Глава 15

«Скажи мне, в бурю, что ты меня любишь». — Хулия де Бургос МИНХО Сначала я этого не замечал — меня целиком поглотила непреодолимая потребность найти её, и каким-то чудом следовать указаниям Хёнджина оказалось куда легче, чем я смел надеяться. Я был уверен, что иду правильно, что между мной и ней осталось только время — сколько мне понадобится, чтобы добраться до неё. А потом солнце село. И мне пришлось признать сдавленность в груди, смириться с мыслью, что это не указания Хёнджина вели меня вперёд. Потому что даже в полной темноте я знал куда идти, и это знание было слишком точным, слишком уверенным, чтобы быть простым совпадением. Теперь я прокручиваю это открытие снова и снова, сидя на дне ямы, спиной упираясь в стену, прижимая её к груди. О чём ещё мне думать? Об ужасе того мгновения, когда я перегнулся через край и не знал, увижу ли в свете фонаря живого человека — или тело своей второй половинки? О тепле её крови, когда я обрабатывал рану, и о том, как резко оно контрастировало с ледяной кожей? О мелькнувшей, почти пугающей мысли, что, если мы выберемся отсюда, она, возможно, позволит мне быть ближе — хотя бы чуть-чуть? Нет. Я предпочитаю думать о том, что привело меня к ней. О том, что каким-то образом между нами возникла новая связь — такая, при которой существует версия меня, ещё не потерявшая её, ещё не видевшая, как она убегает в ужасе. Это открытие кажется самым лёгким из всех, и я позволяю ему всплыть, вытесняя остальные мысли, которые борются за внимание, задерживаясь на нём дольше, чем следует. Оно подсказывает мне момент, когда она уходит в себя. Я учусь распознавать это странное состояние — будто она отдаляется от меня не телом, а чем-то другим, чем-то внутренним, невидимым, но ощутимым почти физически. Каждый раз, уловив это, я слегка подталкиваю её локтем. Она ворчит, я извиняюсь, и мы снова возвращаемся к этому молчаливому кругу, в котором нет слов, но есть присутствие. Со временем мне приходит в голову мысль, от которой холодеет внутри: значит я почувствую и её смерть? Почувствую так, как никогда не мог вообразить, даже когда был марионеткой собственного страха? Стала бы эта боль чем-то новым — сильнее всего, чего я так отчаянно боялся? Если бы Вселенная любила злые шутки, это была бы одна из них. Ты так боишься смерти своей второй половинки, что отталкиваешь её от себя? А что, если я обовью нить вокруг твоего сердца и медленно начну её затягивать? Каково это — причинять боль? Я снова чувствую, как она соскальзывает в сон, почти теряя сознание. — Минхо, — жалобно выдыхает она, когда я вновь заставляю её очнуться, и её слова легко могли бы перейти в рыдания, если бы она была менее сильной, менее храброй. Я прижимаюсь губами к её виску. — Прости, — повторяю я, и это слово звучит устало, почти бесполезно. Так продолжается до рассвета. А потом, с первыми лучами солнца, она всё-таки ускользает от меня. К счастью, что-то в груди подсказывает мне, что она просто спит. Как я и опасался, разбудить её невозможно — несомненно, сотрясение. С этого момента я живу, лишь следя за тем, как поднимается и опускается её живот, и продолжаю обнимать её, пока нас не находят. И всё же я до конца не доверяю этому ощущению в груди — недостаточно, чтобы полностью положиться на него. *** ТЫ Хёнджин моргает, глядя на тебя, когда ты просыпаешься. Он выглядит усталым — даже более усталым, чем ты себя чувствуешь. — Привет, — просто говорит он. — Привет. Он улыбается, и будто по щелчку эта усталость исчезает — по крайней мере, с его лица. — Я ведь не пролежала в коме десять лет или что-то в этом роде? — спрашиваешь ты хрипловатым голосом. Его улыбка становится шире . — Всего один день. Но мне льстит, что ты думаешь, будто я буду так же хорошо выглядеть и через десять лет. В углу комнаты стоит Сухо, удобно прислонившись к стене. Он слегка кивает и улыбается — спокойно, непринуждённо — когда ваши взгляды встречаются. Затем, как будто ты спрашивала, говорит: — Минхо уехал проверить кошек и привезти кое-что из твоих вещей. Ты шевелишь пальцами ног, с облегчением отмечая, что они слушаются. Значит, ногу ты не потеряла. Это было бы… неудобно. — Я позвонил Мине, — говорит Хёнджин. — Она прилетает завтра, чтобы навестить тебя. Он помогает тебе сесть; ты поправляешь подушки, ощущая ноющие мышцы. — Нет. Ей не нужно. Скажи ей, чтобы не прилетала. — Если хочешь, — легко отвечает он. — Хотя мне кажется, она делает это потому, что сама хочет. Тебе не кажется? — Я не хочу мешать её отдыху. Пожалуйста, скажи ей, чтобы не приезжала. Он кивает, когда Сухо подходит ближе к кровати. — Наверное, стоит позвать медсестру, — говорит Сухо. Хёнджин тут же вскакивает, явно решив заняться этим сам. — Я сейчас вернусь, — говорит он, быстро сжимая твою руку, прежде чем выйти. Сухо остаётся рядом с кроватью. На его лице — странное выражение. — Что? — спрашиваешь ты. Он протягивает тебе стакан воды и опускается в кресло. — Ничего. Ты выпиваешь столько, сколько можешь, откидываешься на подушки и закрываешь глаза. Силы тебя покидают, желания что-то из него вытягивать нет. — Хорошо, — говоришь ты. Комната погружается в тишину, нарушаемую лишь визитами медсестёр и врачей. Хёнджин держит тебя за руку, не обращая внимания на телефон, который вибрирует на тумбочке. Сотрясение мозга — достаточно серьёзное, чтобы вызвать спутанность сознания, обмороки и прочие неприятные симптомы. Перелом ребра. Ключицы. Несколько швов на задней поверхности ноги. Могло быть и хуже. Когда вы наконец остаётесь одни, телефон Хёнджина снова звонит. Он словно только сейчас замечает это, хватает его и выходит из комнаты. Сухо остаётся сидеть в кресле рядом со тобой. Тихо. Неподвижно. Теперь, когда вы одни и тебе немного легче, его пристальный взгляд ясно даёт понять: разговор будет. К счастью, тебе не приходится начинать первой. — Как он тебя нашёл? — спрашивает он. — Хёнджин… — начинаешь ты. — Дал ему указания? — перебивает он. Ты киваешь, и Сухо смеётся. — Он махнул в сторону леса и попытался описать какие-то деревья, которые, по его словам, были «чуть больше остальных». Минхо явно был уверен, что просто пойдёт в никуда. Хёнджин сделал всё, что мог, а я наполнил его сумку водой на несколько ночей — потому что был уверен, что спасать придётся его, а не потому, что он действительно тебя найдёт. — Но он нашёл, — говоришь ты. — Как видишь. Он замолкает, но взгляд не отводит. Твой ответ его не удовлетворил. В этот момент возвращается Хёнджин. Он бросает телефон на кровать и устало сжимает переносицу — снова выглядит измотанным. — Ты сказал Минхо, что она очнулась? — спрашивает он у Сухо. — Нет, — отвечает тот, не сводя с меня взгляда. — Тогда откуда он узнал? — Хёнджин хмурится. Сухо слегка наклоняет голову, изучая тебя, а потом улыбается. — Я так и думал, — говорит он. Возможно, то, что ты пришла в себя после травмы головы, приносит немного ясности. Но если честно — ты была просто до боли счастлива, что вокруг тебя люди, которых ты любишь. Настолько счастлива, что выходки Сухо кажутся почти безобидными. Ты берешь Хёнджина за руку и мягко сжимаешь её. — Я поговорю с тобой об этом дома, хорошо? Он выглядит слегка обеспокоенным, но улыбается и садится рядом. — Хорошо, — говорит он. — Дома. *** То, как Минхо врывается в палату несколько минут спустя, могло бы вызвать смех — если бы ребра не ныли от одной только мысли об этом. Но выражение его лица, когда он останавливается у края кровати, слишком сильно напоминает то, с которым он смотрел на тебя сверху, с края ямы. Желание смеяться исчезает мгновенно. Он замирает, словно не решаясь подойти ближе, а потом опускается на колени, упираясь локтями в матрас рядом с тобой. — Как поживают малыши? — спрашиваешь ты. Соседка — та, у которой своя кошка — заходила присмотреть за ними, пока вас не было. Мысль о том, что Луна не одна, делает расставание чуть менее болезненным. — Счастливы, — отвечает Минхо, чуть запыхавшись. — И очень хорошо накормлены. Ты киваешь. — Это хорошо. — Я… — он делает паузу. — Я принес тебе кое-что. Одежду, зубную щетку и… всякое. Я не знаю… просто взял… — Спасибо, — быстро говоришь ты. — Это очень мило. Правда. Спасибо. Мысль о том, что он был в твоём пространстве, в твоей комнате, перебирал твои вещи, выбирал нижнее бельё, шампуни, гели для душа — и пытался угадать, что тебе понравится, заставляет тебя улыбнуться и одновременно замереть. Каждый запах, каждый флакон теперь связан с ним. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он. — Нормально. Я недавно очнулась. — Я знаю, — говорит он тихо. — Я знаю. Хёнджин пододвигается ближе на кровати. Ты намеренно не смотришь на него — слишком пристальный, слишком внимательный взгляд. Кажется, он пытается прочитать тебя полностью, без остатка. *** Через несколько дней тебя выписывают в инвалидном кресле, с рукой, пристёгнутой к груди. Из-за сломанной ключицы о костылях не может быть и речи, и передвигаться удаётся лишь с большим трудом, опираясь на одну руку. К счастью, ты не одна. Кажется, что они быстро входят в ритм, почти сразу после возвращения домой, аккуратно помогая тебя передвигаться по комнатам так, как нужно тебе. Лишь после ужина до тебя доходит, что стоит попросить кого-то помочь тебе принять душ. Ты могла бы справиться сама, стиснув зубы и потерпев боль, но каждый шаг, когда ты переносишь вес на ногу, превращается в адскую пытку, и единственной опорой остаётся твоя рука. Может, просто вытереться влажным полотенцем? Хёнджин локтем мягко подталкивает тебя с дивана. — Можно я посплю с тобой сегодня? — спрашивает он. — Конечно, — легко отвечаешь ты с улыбкой. — Было бы здорово. Его улыбка слегка тускнеет, уступая место задумчивости. — Ты в порядке? Ты бросаешь взгляд на кухню, где Сухо и Минхо аккуратно убирают беспорядок. — В больнице я просила медсестру помочь мне принять душ, — говоришь ты. — Я могла бы попробовать сама, но… — Тебе нужна моя помощь? — перебивает Хенджин. Ты нервно возишься с перевязью. — Это будет странно? — Более странно, чем любой из них? — он кивает в сторону кухни. Ты должна сказать «нет». С рациональной точки зрения, твой лучший друг кажется наименее странным выбором среди его парня и второй половинки, которая тебя отвергла. Но в глубине души ты ловишь себя на мысли о тех нескольких часах в яме, когда Минхо обращался с тобой так нежно, и ты впервые почувствовала настоящую заботу — чувство, которое было для тебя редкостью. Это, несомненно, из-за той ночи. Если бы он помог тебе сейчас, возможно, ты испытала бы нечто похожее, но без боли и травмы. — Я могла бы… я, наверное, попрошу Минхо. Странно, но ты немного боишься, что это обидит Хенджина. Он лишь мягко улыбается и говорит: — Я схожу за ним. — Я люблю тебя, — быстро вырывается у тебя, ещё до того, как он исчезает. — Я тоже тебя люблю, — отвечает он. Ты ждёшь. Минхо устраивается на подушках рядом с тобой, и ты на мгновение теряешься, не зная, как начать простую, казалось бы, просьбу. — Я не могу принять душ без посторонней помощи, — наконец говоришь ты. Прямо. Просто. Он слегка моргает, сбитый с толку. — Хёнджин не… Ты обрываешь его вопрос ещё до того, как он успевает его сформулировать: — Я хочу тебя. Теперь лучше. Он резко поднимает глаза, встречая твой взгляд. — Чтобы ты мне помог, — добавляешь ты, почти шепотом. — Ты можешь, пожалуйста? Не спрашивай, почему именно ты, молча умоляешь ты. Ответ слишком неубедительный, и ты не хотела испытывать свою смелость, пытаясь на него ответить. К счастью, Минхо бережно относится к твоей просьбе. — Всё в порядке, — говорит он. — Сейчас? Ты киваешь. — Хорошо, — повторяет он тихо. — Хорошо. *** После пятого вопроса, ты почти уверена, что он просто тянет время. — Ты все взяла? — У меня есть всё, что мне нужно, — отвечаешь ты уверенно. Он кивает, но затем его взгляд, и особенно руки, выдают небольшое смятение. Ты медленно поднимаешься, опираясь на стул и на единственную здоровую ногу. Он тут же подхватывает тебя за талию — движение уже вошло в привычку за этот день, когда вы вместе передвигались по квартире. Но с этого момента всё будет иначе. Он держит тебя, пока ты стягиваешь спортивные штаны и позволяешь им скользнуть на пол. Его руки поддерживают тебя, пока ты освобождаешься от них, затем он аккуратно поворачивает тебя и, избегая давления на ребра, сажает на раковину. Он начинает возиться с пуговицами твоей рубашки. Ты понимаешь, что сама, скорее всего, не догадалась бы до этого, если бы роли поменялись, но вся одежда, которую он принес в больницу, была продумана с учетом твоих травм: рубашка на пуговицах позволяла носить её поверх повязки, фиксирующей руку. Повязка также служит для того, чтобы прикрыть твою грудь, когда он наконец освободит тебя от рубашки. Бюстгальтер был лишь лишней сложностью, которую ты предпочла обойти. — Повязку… — начинает он. — Да, нужно снять, — отвечаешь ты тихо. Он помогает тебе, стараясь не смотреть на грудь. Затем он опускает тебя обратно на пол, и его тёплые ладони касаются твоей обнажённой кожи. Ты снимаешь нижнее бельё, позволяя его рукам снова поддерживать тебя. — Спасибо, — бормочешь ты. — Я подниму тебя, хорошо? Ты киваешь, избегая встречи взглядов. Хёнджин был прав: это ощущается ещё более странно. Он ставит тебя в ванну, а затем садится рядом. Ты замечаешь, что он всё ещё полностью одет: белая футболка и шорты. И если этой ситуации было недостаточно, то тот факт, что ты единственная голая в этом помещении… ну, это нисколько не уменьшает твоего чувства уязвимости. Затем он наклоняется над тобой, прижимая тебя к стене и положив руку тебе на бедро. Он тебя поддерживает, напоминаешь ты себе. Следит, чтобы ты не упала, пока он включает воду. Ты задерживаешь дыхание, пока между вами снова не образуется небольшое пространство. — Сначала волосы? — спрашивает он. — Пожалуйста, — шепчешь ты, так тихо, что слова почти теряются в шуме воды. Он поворачивает тебя так, что грудь оказывается прижатой к холодной плитке, больная рука зажата между тобой и стеной. Это странно расслабляет, что стена удерживает тебя на месте. По-видимому, он собирается и дальше использовать стену в качестве опоры. И ты сталкиваешься с реальностью: холодная плитка, прижатая к одной стороне твоего тела, будет контрастировать с теплом Минхо и теплом воды с другой. Ты стараешься не нагружать травмированную ногу, пока он наклоняется и берет одну из бутылок шампуня. Ты не обращаешь внимания на то, какую именно. — Закрой глаза, — мягко инструктирует он. И тогда ты понимаешь, что сделала правильный выбор. Он использует тот самый голос. Тот самый, которым он говорил в яме. Такой нежный, что, если позволить себе что-то чувствовать, то можно расплакаться. Ты слушаешься, позволяешь ему слегка откинуть твою голову назад. Минхо использует съемную душевую лейку, чтобы смочить твои волосы гораздо тщательнее, чем это сделали бы ты сама. Вода щекочет кожу головы, оставаясь мягкой и теплой. Закончив, он прижимает тебя к стене, прислоняет душевую лейку к стене и намыливает руки шампунем. Это его шампунь. Ты узнаёшь его запах мгновенно, чуть не произнеся это вслух. Он знал какой из них твой. Он привозил его в больницу, принес сюда, в ванную, всего несколько мгновений назад. Это был осознанный выбор. И ты позволяешь ему это. Ты закрываешь глаза, позволяя себе впитывать происходящее: холодную стену, его нежные руки, прижатое бедро к твоей коже, словно он заключает тебя в клетку — чтобы поддержать и удержать. Именно поэтому, спустя несколько минут погружения в это состояние, ты почти не замечаешь тихого стона, который вырывается наружу. Его пальцы замирают. Всего на мгновение. Затем он продолжает — к счастью, не произнося ни слова. Когда он наносит кондиционер на твои волосы, тебе отчаянно хочется либо прижаться к нему, либо просто рухнуть на пол; мышцы сами по себе расслабляются настолько, что кажется, ты можешь заснуть прямо здесь. Но затем, как это ни жестоко, его тепло чуть отдаляется от тебя. — Помыть тело сможешь сама? — спрашивает он. Реальность обрушивается на тебя грудной кирпичей. — О, да… да, я могу это сделать. Он помогает намылить мочалку, а затем нависает над тобой, готовый подхватить, если понадобится. Ты осторожно намыливаешь большую часть тела, несмотря на то, что это неудобно с одной здоровой рукой. Когда ты украдкой бросаешь на него быстрый взгляд, просто чтобы увидеть, куда направлены его глаза, он смотрит на стену, словно на нечто завораживающее. Ты улыбаешься про себя. — Минхо? Он моргает, глядя на тебя сверху вниз. — Мне трудно нагибаться… Не мог бы ты… — ты протягиваешь ему мочалку, и он берёт её, застыв на мгновение. Он полощет её, добавляет ещё геля для душа, а затем, не произнеся ни слова, опускается на пол рядом с ванной. Ты немного шатаешься без его поддержки, но он ловит тебя, направляя твою руку к своим волосам. Ты собираешься отстраниться, но он мягко останавливает тебя, удерживая твою руку на макушке. — Держись, — говорит он. И вот в какой ситуации ты оказываешься. Стоишь в душе, совершенно голая, а твоя вторая половинка стоит на коленях, и твоя рука уютно лежит в его в волосах. Он осторожно проводит мочалкой по твоим ногам, бережно обходя заживающую рану. Только когда он начинает подниматься по внутренней стороне твоей здоровой ноги, ты остро ощущаешь благодарность за то, что держишь его за волосы. Ты слегка покачиваешься, когда мочалка скользит по внутренней стороне бедра — и внезапно ты остро осознаёшь, насколько близко он находится к твоему центру. Это совершенно новый уровень уязвимости. И почему-то, когда его голова находится между твоих ног, а твоя рука в его волосах, ты чувствуешь себя в безопасности. Вода льётся прямо на него, пропитывая футболку насквозь. Это помогает. Белая ткань прилипает к нему, почти прозрачная. Ты не так одинока в своей наготе, как казалось раньше. Его рука остаётся на твоём бедре, когда он поднимается. И, к своему собственному удивлению, ты продолжаешь скользить пальцами по его волосам, отводя их на затылок, когда его взгляд встречается с твоим. — Спасибо, — тихо бормочешь ты, и удивляешься, как твой голос пробивается сквозь шум падающей воды. — Повернись. Он осторожно помогает тебе, снова мягко прижимая к плитке. Затем смывает кондиционер с твоих волос, бережно и неспешно. В конце концов, когда Минхо помогает тебе выбраться и обматывает полотенцем, ты задаешься вопросом, может быть, в далеком будущем ты сможешь делать это просто потому, что захочешь. Где он сможет как следует прижать тебя к стене и просунуть свои мыльные пальцы между твоих ног. Эта мысль не позволяет тебе смотреть ему в глаза, когда всё заканчивается. Ты снова благодаришь его, он отмахивается, и ты встречаешься с Хёнджином в своей спальне. На этом всё. Позже, после того как ты ещё немного поболтала с другом, ваши пальцы переплетаются в полумраке спальни. В комнате темно и прохладно, и ты уверена, что щеки всё ещё чуть красные. Легко списать это на горячий душ. Хёнджин не спрашивает, но ты знаешь, что правильно будет рассказать ему о том, что Сухо выяснил в больнице. Ты знаешь, каково это — быть оставленной наедине с неведением, быть единственным, кто ничего не знает. — Минхо нашёл меня не из-за твоих указаний, — начинаешь ты, слова звучат тихо. — Стало слишком темно задолго до того, как он вышел на меня. Он ненадолго замолкает, словно переваривая услышанное. Потом тихо спрашивает: — Как же тогда? — Может, ему просто повезло. Матрас прогибается под ним, когда он переворачивается на бок и приподнимает голову, чтобы посмотреть на тебя. — Или? — Или он… чувствовал, где я, — добавляешь ты с некоторой неуверенностью. Ты сама не была в этом уверена и не знала, как Хёнджин отреагирует. Не потому, что ожидала гнева или раздражения, просто то, что произошло в лагере, выбило тебя из колеи и потребуется время, чтобы снова обрести равновесие. Теперь он стал менее предсказуемым. Чуть менее безопасным. Ты понимаешь, что тебя это расстраивает. Но это пройдёт. Когда он молчит, ты продолжаешь, тихо надеясь, что всё постепенно станет на свои места: — И так же он понял, что я очнулась. Он садится рядом, и тишина растягивается на мгновение. — Он почувствовал тебя? — спрашивает он наконец. — Это то, что он говорит. Он поворачивается, немного придвигаясь ближе. — Ты ему не веришь? — Я верю, что Минхо в это верит, — отвечаешь ты. Хёнджин моргает сквозь темноту, переваривая услышанное. — Он думает, что мы связаны, — добавляешь ты. Он откидывается на подушку, слегка толкая тебя. Затем смеётся. Это настоящий смех, долгий и свободный. И когда он почти затихает, вдруг начинается снова, как будто он смеётся над чем-то, чему не следовало бы смеяться, и пытается сдерживать это. Ты слушаешь, и это один из твоих любимых звуков, даже если сама шутку не понимаешь. Когда Хёнджин, наконец, успокаивается, ты толкаешь его локтем. — Что смешного? — Будет ещё хуже, — говорит он, и нотки смеха всё ещё слышны в голосе. — Намного хуже. — Что? — спрашиваешь ты. Он устремляет взгляд в потолок, словно разговаривает сам с собой: — Возможно, в этом есть смысл. Ему всегда нужно было кого-то любить, а ты… ты… — Он замолкает, поворачивается к тебе на бок, и его взгляд становится мягким. — Ты нуждаешься в любви, — говорит он, осторожно, как будто старается смягчить плохие новости. — Не в плохом смысле. Дело не в том, что тебе это нужно, скорее… — пауза. — Я был так удивлён его поведением, когда вы встретились, потому что боялся, что он тебя отпугнёт. Из него всегда что-то вытекало, но некуда было это девать, словно он хотел обнять кого-то, проникнуть под кожу или… сделать что-то безумное. Как будто ему было физически больно не отдавать кому-то всего себя…— он снова замолкает. — Я думаю, именно поэтому он сказал, что любит Сану. Ему так сильно хотелось дать кому-то свою любовь, и я думал, что он… ну, я думал, что он будет очень эмоциональным при встрече с тобой и напугает тебя — Эмоциональным? — спрашиваешь ты, едва дыша. Он улыбается, тихо, но уверенно. — Он был создан для тебя. Он с трудом сдерживается, а тебе это и нужно. Тебе нужна такая любовь. Тебе нужно, чтобы тебя любили так сильно, что ни на секунду не осталось бы сомнений. — Хёнджин снова падает на спину. — Иногда я бываю глупым, правда? Я всегда… вне событий. Ты ищешь его руку и находишь её, сжимая его пальцы. — Ты — совершенство, Джинни, — шепчешь ты, и глаза наполняются слезами. Ты даже не понимаешь, почему, но слёзы приходят сами. — Я серьёзно, я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, и ты мне нужен. Я… — Я знаю, — перебивает он тебя мягко, но твёрдо. — Но этого недостаточно, правда? Не таким образом. Лишь в нашем платоническом смысле. — А что не так с нашим смыслом? — спрашиваешь ты. — Ничего, — быстро отвечает он. — Просто наш способ не заполняет все те маленькие пустоты внутри тебя. Это не то, что тебе нужно. — Ты нужен мне, — бормочешь ты, и слёзы капают на подушку. — Ты мне тоже нужна, — говорит он. — Я обещаю. Ты сжимаешь его руку крепче.