцами в них редко есть смысл. Но Минхо не незнакомец. Его тёплая кожа, которая столько раз согревала тебя. Его мягкие губы, шептавшие слова утешения у твоего виска. Его волосы, которые ты держала в пальцах, пока он проводил намыленной тканью по твоей коже. Поцелуи, по твоему опыту, были сильно переоценены. Но этот поцелуй — нет. Он заставляет тебя чувствовать отчаянную, почти злую тоску из-за того, что у тебя только одна рабочая рука. Его ладонь удерживает твою голову, отрывая от опоры позади, и сколько бы ты ни пыталась притянуть его ближе, он мягко, но твёрдо направляет тебя, удерживая на безопасном расстоянии. Тебе не грозит быть раздавленной, даже если каждая клетка твоего тела требует именно этого. Ты хочешь быть ближе. Хочешь распробовать его вкус, слышать тихие, невольные звуки, которые вы оба не успеваете сдержать. Хочешь, чтобы тебя прижали к дереву позади, словно в ловушку. Если бы у тебя было две руки, он мог бы встать, развернуть тебя и прижать к одному из столбов беседки — той самой, что он построил для тебя. Это чувство желанности выходит за пределы того, в чём ты готова признаться даже самой себе. Приятно чувствовать себя желанной, — сказала ты ему тогда. Приятно — слишком слабо сказано. Он тёплый. Такой тёплый. Тебе хочется впитать это тепло, позволить ему разлиться внутри, заполнить тебя до краёв. Это всё, чего ты боялась. Ошеломлённая, ты отстраняешься. А потом, не в силах сопротивляться, снова касаешься его губ своими — в последний раз. Вот чего ты хочешь. Вот этого. Даже если это не имеет смысла. Он сидит так близко, как может, не касаясь: влажные губы, покрасневшие уши, сбившееся дыхание. — Останься со мной на ночь, — говорит он почти шёпотом. Желание. Чизкейк. То странное, сладкое чувство, которое невозможно удержать. — Хорошо. Он улыбается. Ты улыбаешься в ответ. *** МИНХО Я говорю себе, что готов. Я повторяю это, когда дверь со скрипом открывается, и её мягкие шаги отмечают путь к моей кровати. Я говорю себе это в душе, собирая себя по кускам, позволяя воде смыть всё лишнее, стекать холодными струями по кафелю. Я говорю себе это, когда путаюсь в простынях, раздражённый тем, что они не свежие, что они не смогут удержать её запах. Я даже говорю себе, что готов, когда она приподнимает одеяло и ложится рядом. А потом я разваливаюсь на части. Я перекатываюсь на неё ещё до того, как она успевает устроиться, ещё до того, как успевает удобно лечь на спину. Замираю над ней, стараясь не раздавить, быть как можно ближе, но не вдавливать её в матрас. Она улыбается мне — мягко, тепло. Моя. Не моя. Немного — моя. — Привет, — шепчет она, и я словно спасён. Мысли, которые уже начали выходить из-под контроля, будто растворяются. Я ведь готов. Чёрт возьми, я готов. — Я не был уверен, что ты придёшь, — признаюсь я. — Не был уверен, что ты захочешь. — Я долго принимала душ. Прости. Я качаю головой. — Не извиняйся, — бормочу я, наслаждаясь тем, что она подо мной. Движение было импульсивным, но правильным. Моё сердце снова в клетке из рёбер — там, где ему и положено быть. Но она не моя. Она не моя. Её губы касаются моих — так осторожно, будто это всего лишь призрак поцелуя. Немного — моя. Мне будет больно. — Можно я скажу тебе, что мне нужно? — спрашивает она сладко. Вопрос лишний. Я киваю. — Поцелуй меня ещё раз. Так, как сегодня. Да. Конечно. Хочешь ещё что-нибудь? Ты можешь дотянуться до моей груди, если захочешь. Есть одно преимущество в том, что она подо мной: я контролирую поцелуй. Это проще, чем раньше, когда она пыталась притянуть меня к себе, забывая о перевязи на груди. Теперь мой вес удерживает меня. Всё, что она может — приподнимать голову. Я могу поглощать её вот так. Могу позволить себе наслаждаться. Мне мерещится, как я слизываю мёд с её подбородка — липкий, упрямый. Я мог бы накормить её мёдом завтра. Нет — сейчас. Я могу сделать её сладкой, запомнить вкус её кожи. Она касается меня языком, и от этой мысли я почти теряю контроль. Потом — тихий стон, и она снова тянется ко мне, втягивая обратно в поцелуй, ближе. Я знал, чем это закончится ещё до того, как всё началось. И теперь, когда это началось, я знаю наверняка. Я буду любить её сильнее. Я буду уходить всё глубже в ту пещеру, из которой она зовёт меня — ту самую, что открылась в день, когда я увидел её в жёлтом платье. Её голос эхом бьётся внутри моей груди. И когда я, наконец, делаю шаг за край, понимаю: внизу будет холодное, жёсткое приземление. Будет больно. Я сломаюсь. И с каждым её поцелуем мне становится всё меньше дела до этого. *** ТЫ Ты целуешься с ним часами — или, по крайней мере, так тебе кажется. В какой-то момент ты почти лежишь на нём, слегка раздражённая тем, как ограничивает тебя рука. Твоя нога лежит на его ноге, а его бедро покоится между твоими, и ты лениво целуешь его, слегка покачивая бёдрами, постепенно скользя в сон. Иногда он что-то бормочет — слова распадаются, становятся неразборчивыми. С каждым разом его голос становится всё тише, всё мягче. Вы оба тонете в дремоте, всё ещё ощущая вкус губ друг друга, словно под наркотиками. Это то, что тебе нужно. Нужно так сильно, что ты могла бы расплакаться — если бы не была такой расслабленной, такой лёгкой. — Хорошо? — снова бормочет он, прижимаясь губами к твоим, его голос немного хриплый, поскольку сон начинает забирать его в свои тёплые объятия. Ты отвечаешь тихим, жалобным звуком и прижимаешься к нему ещё ближе. Это последнее, что ты помнишь. Последнее слово растворяется вместе с сознанием. Тебе ничего не снится. А когда ты просыпаешься утром, кажется, будто проспала целую неделю: Да. Это определённо именно то, что тебе было нужно.