4

Часть 3. ХХХ Анна вошла в театр и сразу почувствовала, что воздух изменился: в нем появился новый запах. Даже не запах, след запаха, еле различимое дуновение, как будто бы ветер принес его и тут же унес дальше. «Кто-то чужой был здесь. Кто-то или что-то. Это человек. Нет не человек, хотя и живой. Или не живой?», - гадала она. Она зашла в кабинет директора, она каждое утро здоровалась с ним. - Доброе утро, как… - она не договорила. В помещении очень четко ощущался тот же запах. Здесь он был сильнее – так пахнет флакон из-под духов. Он был приятным, теплым, принадлежал мужчине и был очень человеческим, и не человеческим одновременно. Она не могла понять, что не так. И наконец вспомнила – так пахли люди раньше, до того, как ее обратили. «Я не хочу его съесть! Он не пахнет едой, как остальные!» - Здравствуй, здравствуй, дорогая! Поздравляю тебя! - С чем? - Я нашел нам сценографа! Представляешь? - Господи, и кто же согласился? Впрочем, она уже знала ответ – обладатель запаха. - Какой-то странный парень. Сама увидишь. Завтра он выходит на работу. Никогда еще Анна так не ждала завтра, как сейчас. Она была, прямо-таки в предвкушении чуда. Ей не терпелось поскорее с ним познакомиться. Она так ждала встречи с кем-то, кого не хочется убить и попробовать на вкус его кровь, что сердце ее трепетало. И одновременно она боялась, что он не захочет с ней общаться, что она покажется ему скучной или не красивой. Она не знала этого мужчину, но уже хотела быть с ним. Более сотни лет она не встречала никого, кто настолько сильно напоминал бы ей о ее нормальной, человеческой, жизни. ХХХ Как только утром она переступила порог театра, она сразу поняла – он здесь. След его запаха был четкий и широким, как автострада. Она закрыла глаза и пошла по этому следу, как ищейка. Она дышала им, как человек, который долго находился в душном помещении, а теперь попал на улицу. Уже были различимы отдельные ноты: кожа на запястье, где бьется пульс. Место, где шея переходит в плечо, там одежда касается кожи. Волосы, которые за ночь на макушке пропитались потом. Запах усиливался, и Анна открыла глаза. Открыла вовремя – он стоял прямо перед ней. Стоял спиной. Он был высок и строен. Длинные черные волосы были распущенны и спускались ниже лопаток. Словно почувствовав ее изучающий взгляд, он повернулся. И она, наконец, увидела его лицо. Он был чрезвычайно бледен – сквозь кожу просвечивали вены. Чудовищные шрамы покрывали правую часть его лица. Один проходил от виска вдоль кромки роста волос через высокий лоб. У мужчины было овальное лицо, подбородок с едва намеченной ямочкой и резко очерченный контур настолько бледных губ, что они отдавали в синеву, как у покойника. Из-под черных, сильно контрастирующих с кожей бровей смотрели на нее глаза цвета янтаря. Мужчина смутился, отвел взгляд и слегка повернул голову вправо, скрыв привычным движением искалеченное лицо. - Здравствуйте. Это Вы новенький? - Да. Доброе утро. - Я Анна, - она протянула руку. - Джон Клэр, - он пожал ее руку настолько аккуратно, будто бы боялся сделать больно. - О, Вы иностранец? - Да. Я англичанин. Сердце Анны пропустило удар. - А так хорошо говорите по-русски. Почти без акцента. - Я долго учился. Спасибо. ХХХ Анна, хотя они и были с Джоном соотечественниками, не решалась заговорить с ним по-английски. Отчасти от того, чтобы сохранить легенду, но больше потому что она отвыкла от английского за почти столетие жизни в России. Отвыкла настолько, что ловила себя на мысли, что и думает она уже не на английском языке. Хотя она продолжала читать английские книги, но они казались ей какими-то простыми что ли, бедными на разнообразие слов, из-за чего текст часто выглядел, как плоское изображение. Тогда как переводы и русская литература были сродни сложным архитектурным формам. И размышляя об этом, она понимала, почему Джон специально выучил этот язык, ведь он был, не в пример английскому, способен описать не только обстановку, но и всю полноту переживаний. Но, то проза, а поэзию под час вообще невозможно было перевести на ее родной язык. И так она решила, что пока не будет упоминать о том, что по рождению она тоже англичанка. ХХХ Анна безусловно понравилась Джону, как нравилась она всем мужчинам в ее окружении. Маленького роста, хрупкого телосложения с очень бледной кожей и длинными волнистыми белыми волосами, Анна была похожа больше на фарфоровую куклу, чем на человека. А ее большие пронзительно-голубые глаза, маленький рот и чуть вздернутый носик дополняли это сходство. Она была гибкой и пластичной, а голос ее был похож на чистый ручей, переливающийся по камням. Джон в силу своей профессии нередко наблюдал за нею на репетициях и часто ловил себя на том, что не может отвести взгляда, такой красивой она казалась ему. Было в ней что-то, что отличало ее от остальных женщин. Что-то в поведение. Что-то, что он никак не мог уловить по началу. И только по прошествии нескольких недель он понял: Анна никогда не смотрела на него снисходительно, никогда не отводила взгляд, стараясь не разглядывать его. Она, как будто бы, вообще не замечала изъяна в его лице. Не видела того, что отвращало остальных. Ведь, несмотря на то, что современных людей мало чем можно удивить, они все же предпочитали смотреть на красивые лица, чем на обезображенные. Она даже улыбалась Джону и заводила с ним беседу. В основном ни о чем, но это были не вынужденные рабочие диалоги, а разговоры о чем-то отвлеченном: первый снег, например. ХХХ Джон довольно быстро влился в коллектив, в двадцать первом веке уже невозможно удивить кого-то внешностью. Он много работал и часто задерживался допоздна. И, хотя до начала следующего сезона оставалось чуть меньше, чем полгода, он хотел успеть оформить все спектакли, прежде чем уйти на летние каникулы. Вот и сегодня он был еще в зале, хотя на часах было уже восемь вечера. - Джон, - окликнула его Анна, - Почему вы еще здесь? - Надо кое-что закончить. Не люблю оставлять работу на завтра. А Вы? - То же самое. - Нет, зачем Вы вышли на сцену? - Я подумала, что кто-то забыл выключить свет. - Я уже ухожу. Если Вы подождете пару минут, то могу проводить Вас до дома, - предложил он. - Это было бы чудесно, но боюсь, что это займет уйму времени, - сказала она вслух, а про себя подумала: «Дура!» - Хорошо. Тогда до завтра? - До завтра. Спокойной ночи. - И Вам. ХХХ На следующий день Джон был занят чертежами, а Анна репетировала новый спектакль. Она так же зашла к нему, но уже не на сцену, а в кабинет. Он что-то читал в свете настольной лампы. - Что это? - Это эскизы декораций к новому спектаклю. Но по сути всего лишь наброски, - Джон встал из-за стола, отложил бумаги и погасил лампу. - Можем быть, мы вместе поужинаем? Я проголодалась, полагаю, Вы тоже. - Да, я действительно голоден. Они вышли, повернули налево и через пару десятков шагов вошли в маленький ресторана. - Так зачем Вы говорите, выучили русский? - Из-за литературы. Хотел почитать классику в оригинале. - Получилось? - О, да! - Вы любите больше поэзию или прозу? - Как говорила моя подруга: «Все, кто грустит, любят стихи». - А тот, кто весел? Они что любят? - Они любят песни. - Интересное наблюдение. А кто любит прозу? - Я полагаю, что все. - И долго Вы его учили? Язык? Джон задумался, подсчитывая в уме, получилось 53 года, но эту цифру он озвучивать не стал. Значительно ее уменьшив, он ответил: - Чуть больше пяти лет. - Это удивительно, ведь русский один из самых сложных языков. - О, поверьте, у меня было достаточно времени. Они ели, пили вино и болтали. Эдакий разговор ни о чем и обо всем сразу. Анна положила свою ладонь сверху его ладони и почувствовала, что рука Джона едва дрогнула, однако, он ее не убрал. Его рука была холодной, а ее наоборот горячей. Этот контраст взволновал Джона, но он старался не показать вида. Но, ужин закончился и, выйдя на улицу, Джон спросил: - А сегодня Вы позволите проводить Вас? - Сегодня позволю. ХХХ Они сели в такси, и она без лишних слов поцеловала его. Он не сопротивлялся. Они продолжили целоваться в лифте и в квартиру Джона ввалились, снимая на ходу верхнюю одежду и скидывая обувь. Прихожая была маленькой и тесной, поэтому Джон повел Анну в гостиную. Почему-то вести ее сразу в спальню показалось ему неправильным. - Но, это же не мой дом! Впрочем, не важно. Иди ко мне, - она села на диван и позвала его. Он послушался. - Ты такой живой, такой настоящий! - она поцеловала его щеку. - Ты, как будто бы из моей прошлой жизни, из того времени, когда я была… - она чуть не сказала «человеком», но вовремя осеклась. Она села к нему на колени и обняла его. Он подхватил ее на руки и отнес на постель. Она целовала его лицо – лоб, щеки, веки, нос. Его шею, плечи и ладони. Ее дыхание было горячим. Она целовала шрамы на его лице, она не испытывала отвращения и не стыдилась, потому что это были Его шрамы, это был Он. Он поймал ее руку и прижал к губам. Рука была маленькая и теплая. Он закрыл глаза и позволил ей делать все, что угодно. Он полностью доверился инстинктам. Ее тело было податливым, а кожа нежной и теплой. Внутри она была горячей и, казалось, обжигала своей плотью его плоть. Его волосы с каждым движением касались ее щеки, и она машинально отводила их в сторону. А потом запустила в них пальцы и притянула его голову к себе, и впилась губами в его губы, и почувствовала на себе тяжесть его тела. А потом не чувствовала ничего кроме накатывающего волнами удовольствия, не слышала ничего кроме его хриплого дыхания, переходящего в стон. - Боже мой! - выдохнул он и замер. ХХХ Джон проснулся раньше и смотрел, как Анна спит. Ее длинные волосы разметались по подушке, маленькая рука покоилась на груди, которая вздымалась в такт дыханию. Из-под одела выглядывала ее ступня, это выглядело чрезвычайно мило. Ее рот был приоткрыт, и Джон слышал ее легкое дыхание. В ней было столько спокойствия и умиротворения, что он не удержался и поцеловал ее в лоб. Анна проснулась и повернулась в его сторону. - Доброе утро, милый. - Доброе. Она провела кончиками пальцев по его плечу. - Ты приятный на ощупь и пахнешь очень хорошо, особенно сейчас, - она уткнулась носом в сгиб его локтя. Джону было немного неловко – он никогда не видел, чтобы женщины так себя вели. Так непосредственно и расковано. Но ему это, тем не менее, нравилось. Ее руки были очень теплыми, почти горячими, они шарили под одеялом, приводя его в крайнюю степень возбуждения. Она откинула одеяло, бесстыдно села верхом на него и стала двигаться, с каждой секундой ускоряя темп. Она выгнула спину и застонала, вцепившись в его плечи, он прижал ее бедра к своим и позволил удовольствию накрыть его жаркой волной. Ее поцелуй вывел его из сладкого забытья и вернул в реальность. - Сколько времени? – спросила Анна. - О, боже мой! Я обычно выхожу в это время! – Джон вскочил с постели. Анна залилась смехом, перекатилась на его сторону, и сказала: - Сегодня суббота – выходной! Возвращайся обратно, - и приподняла край одеяла. ХХХ Весь день они провели в постели. Они никак не могли насытится друг другом. Они были, словно путники, заблудившиеся в пустыне, которые наконец вышли к долгожданному оазису. Это было, как наваждение. - Скажи мне, Джон, - спросила Анна в очередной раз, удовлетворив свою страсть, - Кто ты такой? - Что? Что ты имеешь ввиду? - Не отрицай – ты не человек. По крайней мере в привычном понимании. Я же права? Джон медлил с ответом. Ни разу еще он не говорил никому о своем происхождении, но ни разу никто и не спросил об этом так прямо. Наконец, он сказал: - Да, ты права. Я – результат эксперимента одного безумного доктора. - Это он с тобой сделал? - она откинула волосы с его правого виска и провела кончикам пальца по шрамам. - Он собрал мой череп и наложил швы, а травму я получил, когда… погиб при аварии в метро. - Погиб?! – Анна невольно повысила голос и отдернула руку. - Да, я умер, а Виктор Франкенштейн меня воскресил. - Обалдеть! Вот почему ты пахнешь не как все – ты не совсем живой. - Но я и не мертв. - О, ты отнюдь не мертв. И сегодня ты это сполна доказал! - Тем не менее, мне 158 лет. Я не старею, не болею и не могу умереть. - Удивительно! Хотя… Знаешь, я ведь тоже не совсем человек, скорее, я совсем не человек. - И кто же ты? - Я вампир. - Вампир? - Упырь, кровосос, вурдалак. Какое название тебе больше нравиться? - Ты убиваешь людей? – лицо Джона было одновременно испуганным и удивленным. - Да, - ответила Анна после затянувшейся паузы, - О, поверь мне, я не ем младенцев и девственниц! - А кого ешь? - Бродяг, наркоманов… - …преступников? - И преступников тоже. - А как же я? Меня ты тоже… можешь? - О, нет-нет-нет! Ты не пахнешь едой. Видишь ли, люди интересуют меня только с гастрономической точки зрения. - А как я пахну? - Как человек, до того, как меня обратили. Я не слышала ничего подобного вот уже 128 лет. С 1890 года. - И я тоже. Я стал таким, как есть тоже в 1890-м. - Мне было двадцать шесть, а тебе? - Мне тридцать. - И ты, в отличии от меня, все эти годы не был один? - Ну, если честно, я встречался с женщинами, но это было нельзя назвать отношениями. Скорее это было любопытство с их стороны. Не было привязанности, любви и даже влюбленности. Я просто время от времени удовлетворял свои физиологические потребности. - Вот и я время от времени удовлетворяю свои физиологические потребности, посредством обескровливания сограждан. - И, как часто тебе это необходимо? - Секс или кровь? - Кровь. - По-разному. Обычно три раза в неделю, иногда чаще, иногда реже. Все зависит от качества крови и веса человека. С сексом все хуже – меня совершенно не возбуждает еда. И это было бы странно, будь я человеком, влюбиться в кочан капусты, например. - Но, я видел – ты ешь обычную пищу, пьешь вино. - Обычная еда утоляет обычный голод, а вампирский может утолить лишь кровь. Свежая, теплая кровь, непосредственно из человека. Я пробовала донорскую, но это не то. Это все равно, что безалкогольное пиво. Анна немного помолчала и продолжила: - Иногда, знаешь, такая тоска берет: ну вот, зачем это все? Вся эта типа жизнь? Это паразитирование? Невозможность что-то изменить. - Ты как будто бы заперт в клетке собственного тела, - продолжил Джон. - Без возможности выбора. - Однажды я решился на самоубийство. Я вскрыл вены. Но ничего кроме новых шрамов не получил. Застрелиться мне было решительно не из чего, поэтому я решил утопиться. После этого я долго харкал водой и попал в полицейский участок за купание в неположенном месте в обнаженном виде. Этих двух раз мне было достаточно, чтобы понять, что смерть – роскошь мне недоступная. Возможно, самосожжение было бы эффективным, но я чувствую боль так же остро, как «до» поэтому не решился на этот шаг. - Я со временем тоже утратила способность к «умиранию». Хотя, еще лет сто назад была вполне уязвима для оружия. Но, в отличии от тебя, я была трусихой. Мне было страшно убить себя. А потом, когда я дошла до высшей точки отчаяния, самоубийство стало невозможным. Видимо, мой организм за это время эволюционировал и утратил смертность. - А другие вампиры? - Они были скучные и не интересные. Их всегда интересовала только жажда крови и больше ничего. Их скорее всего перебили, потому что я их ни разу не встречала. - А ты, как тебе удалось этого избежать? - В какой-то момент я посмотрела на свою жизнь, и мне она вообще не понравилось. Я жила на старой скотобойне, провонявшей трупами, ела людей без разбора. Не мылась, испражнялась по углам, как животное. Не имела права не подчиняться Хозяину. И я ушла. - Просто ушла? - По-твоему, этот маньяк нас считал? Да ему вообще было на нас наплевать. Пушечное мясо, не более того! Я убежала. Поначалу пряталась по темным углам, пока не привыкла снова вести себя, как человек, и вышла из тени. Я больше не жрала людей, как зверь. Я выбиралась на охоту раз в неделю, только для того, чтобы утолить нестерпимую жажду крови. Это, как зависимость. Тебя начинает ломать, если ты не убьешь кого-нибудь и не поешь. Я долго скиталась по Европе, заново училась жить человеческой жизнью. Тебе ли не знать, как это трудно? У меня в запасе была вечность, но хватило мне восьми лет. В новый век я вошла, как человек. Я перестала прятаться, скопила денег, и стала уважаемым членом общества. Который кушает соседей на ужин. В Россию я переехала в самый разгар Гражданской войны в 1919 году. Появление англичанки никого не смутило. Тогда вообще было странное время. - Ты англичанка? - Да. Я разве не говорила? - Нет. По твоей речи вообще не скажешь! - Я говорю на русском уже почти сто лет. Я на нем даже думаю. Если тебе удобнее, то можем говорить на английском. - Мне нужно практиковаться. - Но, признайся, что ты здесь не пять лет. - Почти двадцать. - Я это сразу поняла. В общем, мне пришлось учить язык, не как тебе, а вынужденно. Никому в то время не было дела до стихов. Я придумала себе новую фамилию, а имя у меня подходящее. - Я сменил бессчетное количество имен и фамилий. Но эти – мои собственные. Я выбрал их сам. - Ты, конечно же знаешь, как это жить в современном мире, будучи бессмертным? Мне приходиться менять место жительства каждые десять лет. Я жила в разных городах, но всегда многолюдных. Так проще охотиться. Теперь я уже два года живу здесь. - А, что будет, если ты не будешь убивать людей? - Ничего хорошего: Голод будет расти, пока я не озверею и не начну жрать всех подряд. - А я? Меня ты тоже когда-нибудь съешь? - Я же сказала - ты не человек. Ты не пригоден в пищу! - Анна засмеялась и поцеловала его в лоб. - Слава богу! - То есть остальных можно? - Честно? До остальных мне нет дела. - Какой же ты кровожадный, Джон! А на вид такой милашка! – она поцеловала его в нос. Потом обняла и поцеловала в приоткрытый рот. Ее язык проскользнул внутрь его рта и нащупал небо. Он прикрыл глаза, борясь с нестерпимой потребностью немедленно овладеть ею, но не желая прервать этот волнительный момент. Она провела языком по его губам, едва касаясь их. Он развернул ее и взял сзади, настойчиво, почти грубо. По правде сказать, Джону не было дела до того, что она кровожадно убивает людей, что она высасывает из них жизнь вместе с кровью. Он любил ее, он хотел ее, а она отвечала взаимностью. Впервые в его долгой посмертной жизни кто-то полюбил его. Он упивался осознанием этого. Он влюбился. Это забытое чувство расцветало в нем все сильнее с каждым днем. Пока не заполнило его до краев. Два изгоя, которых не должно было быть в этом мире, неизбежно встретились.