15.Аплодисменты для изгоя

Тридцать первого декабря Дженнифер проснулась с мыслью, которая не давала ей покоя уже несколько дней. Она лежала под одеялом, смотрела на снег за окном и прокручивала в голове один и тот же диалог — тот, который еще не состоялся, но который она репетировала снова и снова. «Приходи. У Кейтлин будет вечеринка. Небольшая, человек пятнадцать, не больше. Я хочу, чтобы ты был там. Не ради них. Ради меня». Она представляла, как скажет это — небрежно, легко, словно речь идет о чем-то обыденном. Но ничего обыденного в этом не было. Пригласить Маркуса Картера на новогоднюю вечеринку — это было всё равно что предложить отшельнику, прожившему в пещере двадцать лет, сходить на шумный банкет. Она знала, что он откажется. Знала, что даже сама мысль о толпе вызывает у него физический дискомфорт — тот самый, который заставляет его вжимать голову в плечи и дышать чаще. Но она также знала другое: он не должен встречать Новый год один. Не в этом году. Не после всего.Она оделась, наспех позавтракала, соврала матери что-то про «помочь Кейтлин с украшениями» и вышла из дома. Морозный воздух обжег щеки. Город стоял в предпраздничной тишине — той особенной, когда все уже закупились, нарезали салаты и теперь сидят по домам в ожидании боя курантов. Она шла через парк, мимо заснеженных скамеек, мимо детской площадки с одинокими качелями, и думала о том, как он отреагирует. Может, захлопнет дверь? Может, посмотрит своим обычным взглядом — тем, в котором мешаются недоверие, страх и что-то еще, чему она так и не подобрала названия, — и скажет: «Нет, спасибо, я лучше здесь»? А может — и на это она надеялась больше всего, — может, просто кивнет. Без слов. Без объяснений. Просто кивнет и наденет куртку. Она постучала. Дверь открылась почти сразу — он, наверное, стоял у окна и видел, как она идет. Маркус смотрел на нее без маски, и в его живом глазу промелькнуло то самое выражение, которое она так хотела научиться читать: удивление пополам с тревогой. Он не ожидал ее увидеть. Не сегодня. — Приходи, — сказала она, даже не поздоровавшись. Слова вырвались быстрее, чем она успела их отрепетировать. — У Кейтлин вечеринка. На Новый год. Я знаю, что ты не любишь такое, но... я хочу, чтобы ты был. Со мной. Пожалуйста. Она видела, как в его глазу что-то дрогнуло — борьба, мгновенная, почти невидимая, но она ее заметила. Борьба между желанием остаться в своей скорлупе и желанием быть там, где она. Потом он кивнул. Просто кивнул — и она чуть не расплакалась от облегчения. Он согласился, потому что не мог отказать ей. Никогда не мог. Даже когда она дала ему снотворное и сбежала, даже когда вернулась и смотрела на него с этим выражением — боль, вина, надежда, всё вместе, сплетенное в тугой узел, который он не умел распутывать, — он не мог. В этом была какая-то горькая ирония: он, человек, который годами отгораживался от мира маской, молчанием, стенами собственного дома, не мог сказать «нет» одной-единственной девушке. -Ты жалок, — прошептал голос, тот самый, что жил внутри него с детства, — ты готов ползти за ней на край света, как побитый пес, который не понимает, что его не любят, а просто терпят. Маркус не ответил. Просто кивнул Дженнифер, закрыл дверь, начал одеваться. Надел ту же черную рубашку, что носил всегда, те же джинсы, ту же куртку. Маску. Проверил, что протез глаза на месте. В зеркало не смотрелся — не было смысла. Она пригласила тебя, чтобы не чувствовать себя виноватой. Знаешь это чувство, когда делаешь доброе дело не потому что хочешь, а потому что иначе будешь плохим человеком? Вот это оно. Ты для нее — благотворительность. Галочка в списке хороших поступков. Он вышел на улицу, и мороз ударил в лицо, пробираясь под маску, заставляя шрам гореть холодным огнем. Дженнифер ждала у крыльца, и ее улыбка была почти счастливой — почти, потому что он видел в ней тень того же напряжения, что и всегда. Она волновалась. За него. За то, как он впишется. За то, примут ли его. И эта ее тревога — не за себя, за него — была единственным, что заставляло его идти.Они шли через город, и снег скрипел под ногами, и фонари горели желтым, и из окон домов доносилась музыка, смех, голоса людей, которые готовились встречать Новый год. Нормальных людей. Тех, у кого были семьи, друзья, причины радоваться. Маркус шел рядом с ней и чувствовал, как ее рука иногда — случайно, на секунду, — касается его локтя, и каждый раз это касание было как короткое замыкание: искра, тепло, а потом снова холод. Она касается тебя, потому что боится, что ты сбежишь. Ведет тебя, как ребенка за руку. Ты не мужчина для нее, Маркус. Ты — обязательство. Ты — тот, кого надо спасать. -«Заткнись», — подумал он, и голос на мгновение замолчал. Не навсегда — он никогда не замолкал навсегда, — но на мгновение. Маркус ускорил шаг. Снег скрипел громче. Дом Кейтлин сиял, как новогодняя открытка. Гирлянды обвивали крыльцо, в окнах горели свечи, из приоткрытой входной двери вырывался пар — теплый, пахнущий мандаринами, шампанским и еще чем-то сладким, похожим на ваниль. Музыка — ритмичная, громкая, совсем не та, которую он слушал в своих наушниках, — долбила басами, и этот бас он почувствовал раньше, чем услышал: вибрация прошла сквозь подошвы ботинок, поднялась по ногам, отозвалась где-то в груди. Вот оно. Логово зверя. Ты собираешься войти туда? Ты? Человек, который вздрагивает от каждого громкого звука? Дженнифер потянула дверь на себя, и звук обрушился на него лавиной. Музыка, смех, голоса — десятки голосов, перебивающих друг друга, наслаивающихся, создающих какофонию, в которой его внутренний голос на секунду потерялся. Вспышки цветомузыки резали глаза: красный, синий, зеленый, снова красный. Пахло духами — приторными, цветочными, — и потом, и алкоголем, и еще чем-то неуловимым, что бывает только в местах, где собралось слишком много людей.Маркус замер на пороге. Ноги словно приросли к полу. Он смотрел на этот чужой, яркий, шумный мир и чувствовал, как внутри поднимается паника — старая знакомая, с которой он боролся годами. Сердце забилось быстрее, дыхание стало поверхностным, маска вдруг показалась слишком тесной, слишком плотной, как будто она не защищала, а душила. Посмотри на них. Они живут. Они умеют жить. Смеются, танцуют, обнимаются. А ты стоишь в дверях, как призрак, которого забыли похоронить. Ты никогда не будешь одним из них. Никогда не научишься. Ты — ошибка в коде, Маркус. Сбой в системе. Дженнифер обернулась. На ее лице мелькнула тревога — та самая, которую он видел столько раз, что она стала почти привычной, — и она взяла его за руку. Ее пальцы были теплыми, живыми, настоящими. Они сжали его ледяную ладонь, и на секунду мир перестал вращаться. — Это Маркус, — сказала она громко, обращаясь к тем, кто стоял ближе всего. — Он со мной. Кто-то кивнул. Кто-то — кажется, парень в красном свитере с оленями, который до этого что-то эмоционально рассказывал, размахивая бокалом, — посмотрел на него с откровенным любопытством, граничащим с брезгливостью. Девушка с блестящими серьгами-снежинками отвела взгляд и шепнула что-то на ухо соседке. Маркус почувствовал, как спину прожигают взгляды — не все, не многие, но достаточно, чтобы захотеть исчезнуть. Видят маску. Думают: что за псих? Почему он в маске? Он болен? Он опасен? Дженнифер, конечно, скажет, что всё в порядке, но они не поверят. Они никогда не верят. Он опустил голову, спрятал взгляд за прядью синих волос, упавшей на лицо, и прошел к дивану в углу гостиной. Это было самое темное, самое незаметное место — то, которое он всегда выбирал инстинктивно. Отсюда было видно всю комнату, но его самого видно не было. Идеально.Вечеринка шла своим чередом. Дженнифер несколько раз подходила к нему — приносила сок, которого он не пил, предлагала присоединиться к танцам, от чего он отказывался коротким движением головы, просто сидела рядом несколько минут, ничего не говоря, и это молчание было единственным, что удерживало его от побега. Кейтлин — та самая, которой он подарил снежный шар, — пару раз бросила на него странный взгляд: не враждебный, но и не дружеский, скорее оценивающий. Она все еще не знала, что о нем думать. Снежный шар, который он ей подарил, пошатнул ее картину мира, но не разрушил. Маркус понимал это. Понимал и не винил. Люди не меняются за один вечер.Он наблюдал. Это было то, что он умел лучше всего. Наблюдать, не участвуя. Смотреть на чужую жизнь сквозь стекло, как на экспонат в музее. Вот парень в красном свитере — его, кажется, звали Майк или Марк, — пытается танцевать с Дженнифер, кладет руку ей на талию, а она мягко, но настойчиво убирает ее и отходит к столу с закусками. Вот две девушки — одна с серьгами-снежинками, вторая в золотистом платье, — шепчутся, глядя в его сторону, и их лица выражают то самое любопытство пополам с опаской, которое он видел тысячу раз. Вот Кейтлин открывает шампанское, пробка вылетает с хлопком, пена льется на скатерть, все кричат «Ура!», хотя до полуночи еще час. Вот кто-то включил медленную музыку, и пары начинают сходиться в центре комнаты, и свет приглушают, и всё становится почти красивым — почти, потому что Маркус не умел видеть красоту без примеси горечи. Ты здесь лишний. Ты как трещина на идеальном стекле. Все это чувствуют. Даже она. Посмотри, как она танцует — свободно, легко, как птица. А ты сидишь в углу и не можешь даже пошевелиться. Ты — якорь, Маркус. Ты тянешь ее вниз. И однажды она это поймет. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но поймет. Он сжал зубы. В висках стучало. Голос был прав — он всегда был прав в самой болезненной, самой унизительной своей части, — но где-то глубже, под слоями самобичевания, теплилось другое. Воспоминание о том, как она обняла его на остановке. О том, как прибежала через весь город, чтобы исправить ошибку. О том, как пила чай на его кухне и смотрела на искусственную елку, и в ее глазах не было ни капли жалости. Только... он не знал, как это назвать. Он вообще не знал слов для таких вещей. Они не входили в его лексикон.Время шло. Стрелки ползли к двенадцати. Маркус смотрел на них, не отрываясь, и ждал. Ждал, когда можно будет уйти. Ждал, когда этот фарс закончится. Но иногда — на секунду, на две, — он ловил ее взгляд. Дженнифер смотрела на него из толпы — не жалостливо, не тревожно, а с чем-то другим. С тем, что заставляло голос внутри замолкать. И он почти верил, что не зря пришел. Почти. А потом закричали. Крик был резким, как пощечина. Женский — высокий, истеричный, — он разорвал музыку, смех, шум праздника, и все замерли. На секунду в комнате повисла тишина — та самая, оглушительная, которая бывает только после внезапного звука, — а потом раздался второй крик, уже ближе: «Труп! На улице труп! Вызывайте скорую!» И всё сорвалось с катушек. Музыка смолкла. Кто-то выронил бокал, и он разбился о паркет с тонким, печальным звоном. Кто-то побежал к окну, кто-то — к двери, кто-то просто замер, не в силах пошевелиться. Маркус встал. Не потому что хотел видеть. А потому что ноги понесли сами. Он прошел сквозь толпу — расступились, не глядя, — и вышел на крыльцо.На улице было холодно и тихо. Снег, который перестал падать час назад, снова пошел — мелкий, редкий, почти прозрачный. Под фонарем, в круге желтого света, лежала девушка. Из параллельного класса — он видел ее пару раз в коридоре: высокая, светловолосая, всегда с идеальной укладкой и дорогой сумкой на плече. Она лежала на спине, раскинув руки, как снежный ангел, только вокруг головы растекалась темная, почти черная лужа, которая не замерзала на морозе, а медленно впитывалась в снег, делая его рыхлым и алым. Третий этаж. Окно наверху было распахнуто настежь, и занавеска колыхалась от ветра — белая, легкая, почти невесомая. Кто-то сказал, что она выпила слишком много. Кто-то — что поссорилась с парнем. Кто-то — что ее толкнули. Кто-то уже держал телефон у уха и кричал в трубку: «Адрес? Какой адрес? Я не помню адрес!» Маркус смотрел на лицо девушки — бледное, с открытыми глазами, которые смотрели в небо, не видя. Снежинки падали на ее ресницы и не таяли. Она была красивая — даже сейчас, даже так. Он подумал: «Она, наверное, тоже была одна. Даже среди людей. Как я». Ты знаешь, каково это — падать. Ты знаешь, каково это — лежать и ждать, когда кто-то придет. Или не придет. Ты знаешь, каково это — быть сломанным на виду у всех. Ты знаешь. Ты всегда знал. Он не заметил, как они окружили его. Компания Дженнифер — те, кто смеялся и танцевал минуту назад. Кейтлин, бледная, с дрожащими губами. Парень в красном свитере, который весь вечер пытался танцевать с Дженнифер. Еще кто-то — лица сливались в одно: злое, испуганное, жаждущее виноватого. — Это ты, — сказал парень в красном свитере, и его голос звенел от едва сдерживаемой ярости. — Ты сделал это. Ты выходил на улицу. Я видел.— Я не выходил, — сказал Маркус тихо. Он говорил правду, но она прозвучала как ложь. Потому что его голос всегда звучал как ложь — глухой, сдавленный маской, лишенный интонаций.— Не прикидывайся, — парень шагнул ближе, и его лицо исказилось гримасой, которую Маркус слишком хорошо знал. Отвращение пополам со страхом. — Ты же сидел. За поджог. Мы знаем. Все знают. Ты уже убивал. Почему бы не повторить? Маркус отшатнулся. Слова ударили его с физической силой — как будто ему в грудь толкнули чем-то тяжелым. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Вот оно. Началось. Я же говорил. Я предупреждал. Ты думал, они забудут? Думал, что прошлое осталось в прошлом? Нет, Маркус. Прошлое всегда с тобой. Оно прилипло к тебе, как запах гари, который не выветривается. Они чуют его. Все чуют. — Ребята, вы чего? — Дженнифер выскочила вперед, заслоняя его собой. Ее голос дрожал, но не от страха — от злости. — Он весь вечер был здесь. Внутри. Мы все видели. Он не мог. Слышите? Не мог. — А до этого? — Кейтлин говорила тихо, но в ее голосе было что-то, что заставило Маркуса похолодеть. Не злоба. Хуже. Разочарование. — Он же сидел, Джен.А теперь кто-то упал с окна. И он здесь. Ты не думаешь, что это... странно? Совпадение? Толпа загудела. Кто-то кивнул. Кто-то отступил, словно боялся, что вина — как вирус — может перекинуться на них. Кто-то сжимал кулаки. Девушка с серьгами-снежинками заплакала — громко, навзрыд, — и ее подруга обняла ее, бросая на Маркуса взгляды, полные ужаса. Парень в красном свитере всё стоял напротив, и его кулаки были сжаты, и Маркус видел: он хочет ударить. Не потому что верит в его вину — потому что ему нужен кто-то, на ком можно сорвать злость. И Маркус был идеальной мишенью. Всегда был. — Я не трогал ее, — сказал он. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Так ровно, что это пугало больше, чем крик. — Я не выходил на улицу. Я сидел на диване. Вы все видели. — Мы видели маску, — бросил кто-то из толпы. — Мы не видели тебя. Мы вообще не знаем, кто ты такой. Ты пришел с ней, — кивок на Дженнифер, — и мы терпели. Но теперь... — Хватит! Дженнифер крикнула так громко, что на секунду все замолчали. Она стояла перед Маркусом, раскинув руки, как будто пыталась закрыть его собой от толпы. Ее лицо было бледным, но глаза горели — тем самым огнем, который он видел только однажды, когда она сняла с него маску в больнице и не отвернулась. — Вы не знаете его, — сказала она. — Никто из вас его не знает. Вы видите маску и придумываете истории. Он не трогал эту девушку. Он был со мной. Весь вечер. И если вы не верите ему — поверьте мне. Я не вру. Никогда не врала. Вы знаете это. Повисла пауза. Долгая, тяжелая. Кейтлин опустила глаза. Парень в красном свитере разжал кулаки. Толпа начала рассасываться — медленно, нехотя, как вода, которая не хочет уходить в сток. Маркус стоял, глядя на спину Дженнифер, на ее раскинутые руки, на то, как дрожат ее плечи, — и чувствовал, как внутри что-то рвется. Не от обвинений. Не от злых слов. От того, что она — она! — защищает его. Стоит перед толпой и говорит: «Я не вру». Ради него. Ради человека, которого она должна была бы бояться, избегать, забыть. Ради человека, который похитил ее и держал в своем доме, который резал вены, когда она ушла, который... — Я ухожу, — сказал он тихо. — Маркус... — Дженнифер обернулась, и в ее глазах стояли слезы. — Не надо. Пожалуйста. Они уже поняли. Они... — Спасибо, — сказал он. — За всё. И вышел. Снег бил в лицо, таял на маске, смешивался со слезами, которых он не замечал. Голос в голове молчал — впервые за долгое время, — и тишина была страшнее любых слов. За спиной хлопнула дверь, и музыка снова заиграла — приглушенно, сквозь стены, как будто в другом мире. Он шел сквозь снег, сквозь ночь, сквозь пустоту, которая снова сомкнулась вокруг него, как ледяная вода. Ты думал, что можешь быть одним из них. Ты почти поверил. Почти. Он не ответил. Голос всё равно был прав. На этот раз — прав. Как только дверь за Маркусом закрылась, в гостиной повисла тишина — густая, вязкая, как кисель. Она длилась ровно три секунды. Три секунды, за которые Дженнифер успела почувствовать, как внутри что-то сжимается в тугой, болезненный комок. А потом всё взорвалось.Хохот ударил со всех сторон одновременно — низкий, утробный гогот Дерека, визгливый смех Лиз, заливистое хихиканье Кристал, которая всё ещё стояла за окном и отряхивала снег с куртки. Эти звуки наслаивались друг на друга, создавая какофонию, от которой у Дженнифер зазвенело в ушах. Кто-то хлопал друг друга по плечам, кто-то вытирал выступившие от смеха слёзы, кто-то кричал: «Ну вы даёте! Это просто гениально!» — и музыка снова заиграла, и басы забили по стенам, и всё возвращалось на круги своя — праздник, веселье, шампанское рекой. А её мир рушился.Она стояла посреди гостиной, в самом центре этого хаоса, и не могла пошевелиться. Ноги словно приросли к паркету. В висках стучало. Кровь прилила к лицу, и щёки горели — не от мороза, не от духоты, а от чего-то другого. От того, чему она не сразу подобрала название. Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд. Стыд за этих людей, которых она называла друзьями. Стыд за себя — за то, что не поняла, не разглядела, не остановила. Стыд за то, что привела Маркуса в этот дом, пообещав ему безопасность, а он получил очередное публичное унижение. — Объясните, — голос прозвучал глухо, но Дерек уже размахивал руками и кричал кому-то: «Вы видели его лицо? То есть маску! Он реально поверил!», и никто её не слышал. — Объясните. Сейчас же. Что. Это. Было. Последние слова она произнесла так, что смех на секунду стих. Дерек обернулся к ней, всё ещё сияя белозубой улыбкой победителя. Его лицо раскраснелось, глаза блестели в свете цветомузыки, и весь он излучал то самое самодовольство, от которого Дженнифер физически затошнило. Он был горд собой. Они все были горды собой. Как будто только что не разрушили человека, а выиграли командный зачёт по плаванию. — Да расслабься, — он сделал глоток шампанского прямо из горла и небрежно махнул рукой в сторону окна. — Это был просто прикол. Мы с ребятами придумали ещё неделю назад. Ну, чтобы твоего дружка отвадить. Серьёзно, ты носишься с ним, как с хрустальной вазой, а он реально жуткий. Сидит в углу, молчит, глазищами своими сверлит — нормально вообще? Мы подумали: надо что-то делать. А тут Кристал вызвалась помочь. Она у нас актриса, её в драмкружке хвалят. И краска — это просто краска. Сценическая. Я у отца в гараже взял, он театральный художник, у него этого добра навалом. Кристал вылила её на себя, пока вы все тут танцевали, легла у окна и стала ждать отмашки. А Лиз закричала — у неё мама в театре работает, она с детства умеет орать так, что мёртвые просыпаются. Гениально же, согласись? Он говорил об этом так буднично, так легко, словно речь шла об удачной шутке на уроке — о том, как подложили кнопку на стул или спрятали чей-то рюкзак. Он не видел разницы. Вот что пугало Дженнифер больше всего. Для него это было одно и то же. Для него Маркус был не человеком — он был объектом. Мишенью. Поводом для веселья. И это не укладывалось у неё в голове, не помещалось, разрывало привычную картину мира по швам.Кристал вошла в гостиную и шутливо поклонилась, взмахнув рукой, как актриса на поклоне. Её куртка была испачкана чем-то алым, густым, до жути реалистичным, и в тусклом свете гирлянд краска ещё не высохла до конца — она поблёскивала, влажная, тягучая, и если не приглядываться, действительно напоминала кровь. Настоящую. Тёплую. Ту, что вытекает из раны и не замерзает на морозе. Дженнифер перевела взгляд с куртки на лицо Кристал — на её глаза, которые только что, на снегу, казались стеклянными и невидящими. Теперь они сияли, живые, довольные, и в них плясали искры веселья. — А глаза? — спросила Дженнифер, и её голос прозвучал так глухо, будто она говорила сквозь толщу воды. — Ты лежала на снегу с открытыми глазами и не моргала. Я видела. Мы все видели. Как ты это сделала? — О, это ерунда, — Кристал беззаботно передёрнула плечами. — Тренировка. Мы с Лиз репетировали три дня. Я могу не моргать по три минуты, я научилась ещё когда играла леди Макбет в школьном спектакле. Там была сцена, где я должна лежать мёртвая, и режиссёр сказал: «Не моргай, ты же труп». Вот и натренировалась. А снежинки... ну, холодно было, ресницы замёрзли, наверное, поэтому и не таяли. Я вообще не думала об этом. Не думала. Она не думала. Никто из них не думал. Они потратили неделю — семь дней своей жизни, — чтобы спланировать и отрепетировать эту жестокость. Дерек тайком взял краску у отца. Лиз репетировала крик, который должен был звучать как настоящий, — тот самый крик, от которого у Дженнифер кровь застыла в жилах, когда она его услышала. Кристал тренировалась лежать неподвижно и смотреть в небо стеклянными глазами. Они координировали это в чате — наверняка у них был чат, — переписывались, назначали время, место, распределяли роли. Они готовили этот спектакль тщательнее, чем некоторые готовятся к выпускным экзаменам. И ни один из них — ни один! — ни разу не остановился и не спросил: «А зачем мы это делаем? А не переходим ли мы черту? А что будет с ним?» Новый взрыв хохота прокатился по комнате. Кто-то хлопнул Кристал по плечу, кто-то налил ей шампанского, кто-то крикнул: «За лучшую женскую роль!» — и она, смеясь, приняла бокал. Дженнифер смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Та самая, которую она раньше ощущала только дома, под взглядом матери, говорившей «будь идеальной». Теперь эта пустота была здесь — в комнате, полной людей, которых она считала своими. И от этого было в сто раз страшнее. — Джен, ты чего застыла? Кейтлин подошла к ней и взяла под локоть — привычным, собственническим жестом, который раньше казался дружеским, а теперь почему-то душил. Её лицо всё ещё хранило остатки веселья, но в глазах уже мелькало что-то другое. Не раскаяние. Нет. Скорее лёгкое раздражение — как у человека, чей праздник кто-то испортил своим плохим настроением. Она хотела, чтобы Дженнифер расслабилась, включилась обратно, стала прежней — удобной, улыбчивой, той, что всегда смеётся над чужими шутками. Но прежней она уже не будет. — Переборщили, да? — Кейтлин пожала плечами, и её улыбка стала чуть более натянутой. — Но, слушай, он же сам напросился. Ну зачем он вообще пришёл? Он же не вписывается. Он странный, Джен. Ты сама знаешь. Он в маске сидит, молчит, смотрит на всех, как маньяк. Люди нервничают. Мы просто хотели, чтобы всем было комфортно. Разве это плохо? Дженнифер медленно повернула голову и посмотрела на Кейтлин. На свою лучшую подругу. На человека, с которым она сидела за одной партой с пятого класса, с которым делилась секретами, у которого ночевала, когда ссорилась с матерью. Она смотрела на неё и не узнавала. Или, наоборот, узнавала — впервые по-настоящему. — Комфортно? — переспросила она, и каждое слово падало, как камень в ледяную воду. — Вам было некомфортно, что он сидит и молчит? Поэтому вы устроили спектакль с фальшивым убийством? Поэтому вы обвинили его в том, чего он не делал? Поэтому вы выгнали его на мороз в новогоднюю ночь? Чтобы вам стало комфортно? — Ну, когда ты так формулируешь, это звучит плохо, — Кейтлин нахмурилась, и в её голосе появились те самые оборонительные нотки, которые Дженнифер слышала сотни раз — когда кто-то пытался оправдать то, чему нет оправдания. — Но по сути... да. Он портил атмосферу. Ты же сама видела. Все напряглись, когда он вошёл. И никто не знал, чего от него ждать. Он же сидел, Джен. У него судимость. Это не шутки. — Судимость, — повторила Дженнифер, и слово обожгло язык горечью. Она обвела взглядом комнату. Дерек перестал улыбаться,увидев выражение лица Дженнифер .Лиз опустила глаза. Кристал поставила бокал на стол и теперь теребила край испачканной краской куртки. Кто-то на заднем плане выключил музыку, и тишина стала почти физически ощутимой — плотной, давящей на уши. Они не ожидали. Никто из них не ожидал, что тихая, покладистая Дженнифер Холланд, которая всегда смеялась над их шутками и никогда не спорила, вдруг заговорит таким голосом — стальным, ледяным, чужим. — Он вписывается, — сказала она, и её голос дрогнул только на последнем слове. — Он вписывается больше, чем все вы, вместе взятые. И выбежала в ночь. Мороз ударил в лицо, перехватил дыхание, обжёг лёгкие. Снегопад усилился — белые хлопья падали густо, почти не оставляя просветов, и следы, которые Маркус оставил минуту назад, уже исчезали под новым слоем. Дженнифер побежала по ним, как по ниточке, которая вот-вот оборвётся. Она бежала, не разбирая дороги, проваливаясь в сугробы, скользя на обледенелых участках тротуара. Ветер хлестал по щекам, забивался под шарф, высекал слёзы, и они текли по лицу — горячие, злые, отчаянные. Она не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала, кроме одного — ей нужно найти его. Сейчас. Немедленно. Пока он не исчез навсегда, пока не замкнулся в своём пустом доме, пока голос в его голове не убедил его, что всё было зря. Пока он не поверил им. — Маркус! — её крик утонул в снежной пелене, но она крикнула снова, громче, срывая голос: — Маркус, подожди! Она нашла его на автобусной остановке. Он сидел на скамейке под фонарём, ссутулившись, опустив голову, и снег уже успел запорошить его плечи, его синие волосы, его маску. Он был неподвижен. Так неподвижен, что у неё на секунду остановилось сердце — а вдруг?.. Но пар, вырывающийся из-под маски, был виден даже сквозь снег. Он дышал. Он был жив. Просто сидел и ждал. Ждал автобуса, который, возможно, уже не придёт в новогоднюю ночь. Или не ждал ничего. Просто сидел, потому что идти было некуда. — Маркус... Она упала перед ним на колени прямо в снег, не чувствуя, как холод прожигает джинсы. Её руки схватили его за плечи — крепко, почти до боли, как будто он мог исчезнуть, раствориться в этой метели, как призрак, которым он сам себя считал. Её трясло — от бега, от холода, от переполнявших её эмоций, — и слова вырывались сбивчиво, бессвязно, перегоняя друг друга. — Это был прикол. Розыгрыш. Они всё подстроили. Девушка жива, она актриса из драмкружка, это была краска, сценическая краска, не кровь, слышишь? Не кровь! Я не знала. Если бы я знала, я бы никогда тебя туда не привела. Я бы никогда им не позволила. Прости меня. Прости, пожалуйста, что я такая дура, что я не поняла сразу, что не остановила их раньше, что вообще решила, будто ты должен быть там, среди этих... Она замолчала, потому что кончился воздух. Грудь вздымалась часто-часто, и пар от дыхания смешивался с падающим снегом. Она смотрела на него снизу вверх — на коленях, в сугробе, с мокрыми от слёз щеками, — и ждала. Ждала, что он скажет что-нибудь. Что разозлится. Что встанет и уйдёт. Что больше никогда не захочет её видеть. Она была готова ко всему — кроме того, что произошло.Он поднял голову.Его живой глаз — воспалённый, красный от непролитых слёз — смотрел на неё не с обидой, не с ненавистью, не с разочарованием. Он смотрел с каким-то странным, почти пугающим спокойствием. Со спокойствием человека, который привык к боли настолько, что она перестала быть чем-то из ряда вон выходящим и превратилась просто в погоду. В снег. В ветер. В то, что происходит независимо от того, хочешь ты этого или нет. — Я знаю, — сказал он. Его голос звучал ровно. Почти буднично. Так, как говорят о чём-то очевидном — о том, что вода мокрая, а снег холодный. — Что? — она не поняла. Или не поверила. — Что ты знаешь? — Я понял это ещё там. Когда уходил. Кровь на морозе замерзает быстрее. Она становится густой, как сироп, и перестаёт растекаться. А та лужа на снегу — она была слишком жидкой. Слишком яркой. И девушка... снежинки падали ей на лицо и не таяли. Если бы она была жива и только что упала — её кожа была бы тёплой, снежинки таяли бы от тепла тела. Если бы она была мертва и пролежала там долго — они бы тоже не таяли, но тело успело бы окоченеть, а она дышала. Я видел пар. Едва заметный, но пар. Значит, она была холодной снаружи, но живой внутри. Специально лежала, ждала. И ещё глаза. Мёртвые не моргают, но у мёртвых через минуту-две мутнеет роговица. У неё глаза были ясные. Значит, она просто умела не моргать. Он говорил это всё спокойно, методично, как будто читал лекцию в пустой аудитории. Его голос не дрожал, его руки не сжимались в кулаки, его поза не выражала ни гнева, ни боли, ни возмущения. И от этого спокойствия Дженнифер стало по-настоящему страшно. Он не удивился. Не разозлился. Не расплакался. Он включил логику. Потому что логика была его единственной защитой — той стеной, за которой можно спрятаться от чувств. Он привык анализировать свою боль. Раскладывать её на составляющие. Искать причины и следствия. Это помогало выжить. Это помогало не чувствовать. — Ты... — она осеклась. — Ты понял это сразу? Ещё до того, как ушёл? — Да. — И ничего не сказал? — А что я должен был сказать? — он чуть наклонил голову, и в этом жесте было что-то почти детское, незащищённое. — Если бы я сказал им, что это фальшивка, они бы просто придумали что-то другое. Или просто выгнали бы меня без спектакля. Разницы нет. Результат один и тот же. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то надламывается. Не от жалости — от восхищения пополам с ужасом. Он жил с этим каждый день. С ожиданием, что его обманут. С готовностью к тому, что любое приглашение — это ловушка, а любая улыбка — это насмешка. Он не ждал от людей добра. И когда зло всё-таки приходило — в форме жестокого розыгрыша или громкого обвинения, — он не удивлялся. Он просто кивал и уходил. Потому что удивление — это тоже чувство, а чувства причиняют боль. — Ты не расстроился? — она не узнала свой голос — такой тихий, такой робкий, каким она говорила только в детстве, когда спрашивала у матери, любит ли она её. — Расстроился, — сказал он, и впервые его голос чуть-чуть дрогнул. — Но не из-за них. Из-за тебя. — Из-за меня? — Я подумал, что ты... — он замолчал, подбирая слова. Она видела, как трудно ему даётся каждое из них — слова были для него чужим языком, на котором он говорил с акцентом боли. — Я подумал, что ты тоже часть этого. Что ты пригласила меня, чтобы они могли посмеяться. Что всё это — больница, чай, наушники, остановка — было просто... подготовкой. Чтобы я расслабился. Чтобы поверил. А потом — это. — Нет! Она замотала головой так яростно, что несколько снежинок, запутавшихся в волосах, разлетелись в стороны. Её руки всё ещё лежали на его плечах, и теперь она сжала их сильнее — будто пыталась физически передать ему правду, которую не могла выразить словами. — Нет, Маркус. Я не знала. Я бы никогда. Клянусь тебе. Я побежала за тобой сразу, как только поняла. Я даже куртку не застегнула, смотри. Я бежала через весь парк, я чуть не упала три раза, я кричала твоё имя на всю улицу, я... Он поднял руку — медленно, неуверенно, как человек, который делает это впервые в жизни. Его пальцы — длинные, бледные — коснулись её щеки. Той самой, по которой текли слёзы. Они были ледяными, эти пальцы, но прикосновение было нежным, почти невесомым, как прикосновение снежинки. Он стёр слезу большим пальцем — неуклюже, неловко, — и убрал руку. Но этого было достаточно. Она поняла. — Я знаю, — повторил он. — Ты здесь. Этого достаточно. Она помогла ему встать со скамейки — он замёрз так, что суставы едва двигались, — и отряхнула снег с его плеч. Он не сопротивлялся. Просто стоял и смотрел на неё, как будто всё ещё не до конца верил, что это реальность, а не очередная галлюцинация, подкинутая уставшим мозгом. В доме Кейтлин продолжался праздник. Там люди, которые только что унизили человека, пили шампанское и танцевали. И Дженнифер больше не хотела иметь с ними ничего общего.Они пошли по улице — просто так, без цели, — и город лежал перед ними, укрытый снегом, тихий и праздничный. Гирлянды на фонарях мигали жёлтым и синим. Из окон частных домов доносился смех. Где-то вдалеке гремели фейерверки — пока ещё одиночные, пробные, но обещающие скорую полночь. Они шли рядом, не касаясь друг друга, но и не отдаляясь, и расстояние между ними было именно таким, какое нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности и одновременно не быть одному.Каток они нашли случайно — он возник из снежной пелены, как мираж. Открытый, залитый по всем правилам, с деревянными бортиками и фонарями по периметру. Музыка лилась из динамиков на столбах — что-то старое, джазовое, с саксофоном. На льду было всего несколько пар, да и те уже собирались уходить. Прокат работал, и пожилой мужчина в смешной вязаной шапке с помпоном, явно скучавший без посетителей, с энтузиазмом выдал им коньки. — С наступающим, молодёжь! — крикнул он им вслед, и Дженнифер улыбнулась ему — впервые за этот вечер искренне. Маркус сидел на скамейке, держа коньки в руках, и смотрел на них с таким выражением, будто это было оружие, а не спортивный инвентарь. Он вертел их и так и эдак, не решаясь надеть, и его неуверенность была такой очевидной, такой трогательной, что у Дженнифер защемило сердце. — Я не умею, — сказал он наконец. — Никогда не пробовал. — Совсем никогда? — Совсем. Она не стала спрашивать почему. Просто опустилась перед ним на корточки, взяла коньки и помогла надеть — затянула шнурки, проверила, не жмут ли, не болтаются ли. Её пальцы работали ловко, привычно, и он смотрел на неё сверху вниз с таким выражением, будто она делала нечто невероятное. Будто завязать шнурки на чужих коньках было актом величайшей заботы, который он не мог постичь. — Держись за меня, — сказала она, выпрямляясь и протягивая ему обе руки. — И не смотри на ноги. Смотри на меня. Он встал. Лезвия коснулись льда, и его тут же повело в сторону — ноги разъехались, как у новорождённого оленёнка. Он вцепился в её ладони с такой силой, что она чуть не охнула, но удержала. Удержала их обоих. — Спокойно. Ноги чуть уже. Колени полусогнуты. Нет, не настолько. Вот так. Хорошо. А теперь поехали. Они двинулись вдоль бортика — медленно, неуклюже. Маркус держался за её руки, как за спасательный круг, и каждый его шаг был маленькой победой над гравитацией. Он падал через каждые три метра — то вперёд, то назад, то боком, — и каждый раз она протягивала ему руку, помогала подняться, отряхивала снег с его джинсов. Она смеялась — но не над ним. Над ситуацией. Над нелепостью происходящего. От радости, что он пытается. От гордости, что он не сдаётся. — У тебя совершенно нет инстинкта самосохранения, — сказала она, когда он в очередной раз чуть не врезался в бортик. — У меня вообще мало инстинктов, — ответил он, и это прозвучало почти как шутка. Она засмеялась громче — и он тоже. Сначала тихо, неуверенно, как будто пробовал смех на вкус. Потом громче. Его смех был странным — немного скрипучим, как давно не использовавшийся механизм, — но настоящим. Живым. И от этого звука у неё внутри что-то перевернулось.Они упали вместе — он поскользнулся, она не успела отпустить его руку, и они рухнули в сугроб у бортика, подняв тучу снежной пыли. Снег набился ей в варежки, ему — под маску, и она слышала, как он фыркает, пытаясь вытряхнуть его. Она засмеялась ещё громче — заливисто, искренне, запрокинув голову, — и её смех эхом разнёсся по пустому катку. — Снежки! — вдруг крикнула она, вскочила на ноги и, не дав ему опомниться, слепила первый комок и запустила в него. Снежок попал ему в плечо и рассыпался белой крошкой. Маркус замер. На секунду. Всего на секунду. А потом его глаз — живой, блеснул чем-то, чего она раньше в нём не видела. Азарт? Озорство? Детство, которого у него никогда не было? Он слепил ответный снаряд — корявый, неровный, явно первый в его жизни, — размахнулся и бросил. Снежок пролетел мимо неё на добрых полметра и врезался в фонарный столб. Она расхохоталась. — Криворукий! Давай учись! И началась битва. Снежки летели в обе стороны — и большинство из них не достигало цели, а те, что достигали, рассыпались безобидной крошкой, потому что снег был рыхлым и не лепился как следует. Они бегали по катку, скользя на коньках, хватаясь за бортики, прячась друг от друга за деревянными щитами. Они кричали что-то неразборчивое — не слова, просто звуки, просто радость, — и их голоса перекрывали джазовую музыку из динамиков. Маркус бегал, падал, вставал, снова бегал. Его движения были неуклюжими, угловатыми, но в них появилось что-то, чего не было раньше. Свобода. Он перестал контролировать каждое движение. Перестал думать о том, как выглядит со стороны. Он просто жил.В какой-то момент он попал. Снежок, слепленный его неумелыми руками, по красивой дуге перелетел через половину катка и угодил ей прямо в плечо. Он замер, ожидая её реакции, — и она показала ему большой палец. — Прогресс! — крикнула она. — Ещё немного, и возьму в сборную! Он засмеялся. Громко. В голос. Так, что маска чуть не слетела с лица, и ему пришлось поправить её рукой. Она смотрела на него, на этого странного, сломанного, прекрасного в своей уязвимости человека, и чувствовала, как сердце заходится от переполняющих её эмоций. Она не могла их назвать. Не хотела называть. Боялась назвать. Но они были — огромные, тёплые, живые.Где-то вдалеке начали бить куранты. Сначала на Спасской башне — по телевизору, — потом на городской ратуше, и их бой разнёсся над заснеженными улицами. Двенадцать ударов. Новый год. Фейерверки взмыли в небо — красные, золотые, зелёные, серебряные, — и раскрасили темноту тысячами огней. Снег перестал, и теперь в свете салюта он казался не белым, а разноцветным, как конфетти.Маркус замер посреди катка, запрокинув голову. Он смотрел на фейерверки, и его глаз — один живой, один стеклянный, — отражал эти огни. Она подошла к нему и встала рядом. Они стояли плечом к плечу, глядя в небо, и каждый думал о своём. Или об одном и том же. — С Новым годом, — сказала она, повернувшись к нему. — С Новым годом, — ответил он. И в его голосе — глухом, сдавленном маской, хрипловатом от непривычки говорить вслух, — она услышала то, чего не слышала никогда раньше. Он не просто отвечал на поздравление. Он верил в него. Верил, что этот год действительно может быть другим. Не лучше — он не позволял себе надеяться на «лучше». Но другим. Новым. Таким, где есть каток, и снежки, и фейерверки, и она — рядом. И этого, кажется, было достаточно.Она взяла его за руку. Просто взяла — без слов, без объяснений. Его пальцы дрогнули, но не отстранились. А через секунду он сжал её ладонь в ответ — осторожно, неловко, но в ответ. И они стояли так вдвоём на пустом катке, под фейерверками, в новогоднюю ночь, и мир вокруг был не идеальным, и люди бывали жестокими, и завтра наверняка принесёт новые проблемы. Но сегодня — сегодня у них было это. Лёд. Снег. Тишина. И два сердца, которые бились в унисон. Они покинули каток, когда фейерверки уже отгремели, а небо снова стало тёмным и спокойным. Снег прекратился, и город замер в той особенной новогодней тишине, какая бывает только после боя курантов — когда все уже поздравили друг друга, выпили шампанского и теперь сидят за столами или разбредаются по домам, оставляя после себя цепочки следов на нетронутом снегу. Коньки они сдали тому же пожилому мужчине в смешной шапке, который, зевая, пожелал им всего хорошего в новом году и добавил что-то про то, что «молодёжь нынче пошла правильная — спортом занимается, а не пьёт по подворотням». Дженнифер улыбнулась ему, но улыбка вышла рассеянной, потому что мысли её были заняты совсем другим. Тем, что должно было произойти дальше.Они шли по пустым улицам, и снег скрипел под ногами — размеренно, успокаивающе. Фонари горели жёлтым, и их свет отражался в окнах спящих домов, в сугробах, в ледяных сосульках, свисающих с крыш. Город был похож на рождественскую открытку — красивый, тихий, почти нереальный. Дженнифер ёжилась в своей куртке, которую так и не застегнула до конца, когда бежала за Маркусом, и теперь холод потихоньку пробирался под свитер, заставляя плечи дрожать. Но внутри было тепло. Не от одежды — от чего-то другого. От присутствия человека, который шёл рядом с ней, чуть позади, на полшага, как будто до сих пор не решаясь идти вровень. Она чувствовала его присутствие спиной, затылком, кожей — то самое ощущение, когда знаешь, что кто-то есть рядом, и от этого мир становится менее пустым.Маркус молчал. Он вообще много молчал в тот вечер — но это молчание было не таким, как раньше. Раньше оно было похоже на стену, на закрытую дверь, на табличку «не входить». Теперь оно было другим — открытым, почти уютным. Как будто он не прятался за своим молчанием, а просто не нуждался в словах, чтобы быть с ней. И она это чувствовала, и от этого чувства внутри разливалось что-то тёплое, тягучее, как мёд. Ей хотелось растянуть эту дорогу на бесконечность — идти так всю ночь, до самого рассвета, ни о чём не говорить, просто быть рядом. Но реальность напоминала о себе с каждым пройденным кварталом. Её дом приближался. И вместе с ним приближался разговор, которого она боялась.Они свернули на её улицу, и Дженнифер замедлила шаг. Вот он — родной дом с палисадником, укутанным снегом. Свет в гостиной ещё горел: мать не ложилась, ждала её, и это было плохим знаком. Если бы легла — значит, не сердится, значит, можно проскользнуть в свою комнату, сделать вид, что всё в порядке, отложить объяснения до утра. Но раз не легла — раз сидит там, наверняка с чашкой остывшего чая и включённым телевизором, который не смотрит, — значит, будет разговор. Допрос. Пристальный взгляд, от которого хочется провалиться сквозь землю. — Дальше я сама, — сказала она, останавливаясь у поворота, за которым уже виднелось её крыльцо. Голос прозвучал тихо, почти виновато, и она сама поморщилась от того, как это выглядело. Будто она прячет его. Будто стыдится. — Мама... она, наверное, не спит. Если увидит нас вместе — начнёт спрашивать. Кто ты, откуда, почему в маске. Она не... она не поймёт. Не сейчас. Я должна сначала сама с ней поговорить. Подготовить её. Ты не думай, что я... я не стыжусь тебя. Просто... — Я понимаю, — сказал Маркус. И по его голосу она поняла: он действительно понимает. Не обижается. Не делает выводов. Не прокручивает в голове сотню сценариев, в которых она врёт и просто не хочет показывать его матери. Он стоял перед ней — в той же чёрной куртке, в той же маске, ссутулившись чуть больше обычного, — и смотрел на неё своим единственным живым глазом, в котором читалось не обвинение, а что-то совсем другое. Принятие. Он привык, что его прячут. Привык, что его присутствие — это то, что нужно объяснять, оправдывать, скрывать. Для него это было нормой. И от этого Дженнифер стало только больнее. — Я напишу тебе, — сказала она, отступая на шаг, но всё ещё не в силах развернуться и уйти. — Завтра. Или сегодня. Уже ведь сегодня, да? С Новым годом. Ещё раз. — С Новым годом, — ответил он. И добавил, чуть тише: — Иди. Замёрзнешь. Она кивнула, резко развернулась и почти побежала к дому — не потому что хотела уйти, а потому что знала: если задержится ещё на минуту, то либо расплачется, либо обнимет его снова, либо скажет что-то, о чём потом пожалеет. Или не пожалеет. Но это будет слишком. Слишком для одного вечера. Дверь открылась бесшумно — мать, должно быть, смазала петли перед праздником. В прихожей пахло хвоей, мандаринами и ещё чем-то сладким — наверное, пирогом, который пекли днём. Ёлка в гостиной сияла гирляндами, телевизор бормотал что-то праздничное, и Лили, уснувшая прямо на диване в обнимку с плюшевым зайцем, даже не пошевелилась. А мать стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на Дженнифер тем самым взглядом, от которого всегда хотелось стать невидимой. — Явилась, — сказала она. Не «с Новым годом», не «где ты была», не «я волновалась». Просто — «явилась». И в этом слове было всё: упрёк, усталость, разочарование. Дженнифер стянула ботинки, повесила куртку на крючок и заставила себя поднять глаза на мать. Та выглядела уставшей — под глазами залегли тени, волосы, обычно уложенные идеально, чуть растрепались, и в уголке губ застыла та самая складка, которая появлялась всегда, когда мать была недовольна. — Прости, что поздно. Мы загулялись. — Мы? — мать приподняла бровь, и в этом жесте было столько скепсиса, что Дженнифер физически ощутила, как воздух в прихожей стал плотнее. — Ты была у Кейтлин? — Да. — И кто там ещё был? Дженнифер на секунду замешкалась — ровно настолько, чтобы мать заметила. Эта заминка была фатальной. Если бы она ответила сразу, гладко, с той лёгкой небрежностью, с какой обычно отчитывалась о школьных мероприятиях, мать, возможно, удовлетворилась бы ответом и ушла спать. Но она замялась — и всё пропало. — Все наши, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Дерек, Лиз, Кристал, ещё пара человек из параллельного. Ты их не знаешь. — Дерек, Лиз, Кристал, — повторила мать, перекатывая имена на языке, как будто пробуя их на вкус. — И никаких... посторонних? Дженнифер почувствовала, как внутри всё сжимается. Посторонних. Вот как она это формулирует. Посторонние — это те, кого она не одобрила заранее. Те, кто не вписывается в её картину мира. Те, кто не соответствует стандартам. И Дженнифер знала: если она сейчас скажет «да, был один парень», мать начнёт раскручивать этот клубок — кто, откуда, чей сын, какие оценки, какие планы на будущее, почему в маске. А на вопросе «почему в маске» всё развалится, потому что за ним потянется всё остальное — и похищение, и больница, и её собственное молчание длиной в несколько месяцев. — Нет, — сказала она и тут же возненавидела себя за эту ложь. — Никаких посторонних. Только наши. Мать смотрела на неё долго — слишком долго. В гостиной тихо тикали часы, телевизор сменил заставку на какую-то новогоднюю мелодию, Лили пробормотала во сне что-то неразборчивое. Дженнифер стояла, выпрямив спину, стараясь не отводить взгляд, и чувствовала, как ладони становятся влажными. Этот взгляд — сканирующий, рентгеновский, — она знала с детства. Так мать смотрела, когда подозревала, что ей врут. Когда проверяла дневник. Когда находила в карманах фантики от конфет, которые Дженнифер ела до обеда, хотя было нельзя. Когда чуяла, что что-то не так, но не могла поймать за руку. И сейчас она чуяла — Дженнифер видела это по лёгкому прищуру, по поджатым губам, по тому, как мать переступила с ноги на ногу. — Странно, — сказала мать наконец. — Кейтлин звонила час назад. Сказала, что ты убежала с вечеринки в слезах и не отвечаешь на сообщения. Внутри что-то оборвалось. Дженнифер физически ощутила, как сердце падает куда-то вниз, в желудок, в пятки, в пол. Кейтлин звонила. Конечно. Ну конечно же, она звонила. Потому что она «хорошая подруга». Потому что она «беспокоится». Потому что после того, что случилось на вечеринке, ей наверняка захотелось как-то оправдаться, выставить себя в лучшем свете, представить ситуацию так, будто это Дженнифер устроила скандал на пустом месте. И мать теперь это знает. Не всё — но достаточно, чтобы задавать вопросы. — У нас вышла небольшая ссора, — сказала Дженнифер, и голос её прозвучал почти ровно. Почти. — Из-за ерунды. Я не хочу об этом говорить. — Из-за ерунды не убегают в слезах в новогоднюю ночь, — мать сделала шаг вперёд, и расстояние между ними сократилось до неприличного. Дженнифер чувствовала запах её духов — терпкий, цветочный, тот самый, который в детстве ассоциировался с безопасностью, а теперь — с контролем. — Что случилось, Дженнифер? Ты что-то скрываешь от меня. Уже несколько месяцев скрываешь. Я же вижу — ты сама не своя с осени. Запираешься в комнате, не разговариваешь, вздрагиваешь от каждого звонка. Я думала, переходный возраст, думала, пройдёт. Но не проходит. И сегодня — ты возвращаешься под утро, замёрзшая, без звонка, без предупреждения, и Кейтлин говорит, что ты убежала неизвестно куда. Что я должна думать? Дженнифер молчала. Она стояла в прихожей, всё ещё в свитере, с которого не успела стряхнуть снег, и чувствовала, как стены вокруг сжимаются. Мать была права — она скрывала. Скрывала всё. Скрывала похищение, скрывала две недели в доме Маркуса, скрывала больницу, скрывала его самого. Она выстроила вокруг своей тайны целую крепость из лжи, недомолвок и улыбок «у меня всё в порядке», и теперь эта крепость дала трещину. И мать, со своим безошибочным чутьём на любые несоответствия, уже просунула пальцы в эту трещину и пыталась расширить её. — Я просто устала, — сказала Дженнифер, и это была не совсем ложь. Она действительно устала — смертельно, до дрожи в ногах, до пустоты в груди. Устала от вечеринки, от жестокости, от бега по морозу, от необходимости защищать человека, которого она... которого она не хотела терять. — Мы поссорились из-за одного человека. Я не хочу об этом говорить. Правда. Давай завтра. — Из-за какого человека? — Мам, пожалуйста. — Дженнифер. Их взгляды встретились. У матери был тот самый взгляд — требовательный, непреклонный, не терпящий возражений. Взгляд женщины, которая привыкла держать всё под контролем. Взгляд человека, для которого порядок и правильность были синонимами любви. Она не умела иначе. Она искренне считала, что её вопросы, её требования отчитываться, её постоянный мониторинг жизни дочери — это и есть забота. И может быть, это и была забота — просто в той форме, которая душила. — Это мальчик? — спросила мать, и её голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Ты встречаешься с кем-то? Поэтому ты убежала с вечеринки? Поэтому ты сама не своя все эти месяцы? Дженнифер почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха — от усталости. От того, что она больше не может врать. Но и сказать правду не может — не сейчас, не этой ночью, не после всего, что случилось. Её правда была слишком большой, слишком сложной, слишком пугающей. «Да, мам, я встречаюсь с парнем. Нет, не с одноклассником. Он похитил меня осенью и держал в своём доме, а потом я сбежала, а потом вернулась, потому что поняла, что он не монстр. Он просто сломанный человек, который никогда не получал любви. И теперь я хожу к нему пить чай и дарю ему наушники, и он учится улыбаться». Как это рассказать? Какими словами? С чего начать? — Нет, — сказала она, и это «нет» прозвучало глухо, как выстрел в закрытой комнате. — Я не встречаюсь. Просто... есть один человек. Он... не такой, как все. И мои друзья его не приняли. Вот из-за этого мы и поссорились. Мать долго смотрела на неё. В гостиной Лили перевернулась на другой бок, и диван скрипнул под ней. Часы пробили половину второго. Где-то наверху, у соседей, ещё гремела музыка — приглушённая, басовая, как сердцебиение дома. — Он хороший? — спросила мать неожиданно мягко. И этот вопрос — простой, человеческий, лишённый подтекста — сломал Дженнифер окончательно. Она почувствовала, как глаза наполняются слезами — не горькими, не злыми, а какими-то очищающими, как будто всё напряжение этого вечера, этого месяца, этой осени наконец нашло выход. — Хороший, — сказала она, и голос дрогнул. — Очень хороший. Просто... сложный. Его никто не понимает. Кроме меня. Мать помолчала. Поджала губы — но уже не осуждающе, а скорее задумчиво. Она хотела что-то сказать — Дженнифер видела это по её лицу, по тому, как она набрала воздух и чуть приоткрыла рот, — но в последний момент передумала. — Завтра поговорим, — сказала она наконец и развернулась к лестнице. — Ложись спать. Ты продрогла до костей. И Дженнифер... с Новым годом. — С Новым годом, мам. Мать ушла наверх, и лестница заскрипела под её шагами — знакомый звук, который Дженнифер слышала с детства. Она осталась одна в прихожей. Сняла свитер, прошла в ванную, умылась ледяной водой. Посмотрела в зеркало. Из отражения на неё смотрела девушка с красными от слёз глазами, обветренными щеками и спутанными волосами. Но в этом отражении было что-то новое — что-то, чего она раньше не замечала. Решимость. Спокойная, уверенная, негромкая. Она больше не была той девочкой, которая врала матери, глядя в пол. Она стала той, кто готов защищать то, во что верит.Она зашла в свою комнату, закрыла дверь и достала телефон. На экране горело одно непрочитанное сообщение от Маркуса — отправленное, судя по времени, как раз когда она разговаривала с матерью. «Я дошёл. Спасибо за вечер. И за снежки. И за всё». Она улыбнулась — глупо, широко, в темноте своей комнаты, где никто не мог её увидеть, — и набрала ответ. «Я рада, что ты был со мной. Несмотря ни на что. Сладких снов, Маркус». И, уже лёжа в кровати, глядя на снег, который снова начал падать за окном, она вдруг поняла: самый страшный разговор у неё ещё впереди. С матерью. О нём. Обо всём. Но она справится. Не сейчас — потом, позже, когда будет готова. А пока у неё была эта ночь, это сообщение на экране и это странное, новое, почти забытое чувство. Чувство, что она сделала правильный выбор. Что она защитила того, кого нужно было защитить. И что где-то там, в старом доме, человек в маске тоже смотрит на снег и, может быть, впервые за много лет не чувствует себя одиноким.