14.Огоньки на подоконнике

Ты никому не нужен. Он проснулся не от света и не от холода, хотя в комнате было промозгло, а за окном только занимался серый декабрьский рассвет. Маркус Картер проснулся от ощущения — тяжелая, теплая капля упала на переносицу. Медленно, лениво, словно нехотя, она поползла по коже вниз, к кончику носа. Он дернул головой, не открывая глаз, попытался стереть ее рукой. Пальцы стали липкими.Вторая капля. Третья. Теперь часто, монотонно, как забарахливший кран. Кап. Кап. Кап. Они падали на веки, на губы, на ту сторону лица, которой он ненавидел касаться. Уродец. Шепот раздался не в комнате. Он прозвучал внутри, под черепной коробкой, как будто кто-то прижался губами прямо к извилинам его мозга. Голос был ему знаком. Слишком знаком. От него нельзя было спрятаться за маской, нельзя было зажать уши, нельзя было ответить. Он жил в нем, как паразит, пустивший корни в самую суть его существа. Маркус отвык от него за последние недели — голос молчал, пока он был в больнице, молчал в те редкие часы поверхностного забытья, когда воспоминания о Дженнифер заглушали всё. Но теперь он вернулся. Посмотри на себя. Ты же боишься. Ты всегда боишься, тварь. Ты — шрам, который не заживает. Маркус сел на кровати. Свет от уличного фонаря падал на серую простыню, и на ней, растекаясь в блеклые цветки, темнели пятна. Во сне они не могли быть ничем, кроме крови. Он знал, что это неправда. Рассудком — знал. Но тело уже не слушалось. Адреналин ударил в виски, паника — холодная, звериная — сдавила горло. Он снова потер лицо, уже обеими руками, и почувствовал, как под пальцами расходится что-то влажное и теплое. Шов.Он вскочил с кровати. В висках стучало: Оно открылось. Оно открылось. Единственное зеркало в доме, которое он не занавесил и не снял. Оно висело над раковиной — прямоугольник холодного стекла, свидетельство его ежедневного утреннего унижения. В стаканчике с водой, на дне, куда он всегда опускал его перед сном, лежал стеклянный глаз. Он смотрел на мир из своего водного плена — неподвижный, вечно удивленный, с прожилками, которые имитировали жизнь, но были мертвы.Маркус зажег свет и застыл. Из зеркала на него смотрел монстр из детских ночных кошмаров. Всё лицо было залито кровью. Она текла из рассеченной левой щеки — алой, пульсирующей линией, которая начиналась от кончика губ ,расчерчивая кожу ,пародируя улыбку. Шрам разошелся, словно его и не зашивали вовсе. Густая, почти черная в тусклом свете лампы кровь затекала в рот, и он чувствовал на языке металлический привкус. Но самым страшным был не разрез. Уголок левой губы был разорван и неестественно приподнят, обнажая полоску десны. Вот он, наш красавчик. Тебе идет красный, Маркус. Это цвет твоей души. — Заткнись, — прошептал он, не разжимая зубов. Слова застряли в горле, царапая гортань. Он резко повернул кран, сорвал с вешалки полотенце, сунул под ледяную воду и начал остервенело тереть лицо. Ткань сразу пропиталась розовой влагой. Он тер и тер, сдирая кожу, но кровь не исчезала. Прошла минута, прежде чем до его затуманенного ужасом сознания дошло: на полотенце ничего нет. Оно белое. Только вода. Он перевел взгляд в зеркало. Лицо было чистым. Бледным, изможденным, с вечно воспаленной, неровной полосой старого рубца, но чистым. Ни капли крови. Ни разошедшегося шва. Ничего.Галлюцинация. Все та же, старая, как мир. Она была с ним с тех пор, как он вышел из больницы после...всего. Голос и видения. Тогда, в пять лет, он думал, что это души погибших родителей приходят к нему. Позже он понял: души тут ни при чем. Это с ним. Это часть его. Его личный демон, который не нуждался в экзорцисте, потому что сам был психиатром, прокурором и палачом в одном лице. Никому не нужен. Ты ходячий кусок мяса, который даже умереть нормально не смог. Дженнифер видела тебя. Без маски. Она в ужасе сбежала. Помнишь? Маркус оперся руками о край раковины. Холод фаянса немного отрезвлял. Вода из крана всё еще текла, заливаясь в сливное отверстие с тихим бульканьем. Стеклянный глаз на дне стакана смотрел на него без укора. Ему было всё равно. Маркус иногда завидовал этому глазу.Он подумал о Дженнифер. Не о том образе, который рисовал голос — испуганной, отшатнувшейся, — а о той, что стояла вчера у окна в школьном коридоре. Она смотрела на него. Он не мог понять как. Со страхом? С жалостью? С надеждой? Он разучился читать чужие эмоции без фильтра своего внутреннего критика. Голос не давал ему покоя, нашептывая, что она пришла просто удостовериться, что он не умер. Что ей легче знать, что он жив, чтобы не мучиться совестью. Что ее забота — это форма эгоизма. Ты хочешь к ней пойти? Зачем? Ты хоть представляешь, как вы будете выглядеть вместе? Она — и ты. Девочка с картинки и Уродец. Люди будут смеяться. Над ней будут смеяться. Ты испортишь ей жизнь. Ты уже испортил. Ты чудовище, которое держало ее на цепи. Маркус не ответил. Он никогда не отвечал голосу. Спорить с ним было бесполезно — он был умнее, изворотливее, он знал все его слабые места. Единственной защитой было молчание. Глухая, непробиваемая стена игнорирования. Этому он научился за несколько лет.Он выключил воду. Вытер лицо насухо — грубо, не жалея кожи, — и вернулся в комнату. За окном всё так же сыпал снег, равнодушный и бесконечный. Маркус сел на край кровати, уперся локтями в колени, опустил голову. Спать не хотелось. Спать было страшно — там, во сне, голос становился громче, а галлюцинации обретали плоть. Но оставаться в вертикальном положении тоже было невыносимо. Он лег, не раздеваясь, и уставился в потолок. Серый, в трещинах, похожих на карту несуществующей страны. Где-то там, за потолком, была крыша, а за крышей — небо, а за небом — ничего. Пустота. Такая же, как внутри него. Ты будешь лежать и жалеть себя? Валяй. У тебя это лучше всего получается. Он закрыл глаза. Не чтобы уснуть — чтобы не видеть. Темнота под веками была единственным местом, где он мог спрятаться от внешнего мира. Но не от внутреннего. Внутренний мир был не темнотой — он был светом. Безжалостным, прожекторным, высвечивающим каждую трещину его души. Голос гудел в этом свете, как старая неоновая лампа — монотонно, раздражающе, непрерывно. Ты никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты никому не... Он повторял это как мантру. Как колыбельную. Как молитву, в которую давно перестал верить. Маркус слушал его, не перебивая, и где-то между третьим и четвертым часом этой бесконечной литании провалился в тяжелое, свинцовое забытье без сновидений. Последнее, что он услышал перед тем, как отключиться, было: Утром будет хуже. Утром было хуже. Он проснулся от серого света, сочащегося сквозь немытое окно. Голова была чугунной, во рту — привкус железа. Маска валялась на полу — видимо, он сбросил ее во сне. Маркус поднял ее, отряхнул, натянул на лицо и только после этого смог встать. Дом встретил его тишиной — той самой, плотной, ватной, которая стала его постоянным спутником после смерти бабушки. Раньше здесь были звуки: шарканье ее тапочек, бульканье чайника, тихое бормотание телевизора из гостиной. Теперь — ничего. Только ветер за окном и его собственное дыхание, заглушаемое маской. Она умерла, а ты даже не заметил. Целый месяц жил с трупом. Ты нормальный вообще? Маркус прошел на кухню, машинально включил чайник, достал кружку. Ту самую — с отбитой ручкой, из которой пила Дженнифер. Он не мыл ее. Не мог заставить себя. Она стояла на столе, как памятник, как свидетельство того, что она действительно была здесь, что это не очередная галлюцинация, которую подсунул ему больной мозг. Чайник закипел. Он заварил чай. Сделал глоток. Обжег язык, но не почувствовал боли — только тепло.Оставаться здесь было невыносимо. Каждый угол дышал воспоминаниями о ней. О том, как она сидела за этим столом, обхватив кружку ладонями, и смотрела на снег. О том, как она спала на его кровати, свернувшись калачиком, и он сидел на полу рядом, боясь коснуться, боясь дышать, боясь разрушить это мгновение. О том, как она ушла. О том, как он резал вены в ванной, глядя на воду, которая становилась розовой. Ты скучаешь по ней? По той, которую держал на цепи? По той, которая сбежала при первой возможности? Это не любовь, Маркус. Это патология. Твоя патология. Он надел куртку, взял рюкзак и вышел из дома. Снег скрипел под ногами так громко, что заглушал голос. Хотя бы на минуту. Хотя бы пока он шел до автобусной остановки. Хотя бы пока ехал в переполненном, душном салоне, прижатый к окну чужими спинами и сумками. Маркус смотрел на проплывающие мимо дома — серые, одинаковые, унылые — и думал о том, что мир за пределами его головы такой же монотонный, как голос внутри нее. Только тише. Только безразличнее.Школа встретила его привычным шумом. Крики, смех, хлопанье дверей, топот ног по линолеуму. Он скользнул вдоль стены к своему классу, опустив голову, стараясь занимать как можно меньше пространства. Никто не поздоровался. Никто не спросил, где он был. Справка оправдывала его отсутствие, но не объясняла его присутствия. Он был здесь, но его как будто не было. Видишь? Ты призрак. Ты даже не человек. Ты — функция. Единица в журнале посещаемости. Им плевать, жив ты или сдох. Он сел за последнюю парту у окна, достал тетрадь, ручку. Учительница — миссис Гаррет — что-то говорила. Ее голос сливался с шумом вентилятора, с шепотом одноклассников, с фоном его собственных мыслей. Маркус смотрел на доску, но не видел формул. Он видел снег за окном. Он видел ее лицо. Он видел... — ...Тайный Санта! — донеслось до него, и класс взорвался гулом оживления. Кто-то захлопал. Кто-то засмеялся. Кто-то начал обсуждать бюджет подарков. Маркус моргнул, возвращаясь в реальность. Тайный Санта. Обмен подарками. Глупая, нелепая традиция, придуманная для людей, у которых есть деньги, фантазия и желание дарить. У него не было ни того, ни другого, ни третьего. Он хотел сказать: «Можно я не буду?» — но слова застряли в горле. Привлечь к себе внимание значило дать голосу новый повод для издевательств. Давай, вытяни. Тебе наверняка достанется кто-то, кто тебя ненавидит. Или кто-то, про кого ты даже не слышал, хотя учишься с ним шесть лет. Потому что ты никто. Ты пустое место. Миссис Гаррет шла по рядам с картонной коробкой. Она останавливалась у каждой парты, и ученики по очереди запускали в нее руку, выуживая сложенные бумажки. Кто-то смеялся, кто-то ахал, кто-то шептался с соседом. Коробка приближалась. Маркус чувствовал, как внутри нарастает глухое сопротивление — не страх, не злость, а какое-то вязкое, тошнотворное отвращение ко всему этому ритуалу. К людям. К близости. К необходимости делать вид, что он часть этого мира.Коробка остановилась перед ним. Миссис Гаррет посмотрела на него — коротко, строго, будто ожидала, что он откажется. Маркус опустил руку в прорезь. Пальцы наткнулись на бумажный холод. Он вытащил сложенный квадратик, не глядя сунул в карман куртки. Учительница двинулась дальше. Никто не заметил. Никто не спросил, что ему выпало. Никому не было дела. Смотри, как они радуются. Только не тебе. Ты для них — ошибка в матрице. Баг, который не исправили. Он развернул бумажку только в конце урока, когда класс опустел и гул голосов сменился тишиной. Аккуратный, убористый почерк миссис Гаррет. Имя. Кейтлин Томпсон.Маркус тупо смотрел на буквы. Кейтлин Томпсон. Подруга Дженнифер. Та, что всегда рядом с ней. Та, что смеется, болтает, держит ее за руку. Та, что смотрит на него с плохо скрываемой брезгливостью, как на грязь, прилипшую к подошве. Он должен подарить подарок ей. Ей. О, боже. Это прекрасно. Это просто великолепно. Ты будешь дарить подарок человеку, который ненавидит тебя до дрожи. Который наверняка каждую ночь молится, чтобы ты исчез. Что ты ей подаришь, Маркус? Стеклянный глаз? Бинты? Или, может быть, новую маску для себя, чтобы она могла сделать вид, что тебя вообще не существует? Он сжал бумажку в кулаке. Комок бумаги хрустнул, впился краями в ладонь. В висках стучало. Кейтлин Томпсон. Ее подруга. Та, что всегда смотрит с брезгливостью. Та, что шепчется за его спиной. Та, что наверняка советовала Дженнифер держаться от него подальше. Что он ей подарит? Бессмысленный вопрос. Бессмысленный, как и всё в этой школе. Как и всё в его жизни. Ты облажаешься. Ты всегда облажаешься. Это единственное, что ты умеешь. Маркус сунул бумажку в карман и пошел к выходу из класса. В коридоре было людно, шумно, но он не смотрел по сторонам. Он никогда не смотрел. Смотреть значило встречаться глазами. Встречаться глазами значило видеть чужую реакцию — страх, отвращение, насмешку. Он прошел сквозь толпу, как нож сквозь воду — не глядя, не задевая, не существуя. Ему нужно было в библиотеку. Там тихо. Там нет людей. Там можно сесть в углу, достать книгу и сделать вид, что он не здесь. Что его вообще нет.Он не видел, как в другом конце коридора, у ряда шкафчиков, Кейтлин Томпсон остановила Дженнифер. — Слушай, ты не поверишь, — Кейтлин говорила громко, даже слишком громко для школьного коридора, и эмоционально размахивала сложенной бумажкой, которую только что вытянула на уроке. Ее голос звенел от возмущения пополам с плохо скрываемым смехом. — Мне выпал Картер. Маркус Картер. Ну тот самый. В маске. Который вечно молчит и смотрит, как маньяк. Что мне ему дарить? Бинты? Новую маску? Антисептик? Дженнифер замерла. Пальцы, расстегивавшие замок рюкзака, остановились. Она не ожидала. Не могла ожидать. Из всех имен в этом классе — из всех тридцати с лишним учеников — Кейтлин выпал именно он. — Картер? — переспросила она, и ее голос прозвучал глухо, будто сквозь вату. — Маркус? — Ну да, — Кейтлин закатила глаза и драматично вздохнула. — Представляешь? Мне из всех людей — этот псих. Я вообще не знаю, что ему дарить. Может, подарочную карту к психиатру? Она засмеялась собственной шутке, но Дженнифер не поддержала. Что-то внутри нее сжалось. Не от злости на Кейтлин — та не знала. Никто не знал. Для них Маркус был просто странным парнем в маске, школьным изгоем, объектом насмешек и страшилок. Они не видели его дома. Не видели кружки с отбитой ручкой. Они не знали, что он чуть не умер. Что она дала ему снотворное и сбежала. Что он резал вены в ванной и думал о ней. — Дай мне, — сказала Дженнифер. Кейтлин перестала смеяться. Уставилась на подругу, не понимая. — Что? — Бумажку. Дай мне. Поменяемся. Повисла пауза. Кейтлин смотрела на нее, приоткрыв рот, словно Дженнифер только что предложила ей спрыгнуть с крыши. В ее глазах читалось искреннее, неподдельное недоумение. — Ты с ума сошла? Зачем тебе этот... — она запнулась, подбирая слово помягче, но не нашла, — ...этот Картер? Джени, он же реально странный. Про него такие слухи ходят. Говорят, он жил с мертвой бабушкой месяц. Месяц, Джени. Это нормально вообще? Зачем тебе ему дарить подарок? Дженнифер не могла объяснить. Не сейчас. Не здесь. Не Кейтлин, которая не поняла бы ее, даже если бы она попыталась. Потому что для Кейтлин мир был простым: есть нормальные люди, с которыми можно дружить, ходить на вечеринки, обмениваться подарками, и есть странные — те, кого лучше обходить стороной. Маркус был из вторых. Но для Дженнифер он стал кем-то другим. Кем — она сама еще не до конца понимала. — Просто поменяйся, — повторила она тихо, почти шепотом, и в этом шепоте было что-то такое, что заставило Кейтлин замолчать. — У тебя есть моя бумажка. У меня — твоя. Отдай мне его имя. Кейтлин колебалась. На ее лице сменяли друг друга непонимание, подозрение, любопытство. Она хотела спросить — что-то важное, что-то личное, — но передумала. Может быть, потому что Дженнифер смотрела на нее так, как никогда раньше не смотрела. И в этом взгляде было что-то, что не требовало объяснений. — Ладно, — Кейтлин пожала плечами и протянула бумажку. — Забирай. Но ты мне потом расскажешь, зачем тебе это. Серьезно. Это странно. Ты странная в последнее время. Дженнифер взяла бумажку. Ее пальцы чуть дрожали, но она надеялась, что Кейтлин этого не заметила. Развернула. Прочитала имя — «Маркус Картер», написанное аккуратным учительским почерком. Буквы были ровными, четкими, обычными. Ничего особенного. Но почему-то сердце билось быстрее, а в горле стоял комок.Она спрятала бумажку в карман джинсов. Туда же, где еще недавно лежала его маска — та, которую она подобрала с пола в больнице и носила с собой, не в силах выбросить. Теперь там лежало его имя. Словно еще одна часть его — невесомая, бумажная, — которую она взяла себе добровольно.Кейтлин уже болтала о чем-то другом — о планах на каникулы, о вечеринке у кого-то из параллельного класса, о том, что миссис Гаррет надела безвкусный свитер. Дженнифер кивала, поддакивала, но мысли ее были далеко. Она думала о нем. О Маркусе. О том, что подарить человеку, который не ждет подарков. О том, как сделать так, чтобы он не догадался, что она поменялась специально. О том, как вообще к нему подступиться. И о том, почему ей так важно сделать ему подарок.Она сама не знала ответа. Или знала, но боялась себе признаться. Маркус в это время сидел в библиотеке, в самом дальнем углу, за стеллажом с энциклопедиями, куда никто никогда не заходил. Перед ним лежала раскрытая книга — «Посторонний» Камю, — но он не читал. Он смотрел в окно на снег и думал о том, что ему выпала Кейтлин. Просто Кейтлин. Подруга. Не она сама. Конечно, не она сама. Вселенная не делала ему таких подарков. Ты расстроен? Ты правда надеялся, что вытянешь ее имя? Что судьба сведет вас вместе за праздничным столом, как в дурацком рождественском фильме? Очнись, Маркус. В твоей жизни не бывает рождественских фильмов. В твоей жизни — только хоррор. Он перевернул страницу, не прочитав ни слова. В библиотеке было тихо. Только шорох снега за окном и далекий гул школьного коридора. Голос внутри продолжал бубнить — что-то про Кейтлин, про подарок, про то, что Дженнифер наверняка уже забыла о его существовании, — но Маркус почти не слушал. Он научился не слушать. Это был навык, отточенный годами, — пропускать ядовитые монологи сквозь сознание, как воду сквозь сито. Слова проходили, но не задерживались. Оставался только белый шум. Белый, как снег за окном.Он перевернул еще одну страницу. Мерсо хоронил мать, а солнце палило нещадно. Маркус читал это уже в третий раз, но сейчас слова не складывались в смысл. Он думал о другом. О том, что подарить Кейтлин. Что-то нейтральное — кружку или блокнот, — чтобы не вызывать вопросов. Или что-то, что передаст сообщение. Что-то, что она покажет Дженнифер, и Дженнифер поймет: «Это от него. Он думает обо мне». Но что? Что можно подарить, чтобы это было не жалко, не глупо, не унизительно? Ничего. Ты ничего не можешь. Смирись. Он перевернул еще одну страницу и вдруг понял: что бы он ни подарил Кейтлин, это всё равно будет подарок от него. От Маркуса Картера. От человека в маске. От того, кого боятся и над кем смеются. И как бы она ни отреагировала — с благодарностью или с насмешкой, — это будет его послание миру. Маленькое, неловкое, но его. Голос замолчал. Не исчез — просто взял паузу. Как зритель, который ждет развязки. А снег всё падал за окном, заметая школьный двор, старые следы и старые ошибки. До Нового года оставалось две недели. Две недели, чтобы придумать подарок. Две недели, чтобы понять, что вообще происходит между ним и девочкой, которая носит его маску в кармане, а теперь — еще и его имя.Две недели до Нового года тянулись, как резина. Школа гудела праздничной лихорадкой — украшенные классы, гирлянды в коридорах, разговоры о планах на каникулы. Маркус существовал параллельно всему этому. Он приходил, садился за последнюю парту, уходил. Никто не заговаривал с ним о Тайном Санте. Никто не напоминал о подарке. Он сам почти забыл о бумажке, которая так и лежала в кармане куртки — смятая, но не выброшенная.В тот вечер он делал уроки на кухне. Точнее, пытался. Учебник по физике был открыт на странице с законами термодинамики, но формулы расплывались перед глазами. Дом давил тишиной. Той самой, которая стала невыносимой после смерти бабушки. Раньше здесь были звуки — ее шаркающие шаги, бульканье чайника, приглушенный говор телевизора из гостиной. Теперь — ничего. Только ветер за окном и его собственное дыхание. Ты даже уроки нормально сделать не можешь. Бесполезный. Тупой. Урод. Голос не унимался. Он говорил с ним теперь постоянно — после того случая в коридоре, когда проговорился про обмен бумажками, он словно пытался наверстать упущенное, вернуть себе власть, заполнить каждую секунду тишины своим ядом. Маркус стиснул зубы, сжал ручку так, что побелели костяшки. Он пытался читать параграф — что-то про энтропию, про неизбежное стремление систем к хаосу, — но буквы скакали перед глазами. Ты слышишь меня? Не игнорируй. Ты не можешь меня игнорировать. Я — это ты. Ты — это я. Энтропия, Маркус. Всё стремится к хаосу. Твоя жизнь стремится к хаосу. Это закон физики. Он резко захлопнул учебник. Звук получился громким, почти агрессивным, и эхо заметалось по пустой кухне. Тишина после этого стала еще гуще. Маркус встал, подошел к старому телевизору в углу гостиной — тому самому, который бабушка включала фоном, чтобы не чувствовать себя одинокой, — и нажал кнопку. Экран вспыхнул. Реклама. Какая-то женщина с неестественно белыми зубами рассказывала о новом стиральном порошке. Потом — анонс праздничного концерта. Потом — семейная пара, выбирающая искусственную елку в супермаркете. «Создайте праздничное настроение вместе с нами! Скидки на новогодний декор до тридцатого декабря!» Маркус смотрел на экран. Елка. У них никогда не было елки. Бабушка говорила, что это лишние хлопоты — ставить, убирать, подметать осыпавшиеся иголки. Он не спорил. Ему было всё равно. Праздники были для других людей — для тех, у кого были семьи, друзья, причины радоваться. У него не было ничего этого. Но сейчас, глядя на экран, он вдруг подумал: а почему нет? Почему не купить? Маленькую, искусственную, дешевую — просто чтобы поставить на подоконник. Просто чтобы в доме было хоть что-то, что не напоминает о смерти. Хоть что-то, что говорит: здесь кто-то живет. Ты? Елка? Ты серьезно? Ты будешь украшать дом, в котором жил с трупом? В котором держал девушку на цепи? В котором резал вены? Это будет самая веселая елка в мире, Маркус. Просто праздник жизни. Он не ответил. Надел куртку, проверил деньги в кармане — немного, но на маленькую елку должно хватить, — и вышел из дома. Автобус, остановка, огни супермаркета. Всё как в тумане. Идея пришла спонтанно, но держалась крепко — может быть, потому что это была первая за долгое время идея, которая не касалась боли, выживания или Дженнифер. Просто елка. Просто попытка сделать что-то нормальное. Что-то, что делают обычные люди.Супермаркет гудел предпраздничной суетой. Тележки скрипели, кассирши пикали сканерами, из динамиков лилась раздражающе-веселая музыка — что-то про снег, про любовь, про то, что Новый год всё исправит. Маркус скользнул мимо полок с продуктами, опустив голову, стараясь не попадаться никому на глаза. Он нашел отдел с праздничным декором — стеллаж, заставленный коробками с гирляндами, шарами, мишурой. Искусственные елки стояли в углу — от огромных, в человеческий рост, до крошечных, настольных. Он выбрал самую маленькую. Двадцать сантиметров в высоту, с жиденькими пластиковыми ветками и встроенной гирляндой на батарейках. Она выглядела жалко. Она выглядела так, словно ее сделали для того, чтобы никто не чувствовал себя совсем одиноким. Она идеально ему подходила. Ты и эта елка — два сапога пара. Маленький, пластиковый, никому не нужный. Может, еще и шарик купишь? Один? Чтобы он висел, как твой стеклянный глаз в стакане? Маркус взял коробку и пошел к кассам. И вот тут он их увидел.У стеллажа с чипсами и газировкой стояла компания — человек пять или шесть, шумные, смеющиеся. Кейтлин держала в руках две бутылки колы и что-то эмоционально доказывала парню в шапке. Еще кто-то кидал в тележку упаковки с печеньем. А чуть поодаль, с корзиной в руках, стояла Дженнифер. Она смотрела на полку с чаем, но взгляд был отсутствующим, как будто она была здесь, а мысли — где-то далеко. Маркус замер. Сердце — глупый, бесполезный орган — пропустило удар. Она была в той же джинсовой куртке, что и в школе. Волосы собраны в небрежный пучок, на плече — эко-сумка с логотипом книжного магазина. Обычная. Живая. Настоящая. И рядом с ней — ее мир. Ее друзья. Ее жизнь, в которой ему не было места. Вот она. Со своими людьми. С нормальными людьми. Видишь разницу? Они покупают чипсы и колу, чтобы весело провести вечер. А ты купил пластиковую елку, чтобы не сдохнуть от одиночества в своем склепе. Чувствуешь пропасть? Он хотел уйти. Хотел развернуться и исчезнуть, пока его никто не заметил. Но ноги не слушались. Он стоял, сжимая в руках коробку с дурацкой маленькой елкой, и смотрел на нее. Просто смотрел. Как тогда, до всего. Как в те дни, когда она еще не знала о его существовании, а он уже знал о ней всё — как она поправляет волосы, когда нервничает, как щурится, читая этикетки в магазине, как ее губы чуть-чуть приоткрываются, когда она задумывается. Он помнил каждую деталь. Он коллекционировал их, как другие коллекционируют марки или монеты. Это было его единственное богатство.Дженнифер шла следом за Кейтлин, толкая перед собой тележку, которая то и дело заносила вправо — колесико барахлило. Она слушала болтовню подруги вполуха. Что-то про вечеринку у Бена, что-то про то, что Марта опять красила волосы и теперь жалеет, что-то про бюджет на Тайного Санту. Кейтлин всегда говорила много — это было ее способом заполнять пространство, и Дженнифер это даже нравилось. Не нужно было ничего отвечать. Достаточно было кивать, угукать и иногда вставлять «да ладно?» или «серьезно?». Это была комфортная роль — роль слушателя. Она привыкла к ней с детства. Мать говорила — она слушала. Учителя говорили — она слушала. Весь мир говорил, говорил, говорил, а она слушала, и внутри становилось всё тише и тише. — Так, народ, — Кейтлин остановилась у стеллажа с чипсами и начала закидывать пачки в свою корзину. — У нас чипсы есть. Кола есть. Кто-нибудь взял печенье? Марк, ты же обещал взять печенье. — Взял, взял, — Марк, парень в шапке с дурацким помпоном, помахал упаковкой шоколадного печенья, которую держал под мышкой. — А кто берет маршмеллоу? Мы же хотели какао с маршмеллоу? — Я возьму! — Элли, миниатюрная блондинка с вечно удивленными глазами, упорхнула куда-то в сторону кондитерского отдела. Дженнифер смотрела на всё это — на эту суету, на этот смех, на эту легкость, — и чувствовала себя аквариумной рыбкой, которую вытащили из воды и посадили смотреть на мир через стекло. Она была здесь, но не совсем. Часть ее всё еще оставалась там — в доме с немытыми окнами, где пахло лекарствами и старым чаем, где на кухонном столе стояла кружка с отбитой ручкой, а на полу в ванной темнело пятно, которое не оттиралось. Часть ее всё еще сидела на краю кровати и смотрела, как Маркус Картер спит без маски, и лицо его — изуродованное, страшное, но почему-то беззащитное — выражало покой, которого она никогда не видела у других людей. — Джени, ты что, уснула? — Кейтлин помахала рукой перед ее лицом. — Я говорю, ты чай какой будешь? Тут зеленый, черный, с бергамотом... — Черный, — ответила Дженнифер, возвращаясь в реальность. — Обычный черный. — Скучная ты, — фыркнула Кейтлин, но улыбнулась и кинула в тележку коробку с чаем. Дженнифер посмотрела на коробку и вспомнила, как Маркус заваривал ей чай. Он не спрашивал, какой она любит. Просто заварил черный, без сахара, и она пила его, сидя за его столом, чувствуя, как тепло разливается по телу, и думала о том, что этот чай — самый вкусный в ее жизни. Не потому что чай был хороший, а потому что его заварил он. Для нее. Молча, без лишних слов, просто потому что она замерзла. — Смотрите, смотрите! — голос Марка вырвал ее из задумчивости. — Там этот... ну, из школы. В маске. Дженнифер подняла глаза слишком быстро. Слишком резко. Так, что Кейтлин — она краем глаза заметила — бросила на нее короткий, изучающий взгляд. В конце прохода, у стеллажа с праздничным декором, стоял Маркус. Он был один — как всегда, как везде, — и держал в руках небольшую картонную коробку. Искусственная елка. Маленькая, дешевая, наверное, настольная. Он стоял спиной к ним, но его невозможно было не узнать — черная куртка, синие волосы, чуть ссутуленные плечи, будто он всё время ожидал удара. Маска, как всегда, скрывала лицо. — О, боже, это же Картер, — Кейтлин скривилась и пихнула локтем Марка. — Что он здесь делает? — То же, что и все мы, — пожал плечами Марк. — Закупается. Или ты думала, он в гробу спит? — Очень смешно, — Кейтлин закатила глаза. — Просто стрёмно. Он вечно молчит и пялится, как маньяк. Помнишь, как он на нас смотрел на физкультуре? Дженнифер не слушала их. Она смотрела на него. На то, как он перебирает коробки с елками — аккуратно, почти нежно, как будто каждую оценивает, взвешивает, выбирает. На то, как он наконец берет самую маленькую и прижимает к груди, словно боится, что отнимут. На то, как он стоит перед этим дурацким стеллажом с гирляндами и мишурой, и в его позе, в его фигуре, в том, как он чуть-чуть наклонил голову, читается что-то невероятно одинокое. Что-то, от чего у нее сжалось сердце. Елка. Он покупает елку. Зачем? Чтобы украсить дом? Тот самый дом? И вдруг она поняла. Не умом — чем-то другим, что находилось где-то под ребрами, — поняла, зачем ему елка. Не для праздника. Не для традиции. Не потому что «так надо». А потому что он пытается. Пытается сделать свою жизнь хоть немного похожей на нормальную. Пытается создать что-то, что не связано с болью. Маленький островок тепла в океане одиночества. И эта мысль ударила ее сильнее, чем она ожидала. — Джени? — Кейтлин дернула ее за рукав. — Ты чего застыла? Пошли, а то этот... ну, Картер... он сейчас обернется и начнет пялиться. Терпеть не могу, когда он пялится. Она не успела ответить. Маркус обернулся. Сам. Без предупреждения — просто обернулся, будто почувствовал ее взгляд, будто услышал ее мысли, и их глаза встретились. У Дженнифер перехватило дыхание. Его живой глаз — темно-карий, глубокий, воспаленный от вечной бессонницы — смотрел прямо на нее сквозь проход, сквозь полки с чаем и печеньем, сквозь дурацкую рождественскую музыку. Стеклянный глаз смотрел чуть в сторону, как всегда, — равнодушный, мертвый, безучастный. Но живой — живой смотрел на нее так, будто она была единственным человеком в этом супермаркете. Будто все эти люди — Кейтлин, Марк, Элли с маршмеллоу, кассирша, охранник у входа — просто исчезли, растворились, перестали существовать. В этом взгляде было всё. Боль. Надежда. Страх. Тоска. И что-то еще — что-то, чему она не могла подобрать названия, но что заставило ее замереть на месте, не в силах отвести глаза. — Джени, — Кейтлин дернула сильнее. — Ну пойдем. Чего ты на него уставилась? Она моргнула. Момент разбился, как стеклянный шар. Маркус тоже отвел взгляд — резко, будто его ударили, — и торопливо пошел к кассам, прижимая к груди свою маленькую коробку. Его спина, ссутуленная больше обычного, мелькнула за стеллажом и исчезла. — Ничего, — Дженнифер заставила себя посмотреть на Кейтлин. Голос прозвучал ровно. Почти ровно. — Просто задумалась. Пошли. Они двинулись к кассам. Кейтлин и Марк спорили о том, хватит ли денег на пиццу. Элли тащила две упаковки маршмеллоу и что-то щебетала про новогодний плейлист. Дженнифер шла позади всех, толкая тележку с барахлящим колесиком, и внутри у нее что-то дрожало. Что-то, что она запретила себе чувствовать еще тогда, когда вернулась домой и сказала матери, что всё в порядке. Что-то, что она прятала так глубоко, что почти забыла о его существовании. Но сейчас — сейчас оно снова поднялось к поверхности.Он купил елку. Маленькую. Искусственную. Чтобы украсить дом.Она представила его одного в пустой кухне, заваривающим чай. Представила, как он ставит эту елку на подоконник, включает гирлянду и садится напротив — один, всегда один. И от этой картины ей стало так больно, что на глаза навернулись слезы. — Джени, ау? — Кейтлин уже стояла у кассы и махала ей рукой. — Ты с нами или где? — Иду, — сказала она и ускорила шаг. Парень обернулся, бросил на Маркуса короткий, оценивающий взгляд — и тут же отвернулся. Ему было неинтересно. Маркус не стоил его внимания. Но Кейтлин смотрела. И другие тоже начали оборачиваться. Маркус почувствовал, как лицо под маской начинает гореть. Он перевел взгляд на Дженнифер — и встретился с ней глазами.Она увидела его. Узнала. И в ее глазах что-то мелькнуло — что-то, что он не мог расшифровать. Не страх. Не отвращение. Что-то другое. Что-то быстрое, как искра, и такое же неуловимое. Она не улыбнулась. Но и не отвернулась. Она просто смотрела на него — через проход, через шум супермаркета, через дурацкую рождественскую музыку, — и в этом взгляде было что-то, от чего у Маркуса перехватило дыхание. — Джени, ты чего застыла? — Кейтлин дернула ее за рукав. — Пошли, а то этот... ну, ты знаешь... он пялится. Дженнифер моргнула. Отвела взгляд. Что-то сказала Кейтлин — Маркус не расслышал. Компания двинулась к кассам, и она пошла с ними.На мгновение — на одно короткое, мучительное мгновение — она оглянулась. Бросила взгляд через плечо. Прямо на него. И в этом взгляде было что-то такое... что-то, что не вписывалось в картину мира, которую годами рисовал ему голос.А потом она ушла. Автоматические двери разъехались, впуская морозный воздух, компания высыпала на улицу, и ее силуэт растворился в темноте. Маркус остался стоять у полки с чаем, сжимая коробку с искусственной елкой, и внутри него что-то ломалось. Что-то старое. Голос молчал. Он не знал. Впервые за много лет он не знал, как интерпретировать увиденное. И его молчание было лучшим доказательством того, что что-то меняется. Что-то, чему Маркус еще не мог подобрать названия.Он дошел до кассы, заплатил за елку, вышел на мороз. Снег скрипел под ногами. Где-то вдалеке слышался смех — может быть, их смех, а может быть, просто ветер. Он шел домой, прижимая к груди картонную коробку, и думал о том, что она оглянулась. Этого было мало. Этого было почти ничего. Но для человека, у которого не было ничего, — это было почти всё. Дома он поставил елку на подоконник в кухне. Включил гирлянду. Маленькие разноцветные огоньки замигали, отражаясь в темном стекле окна. За окном падал снег, а внутри — впервые за много месяцев — горел свет. Не тот свет, который прожектором высвечивает трещины души. А другой. Теплый. Маленький. Почти живой. Ты правда думаешь, что это что-то изменит? Елка? Серьезно? — Нет, — сказал Маркус вслух. — Не думаю. Но пусть горит. Он сел за кухонный стол, подпер голову рукой и долго смотрел на мигающие огоньки. Голос еще что-то говорил — про одиночество, про бессмысленность, про то, что Дженнифер оглянулась просто из любопытства, — но Маркус почти не слышал его. Он думал о том, что через две недели она получит подарок. И он не знал, что подарит ей она, потому что не знал, что у нее его имя. Но он знал, что подарит ей он — через Кейтлин, тайно, неуклюже, — и эта мысль грела его сильнее, чем чай, сильнее, чем батарея, сильнее, чем маленькая пластиковая елка с китайской гирляндой.В доме, где слишком долго жила смерть, впервые за много месяцев горел огонек. Маленький. Жалкий. Но живой. Последний учебный день перед каникулами выпал на четверг. Школа гудела, как улей, — уроки сократили, учителя махнули рукой на дисциплину, и весь второй этаж пропах мандаринами, шоколадом и тем особенным предвкушением, которое бывает только в детстве и только перед Новым годом. В коридорах мелькали подарочные пакеты, блестящая упаковочная бумага, банты — большие и маленькие, нелепые и аккуратные. Тайный Санта вершил свою тайную работу. Кто-то подходил к чужой парте и оставлял сверток, кто-то передавал через друзей, кто-то — особо ,кто-то— просто подкладывал в рюкзак, пока никто не видел. Маркус Картер пришел в школу с тяжелым сердцем и маленьким свертком во внутреннем кармане куртки. Он плохо спал эту ночь. Голос был особенно активен — то ли от близости праздника, то ли от того, что чувствовал: что-то назревает. Ты правда думаешь, что ей понравится? Кейтлин Томпсон? Той, которая смеется над тобой? Ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть? Ты подойдешь к ней — ты, урод в маске, — и протянешь подарок. Она отшатнется. Или засмеется. Или выбросит, не открывая. Ты готов к этому? Маркус не отвечал. Он сидел на кровати и смотрел на сверток, который лежал на тумбочке. Маленький, перевязанный простой белой лентой — другого не было, да и эту он нашел в бабушкиной шкатулке с нитками. Он потратил на подарок деньги из сбережений — тех самых, что бабушка откладывала ему «на черный день». Черный день наступил давно, но он не трогал их, потому что это были ее деньги, ее забота, ее последняя попытка обеспечить ему будущее, которого у него, скорее всего, не будет. Теперь он взял часть. На подарок. На подарок для подруги той, кого он любит. В этом была какая-то горькая ирония, которую голос не преминул отметить: Бабушка копила тебе на жизнь, а ты тратишь на девушку, которой на тебя плевать. Ты просто молодец. Пенсия бабушки приходила на карточку — он не сообщал в соцслужбу о ее смерти. Не потому что хотел обманывать государство. А потому что не мог заставить себя поднять трубку и сказать: «Моей бабушки больше нет». Потому что это значило бы признать реальность. Потому что тогда пришлось бы отвечать на вопросы — где тело, почему не сообщили раньше, как он мог жить с ней целый месяц. Пенсия капала автоматически, и он тратил ее на еду, на проезд, на электричество. И вот теперь — на подарок для Кейтлин Томпсон. Сверток оттягивал карман, когда он шел по коридору. Вокруг сновали одноклассники с блестящими пакетами, кто-то уже обнимался, кто-то смеялся, кто-то восторженно тряс коробочкой, пытаясь угадать содержимое. Маркус ни на кого не смотрел. Он искал Кейтлин. Это было непросто — обычно она всегда была с Дженнифер, а подходить к ним обеим одновременно казалось ему немыслимым. Подойти к Кейтлин — это можно. Подойти к Кейтлин, когда рядом стоит Дженнифер, — это пытка. Но выбора не было. Время поджимало.Он нашел ее у шкафчиков — одну, без Дженнифер. Кейтлин рылась в рюкзаке, что-то бормоча себе под нос, и Маркус понял: сейчас или никогда. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Голос внутри орал: Не смей! Развернись! Уходи! Ты опозоришься! — но он уже шел. Шаг, еще шаг. Кейтлин подняла голову, заметила его, и ее лицо мгновенно изменилось — улыбка погасла, глаза сузились, плечи чуть напряглись. Она приготовилась к чему-то неприятному. К чему-то, что всегда исходило от него — по ее мнению. — Чего тебе? — спросила она. Голос был холодным, как линолеум под ногами. Маркус ничего не сказал. Просто протянул сверток. Рука дрожала, но он надеялся, что она не заметит. Кейтлин уставилась на подарок так, будто он протягивал ей гранату. — Это что? — Тайный Санта, — выдавил он. Голос прозвучал глухо, сдавленно, почти неразборчиво. — Мне выпало твое имя.С наступающим. Повисла пауза. Кейтлин переводила взгляд со свертка на его маску, с маски на сверток. На ее лице сменяли друг друга недоверие, удивление, любопытство и что-то похожее на стыд — мелькнуло и исчезло, как будто она вспомнила все гадости, которые говорила о нем за его спиной, и теперь эти слова жгли ей язык. — Ты? — переспросила она. — Мне? Маркус молча кивнул. Кейтлин медленно, неуверенно взяла сверток. Ее пальцы коснулись его пальцев — на долю секунды, — и она, кажется, вздрогнула. Может быть, от неожиданности. Может быть, от холода его рук. Она повертела сверток в руках, и на ее губах появилась слабая, растерянная улыбка — не насмешливая, не злая, а какая-то... озадаченная. — Эм... спасибо, — сказала она, и это прозвучало почти искренне. Почти. — Я не... я не ожидала. Маркус кивнул еще раз, развернулся и пошел прочь, не дожидаясь, пока она откроет. Он не хотел видеть ее реакцию. Не хотел знать, понравился ли подарок. Он сделал свое дело — передал, и теперь это было не в его власти. Голос внутри язвил: Она выбросит. Не сейчас, так потом. Ты же понимаешь? — но он не слушал. А Кейтлин осталась у шкафчиков. Она развернула сверток — аккуратно, потому что лента была завязана так старательно, что разрывать ее казалось кощунством. Внутри лежал стеклянный шар. Маленький, размером с мандарин, с водой внутри. Внутри шара был зимний лес — крошечные деревья, припорошенные искусственным снегом, — и маленький олень, замерший на опушке. Если шар встряхнуть, снежинки внутри поднимались и кружились, как живые, а потом медленно оседали на деревья, на оленя, на крошечные сугробы. Это был снежный шар. Простой, дешевый, какие продают в переходах и на ярмарках, — но в нем было что-то завораживающее. Что-то тихое. Что-то мирное. Что-то, что совсем не вязалось с образом Маркуса Картера — странного, жуткого, «маньяка в маске».Кейтлин стояла и смотрела, как падает снег внутри стеклянного шара. Она не знала, что чувствовать. Ей было стыдно. За свои слова. За свои шутки. За то, что она сказала Дженнифер тогда, в столовой: «Что ему дарить? Бинты?» За то, что смеялась над ним за спиной. Он знал. Он наверняка знал — такие вещи всегда чувствуются, — и всё равно купил подарок. Не дешевую кружку, не безликий блокнот. А снежный шар. Маленький мир, в котором идет снег и ничего не болит. Она встряхнула шар еще раз, и снежинки снова закружились — медленно, невесомо, как настоящие. — Кейтлин! — голос Марка вырвал ее из задумчивости. — Ты чего застыла? Ого, это тебе Тайный Санта? Кто? — Не скажу, — ответила она и спрятала шар в сумку. — Это секрет. И впервые за долгое время ей не хотелось обсуждать эту тайну. Маркус отошел от шкафчиков Кейтлин на ватных ногах. Сердце все еще колотилось где-то в горле, а ладони были влажными, хотя он только что не сделал ничего особенного — просто отдал сверток и ушел. Для других это было обыденностью. Для него — актом colossal храбрости, который голос уже вовсю обесценивал: Поздравляю, ты совершил то, что нормальные люди делают не задумываясь. Хочешь медаль? Хочешь, чтобы тебе похлопали? Он не ответил. Прислонился к стене в пустом конце коридора и закрыл глаза. Дышать. Просто дышать. Сквозь маску воздух проходил медленно, с сопротивлением — ткань намокла от дыхания и неприятно липла к щеке, но он привык. Он ко всему привык. К маске. К голосу. К одиночеству. К тому, что его подарки не ждут и не хотят. Однажды в пятом классе, еще до того, как он перестал говорить, на восьмое марта он подарил однокласснице открытку. Она взяла, улыбнулась, а потом — он увидел краем глаза — выбросила в урну, как только он отвернулся. Он ничего не сказал тогда. Просто перестал дарить. Теперь он снова попробовал. И Кейтлин — он не видел, но почему-то чувствовал — не выбросила. По крайней мере, не сразу. Это уже была маленькая победа. Малюсенькая. Размером со снежный шар. Ты радуешься, как будто она тебя за человека признала. Она просто растерялась. Она не ожидала, что такое ничтожество, как ты, способно выбрать подарок. Подожди, она еще посмеется над ним с подругами. И Дженнифер будет смеяться вместе с ней. Внутри что-то сжалось при этом имени. Дженнифер. Она была где-то здесь, в школе, и он знал — теперь, после Тайного Санты, после того, как голос проговорился, — что у нее его имя. Она должна подарить ему подарок. Или не должна? Может быть, Тайный Санта — это односторонняя акция? Может быть, она подарит кому-то другому, а он, Маркус, останется ни с чем? Он не знал правил. Он никогда не участвовал в этой игре.Прозвенел звонок с последнего урока. Коридоры наполнились шумом — радостным, громким, предвкушающим. Кто-то кричал: «С наступающим!» — и хлопал одноклассников по плечу. Кто-то бежал к выходу, размахивая подарочными пакетами. Маркус стоял у стены, как камень в русле реки — поток обтекал его, не замечая. Он ждал. Он не знал, чего именно, но ждал.А потом он увидел ее.Дженнифер шла по коридору. Не с Кейтлин — одна. В руках она держала небольшой сверток в серебристой бумаге, перевязанный красной ленточкой. Она шла быстро, почти бежала, и взгляд ее был напряженным — она искала кого-то. Или что-то. Маркус замер. Голос внутри оживился: Смотри-ка, она кого-то ищет. Наверное, того парня, с которым она на самом деле встречается. Того нормального, без шрамов и масок. А ты купился, да? Правда поверил, что она поменялась ради тебя? Она подошла к нему. Остановилась в шаге — запыхавшаяся, раскрасневшаяся от бега, — и протянула сверток. — Это тебе, — сказала она, и голос ее прозвучал тихо, почти неуверенно, как будто она тоже боялась. — Тайный Санта. Мне выпало твое имя. Маркус смотрел на сверток. Маленький, аккуратный, в серебристой бумаге, которая чуть поблескивала в тусклом свете школьных ламп. Красная ленточка была завязана кривоватым бантом — видно, что завязывали сами, не в магазине, не на заказ. Ее руки. Ее пальцы завязывали эту ленту. Она думала о нем, когда делала это. Эта мысль ударила его с такой силой, что он на мгновение перестал слышать голос. Совсем. Абсолютная, оглушительная тишина. — Мне? — его голос прозвучал хрипло, недоверчиво, сдавленно. Он сам не узнал его. — Тебе, — она чуть-чуть улыбнулась, но улыбка вышла нервной, почти испуганной. — Маркус Картер, кажется? Я ничего не перепутала? Она пошутила. Она пошутила, чтобы снять напряжение, — и эта шутка, такая простая, такая человеческая, пробила его защиту сильнее, чем любое признание. Он медленно — очень медленно, потому что руки дрожали, — взял сверток. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды, и он почувствовал, как по коже бежит электрический ток. Она была теплой. Она была живой. Она стояла перед ним и дарила ему подарок. Ему. Скажи спасибо, идиот. Хотя бы спасибо скажи. — Спасибо, — выдавил он. Слово вышло скомканным, неловким, как бумажный самолетик, который не долетел до цели. Но она услышала. — Не за что, — ответила Дженнифер, и ее улыбка стала чуть шире. Чуть увереннее. — С наступающим, Маркус. Он стоял и смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Она назвала его по имени. Не «Картер». Не «тот парень в маске». Маркус. Она произнесла это имя так, будто оно что-то значило. Будто он что-то значил. Внутри что-то ломалось и одновременно собиралось заново — странное, незнакомое чувство, похожее на боль и на тепло одновременно. — С наступающим, — прошептал он в ответ, но она уже ушла — заспешила по коридору к выходу, где ее ждала Кейтлин. Он видел, как подруга берет ее под руку и что-то спрашивает. Дженнифер оглянулась. На секунду. Бросила взгляд через плечо — прямо на него. И улыбнулась. Не нервно, не испуганно — а легко, почти радостно, как будто только что сделала что-то правильное. Маркус остался в пустеющем коридоре, прижимая к груди серебристый сверток. Голос что-то говорил — что-то ядовитое про жалость, про подачку, про то, что настоящие подарки дарят не так, — но он не слушал. Он смотрел на сверток и не мог поверить, что это реальность. Что это происходит с ним. Что кто-то — кто-то, кого он любит больше жизни, — потратил время, деньги, мысли на то, чтобы выбрать подарок. Для него. Домой он летел на крыльях. Это было глупое, банальное выражение, но он действительно чувствовал, что ноги не касаются земли. Автобус, остановка, знакомая тропинка через двор — всё как обычно, но в груди горел маленький теплый огонек, как та гирлянда на пластиковой елке. Сверток лежал во внутреннем кармане куртки, и Маркус то и дело касался его через ткань — проверял, на месте ли. Он не развернул его в школе. Не потому что не хотел. А потому что боялся. Боялся, что кто-то увидит. Боялся, что реакция будет неправильной. Боялся, что не сможет сдержать лицо — а точнее, ту часть лица, которая была видна над маской. Он хотел открыть его дома, один, где никто не увидит его слабости. Где голос будет единственным свидетелем. А голос — он привык. Ты несешься домой, как ребенок в рождественское утро. Тебе не стыдно? Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Ты — шестнадцатилетний парень — сжимаешь подарочек от девушки, как драгоценность. Тебя никогда не любили, и это жалкое проявление внимания ты принимаешь за чудо. Это не чудо. Это жалость. Маркус не отвечал. Он поднялся на крыльцо, открыл дверь, вошел в темную прихожую. Дом встретил его тишиной — привычной, давящей, но сегодня она казалась чуть менее гнетущей. Он включил свет на кухне, сел за стол. Положил сверток перед собой. Долго смотрел на него, не решаясь прикоснуться. Серебристая бумага блестела в свете лампы. Красная ленточка, завязанная кривоватым бантом, чуть съехала набок. Он представил, как она завязывала ее — возможно, сидя на кровати, возможно, за этим самым столом (но нет, она же не была здесь после того раза). Представил, как она думала о нем в этот момент. О чем она думала? «Надо сделать хоть что-то для этого странного парня»? Или «Интересно, понравится ли ему»? Или... он не знал. Он ничего не знал о том, что творится в ее голове. Он бережно развязал ленту. Аккуратно — так аккуратно, как только мог, — развернул бумагу, стараясь не порвать. Внутри оказалась небольшая коробочка. Яркая. Розово-золотая. С мультяшной принцессой на крышке, которая хлопала нарисованными ресницами и держала в руке волшебную палочку. Надпись на коробке гласила: «Блеск принцессы. Набор блесков для губ. 12 оттенков». Маркус замер. В комнате стало очень тихо. Даже голос замолчал — на секунду, на две, — как будто сам не мог поверить в увиденное. Маркус смотрел на коробку, и мир вокруг начинал плыть. Звуки исчезли. Остался только этот розовый пластик, эта мультяшная принцесса, эта надпись — «Блеск принцессы». Она дарила ему набор блесков для губ. Ему. Парню. Которого годами дразнили девчонкой за синие волосы, за худобу, за молчание. За то, что он не дрался, когда его били. За то, что он плакал один в пустом классе. «Смотрите, Картер опять ревет, как девчонка!» — «Эй, Картер, ты юбку забыл надеть!» — «Картер — девочка, Картер — девочка!» — этот речитатив преследовал его с начальной школы. И она — она, которая видела его лицо, которая сняла с него маску, которая знала, через что он прошел, — она подарила ему набор блесков для губ. Ну вот. А ты думал, она другая. Ты правда думал, что она видит в тебе человека? Что она понимает? Она такая же, как все. Она купила это не потому что заботится о тебе — она купила это, чтобы посмеяться. Или чтобы показать тебе твое место. «Ты не мужик, Маркус. Ты — девочка. Вот тебе блеск для губ. Красься, может, станешь симпатичнее». Внутри что-то оборвалось. Не просто надежда — что-то более глубокое, что-то, чему он даже не знал названия. Он верил ей. Он, Маркус Картер, который не верил никому и ничему, — он поверил ей. В ее взгляд тогда, в больнице, когда она сняла маску и не отвернулась. В ее голос сегодня, когда она сказала «С наступающим, Маркус». В ее улыбку, которую она бросила через плечо. Он поверил, что она — исключение. Что она — единственная, кто видит за маской не монстра. А она... Подарила тебе блеск для губ. Вдумайся. Ты — парень, который похитил ее, держал в своем доме, который чуть не умер, когда она сбежала, которому она вернулась и спасла жизнь, — и она дарит тебе «Блеск принцессы». Это сообщение. Это четкое, ясное сообщение: «Ты для меня никто. Ты для меня — шутка. Ты для меня — девочка, которая красит губы и плачет». Он сидел неподвижно, глядя на коробку. Пальцы, которые только что так бережно разворачивали бумагу, теперь сжались в кулаки. Дыхание стало частым, рваным, маска мешала — он сорвал ее и бросил на стол. Воздух обжег шрам холодом, но он не заметил. В груди разрасталось что-то огромное, горячее, ядовитое. Смесь боли, гнева и унижения. Не того унижения, которое он испытывал в школе, когда над ним смеялись одноклассники, — а другого, более глубокого, более личного. Унижения от того, что он позволил себе поверить. От того, что он, как дурак, берег этот сверток, нес его домой, развязывал ленточку с трепетом, какого не испытывал никогда в жизни. От того, что он уже начал придумывать, что скажет ей завтра — «Спасибо, мне очень понравилось», — и вот теперь... Он смотрел на коробку и чувствовал, как глаза наполняются влагой. Ненавидел себя за это. Ненавидел свою слабость, свою чувствительность, свою неспособность быть «нормальным парнем», который бы просто посмеялся и выбросил. Но он не мог. Он не был нормальным. Он был тем, кем был, — сломанным, израненным, чувствующим каждую эмоцию так, будто с него содрали кожу. И сейчас эта эмоция была — боль. Чистая, концентрированная боль, которая затопила всё: и утреннюю радость от того, что Кейтлин не выбросила его подарок, и дневной восторг от того, что Дженнифер подошла к нему сама, и вечернюю надежду — глупую, детскую, — что этот Новый год будет другим. Теперь ты понял? Понял, кто ты для нее? Шутка. Ты — шутка. Ты всегда был шуткой. И всегда будешь. Он резко смахнул коробку со стола. Она упала на пол с глухим стуком, крышка открылась, и по линолеуму рассыпались маленькие тюбики — розовые, персиковые, прозрачные, с блестками. Они раскатились по кухне, как конфетти после праздника, на который его не позвали. Маркус сидел, тяжело дыша, и смотрел на этот рассыпавшийся набор. Принцесса на крышке всё так же хлопала ресницами — теперь с пола, — и в ее нарисованных глазах ему чудилась издевка.Он закрыл лицо руками — обеими, без маски, чувствуя пальцами неровный рельеф шрама, — и долго сидел так, не двигаясь. За окном падал снег, отражаясь в темном стекле. Маленькая елка на подоконнике мигала разноцветными огоньками. Чайник остыл. В доме было тихо, только ветер завывал в трубе, и где-то на полу, под столом, лежал крошечный тюбик с блеском для губ оттенка «розовый жемчуг». Голос молчал. Ему не нужно было ничего говорить. Всё уже было сказано. Дженнифер вернулась домой в приподнятом настроении. Внутри всё еще звенело что-то легкое, воздушное — как будто она выпила бокал шампанского, хотя на самом деле ничего крепче чая сегодня не пробовала. Она сама не ожидала, что дарить ему подарок будет так... приятно. Волнительно. Страшно и радостно одновременно. Когда она протянула ему сверток и увидела его глаз — один живой, потому что стеклянный, как всегда, смотрел немного в сторону, — в этом глазу промелькнуло что-то такое, от чего у нее самой перехватило дыхание. Неверие. Потрясение. И — она готова была поклясться — крошечная, робкая искра счастья. Он смотрел на сверток так, будто ему вручили не подарок на несколько сотен рублей, а как минимум ключи от вселенной.Она сделала что-то хорошее для него. Для Маркуса. Для человека, который, возможно, вообще никогда не получал подарков — по крайней мере, настоящих, от души. — Я дома! — крикнула она, сбрасывая ботинки в прихожей. — Я на кухне! — отозвалась мать. Голос был рассеянным. Дженнифер прошла в гостиную и рухнула на диван. В доме пахло хвоей — мать наконец-то купила живую елку, и теперь она стояла в углу, еще не наряженная, но уже источающая тот самый густой, смолистый запах, который у нее ассоциировался с детством. В кресле у камина сидела Лили, ее младшая сестра, и с преувеличенным вниманием листала журнал. Ей было девять, и она всё еще верила в Деда Мороза — по крайней мере, делала вид. — Как дела в школе? — спросила мать, не выходя из кухни. — Подарила Тайный Санта? — Подарила, — ответила Дженнифер, и улыбка сама собой тронула ее губы. Она вспомнила, как он сказал «Спасибо» — тихо, хрипло, сдавленно, будто слово застряло в горле. Как его пальцы чуть дрожали, когда он принимал у нее сверток. — И кому? — мать появилась в дверях с полотенцем в руках. — Кейтлин? — Нет. Одному... однокласснику. Мы поменялись с Кейтлин. — Поменялись? — мать приподняла бровь. — Зачем? — Ей выпал человек, которого она не очень хорошо знает, — это было правдой, только не всей. — А я его знаю. Немного. Мать посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого Дженнифер всегда чувствовала себя прозрачной, как стекло, — но, к счастью, не стала развивать тему. Вернулась на кухню.Дженнифер откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Она думала о нем. О том, как он стоял в супермаркете с коробкой искусственной елки. О том, как смотрел на нее в коридоре. О том, как его пальцы — длинные, бледные, с обкусанными ногтями — бережно сжали сверток, словно это было что-то хрупкое. Она выбрала для него подарок тщательно. Не просто взяла что-то с полки. Она думала. Она ходила по магазинам два дня, перебирая варианты. Книга? Может быть, но он, кажется, уже прочитал всё, что можно. Одежда? Слишком личное, она не знала его размер. Конфеты? Банально. А потом она увидела их — в витрине маленького магазинчика электроники на окраине торгового центра. Наушники. Проводные, с плоским шнуром, который не путается, с мягкими амбушюрами цвета темного кофе. Хороший звук. Глубокий, чистый. Она знала, что он любит тишину, но иногда тишина — это пытка. Иногда тишину нужно заполнять — музыкой, голосами, чем-то, что отвлечет от голоса в голове. А еще проводные — не беспроводные, не модные, не «как у всех». Проводные. Чтобы чувствовать связь. Чтобы не терять. Чтобы музыка лилась по проводам, как по венам.Она завернула коробочку в серебристую бумагу. Завязала красную ленточку.Лили тем временем отложила журнал и начала бродить по гостиной. Заглянула под елку — там уже лежало несколько свертков, — потрогала один, второй. — Мам, когда уже открывать? — заныла она. — До Нового года еще целая вечность. — Лили, не трогай подарки. Ты же знаешь правило — только тридцать первого. — Но это нечестно! Пять дней — это вечность... Дженнифер слушала этот диалог краем уха и улыбалась. Она прошла в ванную, смыла с себя школьный день горячей водой, переоделась в домашнее. Из зеркала на нее смотрела девушка с темными кругами под глазами — результат бессонных ночей, полных мыслей о человеке, которого она не должна была... Она не была уверена в слове, которым заканчивалось это предложение. Из гостиной донесся визг. Визжала Лили. Дженнифер выскочила в коридор. — Лили? Что случилось? В гостиной, под елкой, сидела ее младшая сестра с разорванным свертком в руках. Серебристая бумага — та самая, с блестками — валялась на полу. Красная ленточка, завязанная кривоватым бантом, была сорвана и отброшена в сторону. А Лили держала в руках коробку. Маленькую, черную, матовую. С изображением наушников на крышке и серебристыми буквами, которые Дженнифер прочитала с расстояния в три метра. Проводные наушники. Глубокий бас. Плоский шнур. — Лили! — она бросилась к сестре, выхватила коробку из ее рук. — Ты зачем открыла?! — А что такого? — Лили захлопала глазами, не понимая. — Это не... — Дженнифер осеклась. Внутри всё рухнуло. С грохотом. Как стеклянный шар, который упал на кафельный пол и разлетелся на тысячу осколков.Она смотрела на коробку с наушниками — наушниками, которые она выбрала для Маркуса, — и понимала. Понимала с ужасающей, ледяной ясностью, от которой кровь застыла в жилах. Она завернула два подарка в одинаковую серебристую бумагу. Одинаковую. Потому что купила целый рулон, и ленточки были одинаковые — красные, — и банты она завязывала одинаково криво. Один подарок был для Лили — набор блесков для губ «Блеск принцессы» с мультяшной девицей на крышке, который сестра выпрашивала у родителей третий месяц. Второй — для Маркуса. Наушники. Проводные. С плоским шнуром и амбушюрами цвета темного кофе. Она помнила, как стояла в магазине и думала: «Ему понравится. Он сможет слушать музыку. Он сможет отгородиться от мира, который причиняет ему боль». Она представляла, как он наденет их, воткнет штекер в телефон, и в его ушах зазвучит что-то — может быть, классика, может быть, рок, может быть, тишина с шумом дождя, — и на несколько минут голос внутри него замолчит. А вместо этого он развернул сверток и увидел «Блеск принцессы». Розовую коробку с мультяшной куклой, хлопающей нарисованными ресницами. — О, боже, — прошептала Дженнифер. — О, боже, нет. Перед глазами встала картина — яркая, мучительная, как кадр из фильма ужасов. Он открывает подарок, один, в своем пустом доме. Снимает ленточку — ее ленточку, — разворачивает бумагу — ее бумагу, — и видит это. Розовую коробку с принцессой. Набор блесков для губ. Для девятилетней девочки. Он — которого годами дразнили девчонкой, который молчал, когда его били, который плакал в пустых классах. Он, который доверился ей. Который посмотрел на нее в коридоре так, будто она была светом в конце его бесконечно темного туннеля.Он сейчас сидит и думает, что она такая же, как все. Что она посмеялась над ним. Что весь этот месяц — ее спасение, ее возвращение, их взгляды в супермаркете, обмен бумажками — был ложью. — Джени, ты чего? — Лили смотрела на нее испуганно. — Ты такая бледная. Тебе плохо? — Я перепутала подарки, — голос Дженнифер прозвучал глухо, как из-под земли. — Тот сверток, который ты открыла, — это для тебя. Блески для губ. А это... — она посмотрела на коробку с наушниками, — это я отдала ему. — Кому — ему? Но Дженнифер уже не слушала.Она вскочила. Схватила коробку с наушниками. Натянула первое, что попало под руку — джинсы, свитер, куртку. Ботинки. Шарф. Она завязывала шарф на бегу, трясущимися руками, и мысли в голове неслись с бешеной скоростью, обгоняя друг друга.Я должна успеть. Должна объяснить. Должна показать ему, что это не насмешка. Что я не такая, как они. Я не хочу, чтобы он думал, что я над ним смеялась. Я не хочу... — Дженнифер, ты куда?! — голос матери, резкий, требовательный. — Ужин через двадцать минут! — Я скоро! — крикнула она и выскочила за дверь. Морозный воздух ударил в лицо, перехватил дыхание. На улице стемнело, фонари горели желтым, и снег, падающий с неба, был подсвечен их теплым сиянием. Дженнифер побежала. Не пошла — побежала, скользя по утоптанному снегу тротуара, чувствуя, как колотится сердце, как мороз обжигает легкие, как ветер хлещет по щекам. Она бежала к автобусной остановке, но на бегу поняла: автобуса ждать некогда. Пока он придет, пока довезет до его дома... Нет. Быстрее пешком. Напрямик, через парк, через дворы.Она бежала, и в голове крутилась одна и та же мысль: Он открыл подарок. Он сейчас сидит один и думает, что я предала его. Что я — как все. Что всё это было жестокой шуткой.Она вспомнила его лицо. То, под маской. Шрам, который пародирует улыбку. Стеклянный глаз, неподвижный, смотрящий в сторону. И второй — живой, карий, глубокий, — который смотрел на нее с такой надеждой, что у нее самой сердце разрывалось. Она представила, как эта надежда гаснет. Как он смотрит на розовую коробку с мультяшной принцессой. Как внутри него что-то ломается — то, что она сама, своими руками, пыталась склеить. Я дура. Какая же я дура. Я должна была проверить. Должна была убедиться, что не перепутала. А я просто завязала одинаковые банты и успокоилась. Она пробежала через парк — черные деревья, белый снег, — мимо спящей детской площадки, мимо пустых скамеек, и свернула в его двор. Дом Маркуса стоял на отшибе, за старыми гаражами. Окна горели — тусклый, одинокий свет. Значит, он там. Сидит там. С ее «подарком» в руках. Она взлетела на крыльцо, не чувствуя ног, и заколотила в дверь. Громко. Отчаянно. Так, что, наверное, было слышно на другом конце города. — Маркус! — крикнула она, задыхаясь. — Маркус, открой! Это ошибка! Я перепутала подарки! Маркус! Тишина. Только ветер и ее собственное хриплое дыхание. Она прижалась лбом к холодному дереву двери и зажмурилась, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие слезы. — Маркус... — тише, почти шепотом. — Пожалуйста... Я не хотела. Это для сестры. Я перепутала свертки. У меня с собой — настоящий. Тот, который я выбрала для тебя. Пожалуйста, открой. Пожалуйста, поверь мне... Она ударила ладонью по двери — уже без силы, просто чтобы он услышал, что она еще здесь. Снег падал на ее плечи, на волосы, на коробку с наушниками, которую она прижимала к груди. Мороз щипал щеки, но внутри всё горело — от стыда, от вины, от страха, что он не откроет. И дверь открылась.Медленно, без скрипа — он, должно быть, смазал петли еще тогда, когда бабушка была жива, или, может быть, после, когда остался один и тишина стала невыносимой. Дженнифер замерла на пороге, прижимая к груди коробку с наушниками, и не могла произнести ни слова.В проеме стоял Маркус. Без маски. Впервые после больницы она видела его лицо — незащищенное, открытое, настоящее. И это лицо разбило ей сердце. Шрам, проходящий через левую щеку, — застарелый, но всё еще воспаленный по краям, — пародировал улыбку, которую он не носил. Пустая глазница без протеза зияла темнотой, и только правый глаз — глубокий, воспаленный — смотрел на нее. Смотрел не со злостью. Не с ненавистью. Даже не с обидой. А с какой-то странной, почти пугающей отстраненностью. Так смотрят на неизбежное. На дождь, который пошел в день пикника. На автобус, который уехал без тебя. На подтверждение того, что ты и так всегда знал. Вот видишь. Я же говорил. Она пришла. Пришла, потому что стыдно. Пришла, потому что совесть заела. Не потому что ты ей нужен. Не потому что ты ей дорог. А потому что она хорошая девочка, а хорошие девочки исправляют свои ошибки. Он не кричал. Не захлопнул дверь перед ее носом. Не сказал ни слова — ни злого, ни горького. Просто стоял и смотрел, и в этом молчании было что-то гораздо более страшное, чем любой крик. Она сейчас скажет, что это была ошибка. Что она не хотела. Что она перепутала. И ты поверишь. Ты, жалкий, голодный до ласки щенок, поверишь и будешь вилять хвостом. А потом она уйдет, и ты останешься один, и я скажу тебе: «Я же говорил». И ты снова будешь сидеть в темноте и смотреть на эту дурацкую елку. — Маркус... — выдохнула она, и пар от ее дыхания повис в морозном воздухе между ними. Он отступил на шаг, освобождая проход. Не пригласил — но и не прогнал. Просто отошел, как отходят от двери, когда не хотят мешать. Или когда им всё равно. Дженнифер шагнула внутрь, и дверь за ней закрылась с тихим, почти деликатным стуком. Ты впустил ее. Ну конечно. Ты бы впустил кого угодно, кто постучал бы в твою дверь. Потому что ты — пустота, которая хочет быть заполненной. Ты — вакуум. Ты засасываешь в себя любое внимание, даже фальшивое, даже жалостливое, даже случайное. В доме было холодно. Не так, как на улице, но достаточно, чтобы она почувствовала дрожь — не только от мороза. В прихожей горела тусклая лампочка, и в ее желтоватом свете лицо Маркуса казалось еще более бледным, чем обычно. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, руки в карманах домашних штанов, и смотрел на нее. Просто смотрел. Ждал. Она поняла: он не спросит, зачем она пришла. Не потребует объяснений. Он вообще ничего не потребует. Он привык принимать всё, что ему дают, — и боль, и разочарование, и редкие проблески тепла, — не задавая вопросов. Это было в его позе, в его опущенных плечах, в его молчании, которое было громче слов. И от этого ей стало еще больнее. — Я перепутала, — сказала она, и голос ее прозвучал так жалко, что она сама едва узнала его. — Я завернула два подарка в одинаковую бумагу. Один — для младшей сестры. Блески для губ. Она просила их три месяца. Второй — для тебя. И я... я перепутала свертки. Отдала тебе не тот. Перепутала. Одинаковая бумага. Конечно. Очень удобное объяснение. Очень правдоподобное. Ты правда в это веришь? Она просто не хотела тратить время на упаковку для тебя. Ты не заслуживаешь отдельной бумаги. Ты не заслуживаешь отдельного подарка. Ты — ошибка. Ошибка в системе. Баг, который не исправили. Маркус моргнул. Голос звучал громко — как всегда, как всегда, — но что-то в нем изменилось. Раньше он безоговорочно принимал каждое слово. Теперь — теперь он слушал ее. Слушал, как она задыхается, бежит, сбивается. Смотрел, как дрожат ее губы, как текут по щекам слезы, которые она не успевает вытирать. И что-то внутри него — что-то очень маленькое и очень упрямое — сказало голосу: Подожди. Дай ей сказать. Зачем? Чтобы она снова тебя обманула? Просто дай ей сказать. Она говорила быстро, сбивчиво, проглатывая окончания слов, боясь, что если замолчит хоть на секунду, он исчезнет. Испарится. Окажется галлюцинацией, как те капли крови, что мерещились ему по утрам. — Вот, — она протянула коробку с наушниками. Рука дрожала. — Это тебе. На самом деле. Я выбирала для тебя. Я ходила два дня, думала... Я хотела, чтобы это было что-то, что тебе нужно. Что-то, что поможет. Что-то... — она запнулась, понимая, что оправдывается, что звучит глупо, что слова не могут передать того, что она чувствует. — Это наушники. Проводные. С хорошим звуком. Я подумала, что ты сможешь слушать музыку. Или аудиокниги. Или просто тишину. Когда всё слишком громко. Наушники. Проводные. Она думала о тебе. Она ходила два дня. Она выбирала. Слышишь? Она выбирала для тебя. Не взяла первое попавшееся. Не купила дешевку, чтобы отмазаться. Она выбирала. Два дня. Думала, что тебе нужно. Думала о тебе. Голос внутри поперхнулся. Маркус почти физически ощутил, как его внутренний демон теряет равновесие — как будто поскользнулся на льду и теперь судорожно пытается удержаться. А он сам смотрел на коробку в ее руках и чувствовал, как что-то внутри — туго сжатая пружина, которая держалась несколько лет, — начинает медленно, осторожно разжиматься.Она замолчала. В доме было тихо. Только где-то в глубине — кажется, на кухне — негромко гудел холодильник, старый, еще бабушкин. Маркус перевел взгляд с ее лица на коробку в ее руках. Потом обратно. Она видела, как в его живом глазу что-то происходит — что-то сложное, трудноопределимое. Как будто внутри него шла борьба между тем, кто привык не верить, и тем, кто отчаянно хотел поверить. — Я подумал, что ты посмеялась надо мной, — сказал он наконец. Вот именно. Скажи ей это. Пусть знает, что она сделала. Пусть ей будет стыдно. Пусть она почувствует хоть каплю той боли, которую ты чувствовал, когда открыл эту чертову коробку с принцессой. Голос его был тихим, хрипловатым — он не привык говорить вслух, и каждое слово давалось ему с усилием. Но в этом голосе не было обвинения. Только констатация факта. Констатация боли, которую он уже принял, переварил и уложил в ту часть души, где хранились все остальные разочарования. — Я подумал, что ты как все, — продолжил он, и его глаз — живой, карий — не отпускал ее лица, словно искал в нем что-то. — Что ты подарила мне это, чтобы показать мое место. Что я для тебя — просто... шутка. Смотри. Сейчас она начнет оправдываться. Скажет: «Нет, что ты, ты всё неправильно понял». Как все. Как всегда. Просто слова. Просто вежливость. Просто попытка сохранить лицо. — Нет, — выдохнула Дженнифер. — Нет, Маркус, нет. Я бы никогда... Ну вот. Я же говорил. — Я знаю, — перебил он. Что? — Теперь знаю. Голос замолчал. Не затих — именно замолчал, словно кто-то нажал на паузу посреди самой громкой части симфонии. Маркус протянул руку и взял коробку. Медленно, словно она была сделана из стекла. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды — как тогда, в школьном коридоре. Его кожа была холодной, ее — горячей, раскрасневшейся от мороза и бега. Он долго смотрел на коробку — на наушники с плоским шнуром, на амбушюры цвета темного кофе, — и молчал.Наушники. Проводные. Плоский шнур, который не путается. Амбушюры цвета кофе. Она выбирала их, глядя на витрину, и думала о тебе. О том, как ты сидишь здесь, в своем пустом доме, с голосом в голове и тишиной в ушах. Она хотела, чтобы тишина стала музыкой. Чтобы провод соединил тебя с миром. Это не жалость. Жалость — это когда покупают первое попавшееся и забывают. А она выбирала.А потом он сделал то, чего она не ожидала.Он улыбнулся. Не той страшной улыбкой, которую рисовал его шрам, — а другой, настоящей, уголком правой стороны рта. Едва заметной, почти неуловимой, но настоящей. Улыбкой человека, который только что понял, что не всё в этом мире — боль. Ты улыбаешься. Ты правда улыбаешься. Ты, который не улыбался одиннадцать лет, — улыбаешься из-за наушников. Жалкое зрелище. Заткнись, — подумал Маркус. И впервые это «заткнись» было не мольбой, не защитой, не попыткой спрятаться. Это был приказ. И голос — на секунду, на долю секунды — подчинился. — Проводные, — сказал он тихо. — Ты выбрала проводные. — Да, — она не поняла, что в этом такого. — А что? — У всех вокруг беспроводные, — он всё еще смотрел на коробку. — Маленькие, невидимые, которые вставляешь в уши и забываешь. Как люди. Вроде есть, но не видно. А эти — с проводом. Их замечаешь. Они не дают забыть, что ты к чему-то подключен. К телефону. К музыке. К миру. Ты читаешь ей лекцию о проводах. Серьезно? Она сейчас подумает, что ты совсем псих. Пусть думает, — ответил он голосу. -Она пришла. Она здесь. Она плакала из-за того, что обидела меня. Меня! Ты понимаешь? Кто-то плакал из-за меня. Не из-за того, что я сделал, а из-за того, что мне сделали больно. Этого никогда не было. Несколько лет — ни разу. А теперь есть. И я не дам тебе это испортить. Он поднял на нее глаза. Живой глаз блестел — может быть, от холода, а может быть, от чего-то еще. Дженнифер стояла и не могла вымолвить ни слова. Ком стоял в горле. Она столько раз представляла эту сцену — как он откроет подарок и обрадуется, — но реальность оказалась и лучше, и больнее одновременно. Лучше, потому что он не злился. Больнее, потому что она увидела, как мало ему нужно для счастья. Всего лишь проводные наушники. Всего лишь доказательство того, что его не предали. — Я хотела подарить тебе что-то... — она замолчала, потому что не могла подобрать слов. — Что-то, чтобы ты знал. Что ты не один. Даже когда кажется, что один. Маркус не ответил голосу — он ответил ей. Не словами. Он просто не отвернулся. Он стоял в прихожей своего пустого дома, без маски, со шрамом, который не прятал, и смотрел на нее так, будто она только что сказала что-то, что он безуспешно пытался услышать всю свою жизнь. — Чай? — спросил он. Чай? Ты предлагаешь ей чай? После всего, что она сделала? После того, как она опозорила тебя этим дурацким блеском для губ? Она перепутала. Она бежала через весь город. Она плакала. Она подарила мне наушники. Проводные. С плоским шнуром. Она думала обо мне. Два дня думала. Я заварю ей чай. И ты не остановишь меня Голос что-то проворчал — что-то неразборчивое, бессильное, — и затих. Не исчез. Но отступил. Как зверь, который понял, что добыча сегодня не достанется. — Да, — ответила она, чувствуя, как по щекам текут слезы, которые она уже не могла сдерживать. — Пожалуйста. Он кивнул и пошел на кухню. Она пошла за ним. На подоконнике мигала разноцветными огоньками маленькая искусственная елка — та самая, из супермаркета. На столе стояли две кружки — одна с отбитой ручкой, та самая, из которой она пила месяц назад, и вторая, новая, которую он, видимо, купил специально. Для нее. На случай, если она вернется. Ты купил для нее кружку. Ты ждал ее. Ты ждал, хотя я говорил тебе, что она не вернется. И она вернулась. С наушниками. С мокрыми от слез щеками. С дрожащими руками. Вернулась. А тебе.... Она села за стол, всё еще дрожа, и смотрела, как он заваривает чай — молча, без лишних движений, с той же бережностью, с какой всё делал. И вдруг поняла: он не разозлился на «Блеск принцессы» не потому, что не умеет злиться. А потому, что для него боль была привычкой. Тем, с чем он жил каждый день. А она — она пришла, объяснила, показала, что это была просто ошибка, — и он принял это. Не как извинение. Как подарок. Маленькое доказательство того, что не все люди врут.Она смотрела на его спину, на острые лопатки под тканью футболки, на синие волосы, спутанные на затылке, — и думала о том, что этот Новый год действительно будет другим. Не потому, что случится чудо. А потому, что он сам — чудо. Человек, который после всего, что с ним сделали, всё еще способен улыбаться. Всё еще способен заваривать чай для той, кто его случайно обидел. Всё еще способен верить.Чайник закипел. Маркус разлил кипяток по кружкам и сел напротив. Подвинул ей сахарницу — старую, бабушкину, с отколотым краешком. Она взяла ложку, насыпала сахар, размешала. Он смотрел на нее. Без маски. Без защиты. И в его глазу — живом, карем, глубоком — больше не было той отстраненности, что встретила ее на пороге. Там зарождалось что-то другое — робкое, неуверенное, почти незаметное. Надежда. Надежда, — эхом повторил голос внутри, но на этот раз в его интонации не было ни сарказма, ни злобы, ни яда. Только странная, почти человеческая усталость. Словно даже он — вечный, неутомимый, всезнающий — не мог отрицать очевидного. За окном падал снег. На подоконнике мигала гирлянда. В доме, где слишком долго жили тишина и смерть, два человека пили чай и ничего не говорили. Но в этом молчании было больше слов, чем в любых разговорах. Потому что он не выгнал ее. И она пришла. И голос внутри него — впервые за несколько лет — не нашел, что возразить. Они пили чай молча. В этом молчании не было неловкости — было что-то другое, что-то, чему ни один из них не мог подобрать названия. Просто два человека сидели за кухонным столом, и кружки грели им руки, и снег за окном падал, не переставая, и маленькая искусственная елка на подоконнике мигала огоньками, отбрасывая на стены красные, зеленые, синие отсветы. Впервые за долгое время в этом доме было тепло. Не от батарей — они еле грели, и Маркус давно собирался их прочистить, да всё руки не доходили. А от чего-то другого. От того, что воздух в кухне был наполнен не одиночеством, а присутствием. Она сейчас уйдет. Ты же понимаешь это? Рано или поздно она допьет чай, встанет, скажет «мне пора», и уйдет. И ты снова останешься один. И я скажу... Ничего ты не скажешь, — оборвал его Маркус. Он смотрел на Дженнифер — на то, как она держит кружку обеими руками, на то, как пар от чая поднимается к ее лицу, на то, как снежинки, запутавшиеся в волосах, давно растаяли и оставили после себя крошечные капельки влаги. Даже если она уйдет — она была здесь. Она пришла. Она бежала через полгорода, чтобы исправить ошибку. Этого у меня никогда не отнимешь. Даже ты. Голос не ответил. Может быть, устал. Может быть, понял, что сегодня его время истекло. А может быть — и это было самым удивительным, — ему просто нечего было возразить.Дженнифер допила чай и поставила кружку на стол. Посмотрела на него — без маски, со шрамом, который он больше не пытался спрятать в ее присутствии, — и робко улыбнулась. — Мне, наверное, пора, — сказала она, и в ее голосе прозвучало сожаление. — Мать будет волноваться. Я выбежала из дома в чем была, даже не сказала толком, куда. Маркус кивнул. Он не просил ее остаться. Не потому что не хотел — хотел, отчаянно хотел, сильнее, чем что-либо в своей жизни. Но он знал: у нее есть мир за пределами этого дома. Семья. Мать, которая волнуется. Сестра, которая ждет свой «Блеск принцессы». Друзья. Школа. Нормальная жизнь, в которую он не вписывался. И то, что она сейчас здесь, с ним, — это чудо. А чудеса не длятся долго. Чудеса приходят, дарят свет и уходят обратно в небо, оставляя после себя только воспоминание и благодарность. — Я провожу, — сказал он. — До остановки. Уже темно. И холодно. Она не стала спорить. Может быть, тоже хотела побыть с ним еще немного — хотя бы те десять минут, что занимала дорога до автобусной остановки. Маркус натянул маску, надел куртку, ботинки. Она ждала в прихожей, замотав шарф до самого носа, и от этого стала похожа на смешного пингвиненка.На улице было морозно и тихо. Снег, который падал весь день, наконец прекратился, и мир замер в белоснежной тишине. Фонари горели желтым, и их свет отражался в сугробах, заставляя снег искриться. Они шли медленно — не потому что скользко, а потому что никому не хотелось ускорять этот путь. Его шаги были чуть длиннее, ее — чуть короче, но они подстроились друг под друга, и это тоже было маленьким чудом. Ты шагаешь с ней в ногу. Ты, который никогда ни с кем не шагал в ногу. Ты, который всегда был сбит с ритма, всегда не в такт, всегда не туда. А с ней — в ногу. Заткнись, — подумал Маркус, но в этом «заткнись» не было злости. Почти не было. Они дошли до остановки — пустой, заметенной снегом, с одинокой лампочкой под козырьком. Автобуса еще не было, и они встали рядом, глядя на дорогу, на черное небо, на редкие огни машин вдалеке. Маркус чувствовал, как мороз пощипывает кожу над маской, как снежинки запутываются в волосах, но ему было тепло. Странное, парадоксальное тепло — как будто внутри горела та самая гирлянда с искусственной елки, только больше, ярче, сильнее. — Спасибо, что пришла, — сказал он. Голос его, как всегда, звучал глухо из-за маски, но она уже научилась разбирать его слова. — За то, что объяснила. Я бы... я бы не пережил, если бы подумал, что ты правда подарила мне это. — Я бы не пережила, если бы ты подумал, что я над тобой смеюсь, — ответила она, глядя не на него, а на дорогу. — Ты заслуживаешь нормальных подарков, Маркус. И нормального отношения. И вообще... всего нормального. Жаль, что ты этого не знаешь. Он ничего не ответил. Смотрел на нее — на ее профиль, освещенный желтым фонарем, на пар от ее дыхания, на то, как она переминается с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть. И внутри него происходило что-то странное — как будто сердце, которое он считал давно умершим, вдруг сделало один робкий, неуверенный удар. А потом еще один. И еще. Она стоит рядом. Она замерзла. Она ждет автобус, чтобы уехать от тебя. И ты ничего не делаешь. Ты просто стоишь, как истукан, и смотришь. Потому что ты не умеешь ничего другого. Потому что ты — пустота, завернутая в маску. Она стоит рядом, — повторил Маркус про себя, но в его мыслях это прозвучало иначе. Не как обвинение. Как констатация чуда. Она здесь. Со мной. На этой дурацкой остановке, под этим дурацким фонарем. И она замерзла, но не уходит. Ждет автобус. Ждет вместе со мной. Вдалеке показались фары автобуса. — Вот мой, — сказала она и повернулась к нему. — С наступающим, Маркус. — С наступающим, Дженнифер. Она сделала шаг к автобусу — и вдруг остановилась. Повернулась. И прежде чем он успел понять, что происходит, прежде чем голос внутри успел вставить свой ядовитый комментарий, прежде чем мир успел вмешаться и всё испортить, — она обняла его.Коротко. Быстро. Почти невесомо. Ее руки обхватили его плечи — она была ниже ростом, и ее макушка коснулась его подбородка. От нее пахло морозом, чаем и чем-то сладким — наверное, духами, а может быть, шампунем. Ее куртка была холодной снаружи, но внутри — внутри было тепло. Живое, человеческое, настоящее. Маркус замер. Он не знал, что делать. Его руки висели плетьми вдоль тела, и он не мог заставить их подняться, обнять в ответ, прижать ее к себе, — потому что его никто никогда не обнимал. Совсем. Шестнадцать лет — ни одного объятия. Бабушка не была тактильной. Родители умерли, когда ему было пять, и он не помнил, обнимали ли они его. А после — только тычки, пинки, удары. Ничьи руки не касались его с нежностью. Ничьи. И теперь он стоял, парализованный, и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение. Она обнимает тебя. Она обнимает тебя! Ты понимаешь, что происходит? Она касается тебя добровольно. Без принуждения. Без жалости. Просто обняла. Потому что захотела.Что ты сделал с ней ,уродец ? Голос попытался что-то сказать — что-то про то, что это просто вежливость, что так прощаются все нормальные люди, что это ничего не значит, — но осекся. Потому что даже он не мог отрицать очевидного: это было что-то другое. Не вежливость. Не прощание. Не формальность. Это был жест. Маленький, хрупкий, почти невидимый — но жест. Человека, которому не всё равно.Дженнифер отстранилась. Ее щеки раскраснелись — может быть, от мороза, а может быть, от смущения. Она посмотрела на него — прямо в глаза, в тот один живой глаз, который сейчас был расширен от потрясения, — и улыбнулась. Не нервно, не испуганно, а легко. Почти радостно. Как будто она только что сделала что-то, что давно хотела сделать, но не решалась. — Я побежала, — сказала она и, не дожидаясь ответа, запрыгнула в автобус. Двери закрылись с тихим шипением. Автобус тронулся. Маркус стоял на остановке, не в силах пошевелиться, и смотрел, как он отъезжает, как ее силуэт за запотевшим стеклом движется по салону, ищет свободное место. Она нашла его у окна — и помахала ему. Точно помахала. На этот раз он не сомневался. Она подняла руку, прижала ладонь к стеклу и улыбнулась. А потом автобус свернул за угол и исчез.Маркус остался один на пустой остановке, под желтым фонарем. Снег снова начал падать — мелкий, редкий, почти невесомый. Он стоял и не мог заставить себя уйти. Где-то на уровне плеч еще жило тепло ее объятия. Где-то на уровне груди еще колотилось сердце — быстро, сбивчиво, оглушительно. Где-то на уровне щеки — той, над маской, — еще горел след от прикосновения ее волос. Она обняла тебя. И уехала. Что я тебе говорил? Уехала. Да, — подумал Маркус. Уехала. Но перед этим — обняла. И что теперь? Будешь стоять тут истуканом, пока не замерзнешь насмерть? Это глупо. Это жалко. Это... — Это лучшее, что со мной случалось, — сказал Маркус вслух. Она почти упала на сиденье у окна — ноги не держали, сердце колотилось где-то у горла, а дыхание сбивалось, как после долгого бега. Автобус качнулся и тронулся, проплывая мимо пустой остановки, где всё еще стоял он — ссутуленная темная фигура под желтым фонарем. Она прижала ладонь к холодному стеклу, и он, кажется, увидел — или ей просто хотелось, чтобы увидел.Автобус свернул за угол, и фигура исчезла.Дженнифер откинулась на спинку сиденья и выдохнула. Только сейчас она поняла, что почти не дышала последние несколько минут. В салоне было пусто — только сонный водитель крутил баранку, и радио тихо бубнило какую-то праздничную песню без слов, — и она была благодарна этой пустоте. Ей нужно было побыть одной. Ей нужно было переварить то, что только что произошло.Она обняла его. Она — Дженнифер Холланд, которая никогда не лезла на рожон, которая всегда соблюдала дистанцию, которая в школе старалась быть удобной, правильной, незаметной, — обняла Маркуса Картера. Человека в маске. Человека, который когда-то похитил ее. Человека, который резал вены, когда она ушла. Человека, который заваривал ей чай и смотрел так, словно она была единственным источником света в его бесконечно темном мире. Она обняла его. Добровольно. Неловко. Быстро. Но добровольно.Она поднесла руку к лицу — ту самую, которой касалась его плеча, — и вдохнула. От рукава куртки пахло морозом, но где-то глубже, почти неуловимо, сквозь холод пробивался другой запах. Его запах. Чай. Старые книги. Немного — лекарства. И еще что-то, чему она не могла подобрать названия, — что-то сухое и чистое, как нагретое солнцем дерево. Она закрыла глаза и вдохнула еще раз. Этот запах был везде — он впитался в ее куртку, пока они сидели на кухне, он остался на ее шарфе, он словно обволакивал ее, как невидимый кокон.Он был теплым. Не просто теплым — он излучал тепло, как печка, как батарея, как что-то живое и горячее под тонкой тканью футболки. Когда она обняла его — на секунду, на долю секунды, — она почувствовала это тепло сквозь его одежду, сквозь свою куртку, сквозь морозный воздух. Он был горячим, как человек, внутри которого постоянно идет война и который тратит всё свое тепло на то, чтобы не погаснуть. Не тонкий, не хрупкий, каким казался со стороны. Под ее ладонями, обхватившими его плечи, проступили очертания лопаток — острые, но не хрупкие. И мышцы. Неожиданно твердые, напряженные от неожиданности, от непривычки, от того, что его — его! — обнимают впервые за много лет.Она вспомнила, как он замер. Как его руки висели плетьми вдоль тела, не зная, что делать. Как его плечи дрогнули — один раз, едва заметно, — когда она коснулась его. И как он не обнял в ответ. Она не обиделась. Она поняла: он просто не умеет. Никто никогда не учил его этому. Никто не показывал, как обнимать, — так же, как никто не показывал, как принимать подарки, как верить словам, как не ждать удара. Он не обнял ее в ответ, но он стоял и позволял себя обнимать, и это, наверное, значило больше, чем любые объятия. Довериться. Позволить коснуться. Разрешить кому-то войти в его личное пространство, которое он охранял годами, как крепость.Он не отшатнулся. Даже не напрягся сильнее, чем обычно. Просто замер — и позволил мне.От этой мысли у нее перехватило дыхание. Она вспомнила его лицо — то, которое видела сегодня дважды: первый раз в прихожей, когда он открыл дверь, и второй раз на кухне, когда он пил чай без маски, не пряча шрам, не отворачиваясь. Пустая глазница. Воспаленный рубец. Уголок губы, приподнятый в жуткой пародии на улыбку.Она могла бы испугаться. Могла бы — год назад, два года назад, до всего. Но сейчас она смотрела на это лицо и не видела уродства. Она видела историю. Историю боли, которую он носил на себе, потому что не мог спрятать внутрь. Историю человека, который выжил, но не научился жить. И это лицо — это изуродованное, израненное, изломанное лицо — было самым честным лицом, которое она когда-либо видела.Автобус тряхнуло на повороте, и она открыла глаза. За окном проплывали дома — частные, старые, с палисадниками, укутанными снегом. Она ехала из его мира обратно в свой, и эти два мира не должны были пересекаться, но пересеклись. И она не знала, что с этим делать.Она достала телефон и увидела три пропущенных от матери. И одно сообщение: «Ты где? Ужин стынет. Перезвони». Она не перезвонила. Написала коротко: «Скоро буду. Всё в порядке», — и выключила экран. Мать будет недовольна. Мать будет допрашивать. Мать будет смотреть тем самым взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть. Но сейчас ей было всё равно. Сейчас в ее рукаве жил его запах, а на кончиках пальцев — фантомное тепло его плеч, и она не могла думать ни о чем другом.Она не знала, что будет завтра. Они не договаривались встретиться. Они вообще ни о чем не договаривались — просто пили чай, молчали, смотрели на снег за окном. Она не знала, увидятся ли они на каникулах. Не знала, напишет ли он ей — и напишет ли она. Не знала, что сказать матери, Кейтлин, самой себе. Она вообще ничего не знала.Но одно она знала точно, и это знание пульсировало где-то под ребрами, как второе сердце: он был теплым. Не просто физически — хотя и физически тоже, — а каким-то другим, глубинным теплом. Теплом человека, который не растратил себя на злость, хотя имел на нее полное право. Теплом человека, который купил искусственную елку, чтобы в доме горел хоть какой-то свет. Теплом человека, который принял ее ошибку, не упрекнув, и заварил ей чай.Она обхватила себя руками за плечи и улыбнулась — глупо, сама себе, своему отражению в темном стекле. Автобус вез ее домой, в тепло, в свет, в праздничную суету, которой она не хотела. А где-то там, позади, в доме с немытыми окнами, горела гирлянда на маленькой пластиковой елке. И человек, которого она сегодня обняла, сидел за кухонным столом и, может быть, тоже улыбался. Этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно. Этого было почти всё. Маркус пошел домой. Сквозь снег, сквозь мороз, сквозь тишину спящего города. Он шел, и его шаги были легкими — почти невесомыми, — а внутри что-то пело. Не голос. Нет, голос наконец-то молчал. Пело что-то другое — что-то, чему он не знал названия, но что было гораздо старше и гораздо мудрее голоса. Что-то, что жило в нем всегда, но было погребено под слоями боли, как семя под снегом. Весна придет, — подумал он. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь — придет. Дом встретил его тишиной. Той самой, которая раньше давила на уши, а теперь казалась почти уютной. Он снял ботинки, снял куртку, снял маску — и остался в прихожей, глядя на коробку, которая лежала на тумбочке. Та, вторая. Настоящая. С наушниками. С проводными наушниками, которые она выбирала для него два дня, думая о нем, о его тишине, о его голосах, о его одиночестве.Он взял коробку в руки. Прошел на кухню. Сел за стол. Аккуратно — гораздо аккуратнее, чем в первый раз, — развернул серебристую бумагу. Теперь он знал: это не жалость. Не насмешка. Не ошибка. Это — подарок. Настоящий. Для него.Внутри лежали наушники. Проводные. С плоским шнуром, который не путается. С мягкими амбушюрами цвета темного кофе. Они были красивые. Они были именно такими, какие он выбрал бы сам, если бы умел выбирать для себя подарки. Он взял их в руки — бережно, словно хрупкую драгоценность, — и провел пальцем по шнуру. Шнур был гладким, прохладным, приятным на ощупь. Он поднес наушники к уху и вдохнул запах — новой вещи, пластика, ткани, чего-то еще, что пахло магазином и ожиданием. Ты нюхаешь наушники. Это уже клиника. Он не ответил. Он подключил наушники к телефону — старенькому, с треснутым экраном, но всё еще работающему. Открыл плейлист. Тот самый, который собрал давно, еще до всего, и никогда не слушал — потому что не на чем было. Включил первую песню.В ушах зазвучала музыка. Не просто музыка — целый мир. Бас был глубоким, теплым, объемным. Высокие ноты — чистыми, хрустальными, почти звенящими. Инструменты, которые раньше сливались в кашу, теперь звучали раздельно, и каждый был слышен, и каждый был важен. Маркус закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Музыка заполнила его — не только уши, но и голову, и грудь, и ту пустоту, которая жила в нем годами. Она была везде. Она вытесняла тишину. Она вытесняла голос. Ты серьезно? Ты правда думаешь, что какие-то наушники что-то изменят? Что музыка заглушит меня? Я не звук, Маркус. Я — это ты. Маркус прибавил громкость. Еще. Еще. Музыка гремела так, что, наверное, было слышно соседям через стену — если бы у него были соседи. Но ему было всё равно. Он слушал и чувствовал, как по лицу — по изуродованному, исполосованному шрамом лицу — текут слезы. Не горькие, не злые, не отчаянные. Другие. Слезы облегчения. Слезы человека, который шестнадцать лет провел в вакууме и вдруг услышал звук. Слезы благодарности. Она подарила тебе наушники. И ты плачешь. Это жалко. Да, — согласился Маркус. — Жалко. Но мне всё равно. Он слушал музыку и думал о ней. О Дженнифер. О том, как она бежала через парк, через мороз, через снег, чтобы исправить дурацкую ошибку с одинаковой подарочной бумагой. О том, как она стучала в дверь — отчаянно, громко, — и кричала: «Маркус, открой! Я перепутала!» О том, как дрожали ее руки, когда она протягивала ему коробку. О том, как она пила чай из его кружки и смотрела на маленькую искусственную елку, мигающую на подоконнике. О том, как она сказала: «Ты заслуживаешь нормальных подарков, Маркус. И нормального отношения».Нормального. Она сказала «нормального». Она правда так думает. Она правда считает, что я заслуживаю нормального. Она не смеялась. Она не предала. Она ошиблась. Просто ошиблась упаковкой. И побежала исправлять. Да. Побежала. И что дальше? Думаешь, завтра она проснется и поймет, что влюблена в тебя? Думаешь, вы будете жить долго и счастливо? Это не сказка, Маркус. Это жизнь. А в жизни такие, как ты, не получают счастливого конца. — Может быть, — сказал Маркус вслух. — Но сегодня у меня есть наушники. Проводные. С хорошим звуком. И она подарила их мне. И этого достаточно. На сегодня — достаточно. Он потянулся за коробкой, чтобы выбросить ее, и заметил, что внутри лежит что-то еще. Маленький сложенный листок. Он вытащил его, развернул. Записка — написанная от руки, тем самым почерком, которым выводят буквы старательно, но не очень умело, словно боялись ошибиться. "Маркус,я не знаю, что написать. Я вообще не очень умею писать записки. Но мне хотелось сказать тебе то, что я не могу сказать вслух. Ты не странный. Ты не страшный. Ты не ошибка природы. Ты — человек. И ты заслуживаешь, чтобы тебя видели. Без маски. Я тебя вижу.Дженнифер. P.S. Надеюсь, тебе понравятся наушники. Я выбирала их долго. Они проводные — я подумала, что тебе это важно. Не знаю почему. Просто показалось важным." Маркус перечитал записку три раза. Четыре. Пять. Каждое слово отпечатывалось в сознании, как печать на воске. Ты заслуживаешь, чтобы тебя видели. Она написала это. Своей рукой. Своим почерком. Без маски. Она видела его без маски — в больнице, в прихожей сегодня — и не отвернулась. И теперь она написала это. Не сказала — сказанное можно забыть, случайно или нарочно. А написала. Буквами на бумаге. Это останется. Это не исчезнет. Она написала тебе записку. Записку. Как в дурацких подростковых фильмах. Ты понимаешь, что это ничего не значит? Просто вежливость. Просто слова. Просто... — Просто заткнись, — сказал вслух Маркус. И впервые за одиннадцать лет голос послушался. Не сразу — сперва он что-то проворчал, что-то про патологическую доверчивость, про то, что «она тебя пожалела, идиот», — но Маркус добавил громкость в наушниках, и голос утонул в звуках струнных. Растворился. Исчез.Маркус сидел за кухонным столом, и на его лице — изуродованном, покрытом шрамом, — расцветала улыбка. Настоящая. Не та, которую рисовал шрам, а другая — робкая, неуверенная, но настоящая. Он держал в руках записку от девушки, которая подарила ему проводные наушники и сказала, что он заслуживает, чтобы его видели. Он слушал музыку, и мир вокруг переливался звуками. Он смотрел на елку, мигающую на подоконнике, и думал о том, что Новый год действительно будет другим. Не потому что случится чудо. А потому что сегодня — впервые за много лет — он чувствовал себя не монстром. Не уродом. Не ошибкой. А человеком. Обычным человеком, который получил подарок. Обычным человеком, который слушает музыку в новых наушниках. Обычным человеком, который плачет не от боли, а от счастья. Обычным. Ты — обычным? Ты? С твоим лицом? С твоей историей? С твоей... Но Маркус уже не слушал. Он переключил трек, прибавил громкости и улыбнулся — широко, открыто, не боясь, что кто-то увидит. Никого здесь не было. Только он, музыка и записка на столе. И этого было достаточно.За окном падал снег. На подоконнике мигала гирлянда. В доме, где слишком долго жила смерть, впервые за много лет звучала музыка. И голос — вечный, неутомимый, всезнающий голос — вынужден был замолчать, потому что не мог перекричать эту музыку. Потому что музыка была громче. Потому что музыка была сильнее. Потому что музыка была жизнью. А жизнь, как оказалось, еще не закончилась.