Глава II. Подвал и лампочки

      На восемнадцатый день Сынмин проснулся от звука. Тихий, на грани слышимости. Не скрип — дом постоянно скрипел, и он уже привык, не ветер за окном. Что-то другое. Стук мягкий, ритмичный, тук-тук-тук, пауза, тук-тук-тук. Он лежал в темноте, натянув одеяло до подбородка, и слушал, сердце гулко билось в ушах. Звук шёл снизу, из подвала, зеркала были в подвале. Сынмин провёл остаток ночи на кухне, с включённым светом и ножом в руках, прислушиваясь к тишине, стук не повторился. Утром он спустился к двери подвала, замок был на месте. Он прижался ухом к двери — ничего, обычная тишина. — Старый дом, — сказал он себе. — Трубы. Отопление. Мыши. Он не стал открывать дверь.

***

      На двадцатый день позвонила доктор Пак. — Как вы себя чувствуете, Ким Сынмин?

— Хорошо,

Ответил он. Слово далось легко, как хорошо отрепетированная ложь. — Как сон?

— Лучше. Сплю по шесть-семь часов.

«Пять, если повезёт. Три — если нет»

— Как с тревожностью?

— Три-четыре. Стабильно.

«Семь. Иногда восемь»

— Вы вели дневник?

— Да.

— Были ли ситуации, связанные с отражениями? Триггеры? Сынмин посмотрел на свою руку — на содранный ноготь, который уже начал заживать, на мозоль от ручки между пальцев, на тонкую сеть вен под кожей.

— Нет, — сказал он. — Всё чисто.

Доктор Пак помолчала — секунду, не больше, но Сынмин услышал в этой паузе всё, что она не говорила вслух. Что она ему не верит. Что она знает, что он врёт, что за пять лет терапии она научилась читать его молчание лучше, чем его слова. — Сынмин, — сказала она мягко, — помните наше правило?

— Если я чувствую, что теряю контроль, я звоню вам.

— В любое время.

— Я помню.

— Хорошо. Мы поговорим через неделю. Он повесил трубку и долго сидел, глядя на экран телефона, который медленно темнел. В чёрном экране отражалось его лицо — маленькое, искажённое, как в кривом зеркале. Он перевернул телефон экраном вниз.       На двадцать третий день Сынмин решил помыть окно в кабинете. Это было глупо, он знал, что это глупо. Чистое окно отражает, грязное же нет. Но за окном был солнечный день — редкость для ноября — и ему вдруг отчаянно захотелось увидеть свет. Настоящий, чистый свет, не процеженный через слой пыли и разводов. Он мыл стекло снаружи, стоя на перевёрнутом ведре. Тряпка визжала по стеклу, вода стекала по рукам, холодная, ноябрьская. Когда он закончил и зашёл внутрь, окно было чистым. Свет заливал комнату — резкий, белый, непривычный, пыль танцевала в лучах. Сынмин встал у окна и посмотрел наружу. Двор, вяз, каменный забор вдалеке серое небо с дырами голубого. А потом наступил вечер, и окно стало зеркалом.       Он работал за столом, когда заметил — краем глаза, своим периферийным зрением. Свое отражение в тёмном стекле. Чёткое, детальное — чистое окно отражало идеально. Сынмин сидел за столом, его отражение сидело за столом. Он печатал, отражение печатало. Он остановился, отражение остановилось.       Всё нормально, просто отражение. Он заставил себя вернуться к работе. Через десять минут он поднял голову и посмотрел снова, отражение смотрело на него. Не на экран ноутбука. Не перед собой. На него. Голова чуть наклонена, глаза — его глаза, тёмные, но какие-то другие — направлены прямо на Сынмина. Сынмин замер. Отражение замерло. «Просто совпадение. Ты повернул голову — оно повернуло голову. Так работают отражения. Так работает физика». Он медленно поднял правую руку, отражение подняло правую руку, одновременно, он опустил руку, отражение опустило руку. — Ты мне мерещишься, — прошептал Сынмин. Отражение не ответило. Но губы — «его» губы — дрогнули. Сынмин вскочил, рванул штору и задёрнул окно. Ткань — плотная, тёмная — закрыла стекло полностью, он стоял, тяжело дыша, вцепившись в край шторы, и чувствовал, как пот стекает по спине. «Показалось. Показалось, показалось, показалось» Он не стал писать об этом в дневнике.       На двадцать пятый день он снова посмотрел в окно. Он не хотел, он не собирался. Но шторы были задёрнуты весь день, и в комнате было темно, и он задыхался — от темноты, от тесноты, от ощущения, что стены сжимаются, ему нужен был свет, просто свет. Он отдёрнул штору на два пальца, узкая щель. Достаточно, чтобы свет проникал внутрь, но недостаточно, чтобы видеть отражение. Весь день он работал при этом свете — тусклом, косом, но настоящем. Несколько раз ловил себя на том, что поглядывает на щель между шторами, каждый раз когда отводил взгляд. Вечером, когда стемнело, он встал из-за стола и подошёл к окну. Сам не зная зачем. Ноги несли его, и он не сопротивлялся — так человек, страдающий головокружением, подходит к краю крыши, зная, что не должен, но не в силах остановиться.       Он раздвинул шторы, в окне стоял он. Его отражение, его лицо, его тело, но… Отражение стояло чуть ближе к стеклу, чем стоял Сынмин. Совсем чуть-чуть — на сантиметр, может, на два. Разница, которую можно списать на оптическую иллюзию, на искажение стекла, на игру света, но Сынмин видел. И ещё — руки. Отражение держало руки вдоль тела. Сынмин тоже, но пальцы отражения были чуть согнуты, не сжаты в кулаки — просто согнуты, как у человека, который готовится что-то схватить. Пальцы Сынмина были прямыми. Он посмотрел на свои руки. На руки отражения, на свои, на его. Разница исчезла. Пальцы отражения были прямыми, как и его собственные. Сынмин задёрнул шторы. Той ночью он спал с включённым светом во всех комнатах. В три часа ночи он проснулся, потому что лампочка на кухне перегорела с тихим хлопком, и темнота хлынула оттуда, как вода из прорванной трубы. Он лежал в постели, глядя в потолок, и слушал тишину. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук. Вновь из подвала.

***

      На двадцать седьмой день Сынмин позвонил доктору Пак не в назначенное время.

— Я вижу вещи,

Сказал он. Голос не дрожал. Он гордился этим.

— Какие вещи?

— В отражениях. В окне. Оно... оно двигается не так, как я.

Молчание. Потом: — Сынмин, вы принимали лекарства?

— Да.

— Все?

— Да. Каждый день. По расписанию.

— Когда это началось?

— Пять дней назад. Может, раньше. Я не уверен.

— Опишите, что именно вы видите. Он описал. Медленно, подбирая слова, стараясь звучать рационально. Доктор Пак слушала, не перебивая. — Сынмин, — сказала она наконец, — это согласуется с вашими воспоминаниями. В периоды стресса — а переезд как таковы и является, даже позитивный, из-за стресса фобия может обостряться. То, что вы описываете, — это проекция тревоги на визуальный стимул. Ваш мозг ожидает угрозу от отражения и конструирует несоответствия, которых нет.

— Я знаю,

Сказал Сынмин. — Я знаю всё это. Но, доктор Пак... а если нет?

— Что вы имеете в виду?

— Что, если оно действительно двигается не так?

Пауза. — Сынмин, отражения подчиняются законам физики. Они не могут двигаться независимо от объекта. Это невозможно.

— Я знаю.

— Вы мне верите?

— Да.

Он не верил.

— Я увеличу дозировку кветиапина. Рецепт отправлю по почте и Сынмин — закройте все отражающие поверхности. Окна — включительно. Если нужно, повесьте плотные шторы, исключите триггер полностью. Мы обсудим постепенную экспозицию позже, когда вы стабилизируетесь.

— Хорошо.

— И, Сынмин, не смотрите в них какое-то время. Пожалуйста. Сынмин повесил трубку.       Сынмин завесил всё. Окна — шторами, одеялами, старыми полотенцами. Экран ноутбука — матовой плёнкой, которую заказал с доставкой. Телефон — только голосом, экран всегда лицом вниз. Микроволновку — куском картона, приклеенным скотчем к дверце. Чайник — убрал блестящий, купил матовый пластиковый, белый. Дом погрузился в полумрак, свет проникал только через щели в шторах — тонкие полоски, расчерчивающие стены и пол. Сынмин жил в этом полумраке, как в коконе. Работал при свете настольной лампы, направленной строго на клавиатуру, готовил при тусклом свете кухонной лампы, ел в темноте, спал — когда удавалось — в абсолютной темноте, потому что лампочки продолжали перегорать, одна за другой. Он покупал новые, но они продолжали ломаться.       К началу зимы в доме работали только три лампочки из двенадцати: настольная лампа в кабинете, бра в коридоре второго этажа и аварийный фонарик на батарейках, который Сынмин держал под подушкой. «30 ноября. Тревожность — 7. Не смотрел в отражения четыре дня. Стук из подвала — каждую ночь. Списываю на трубы. Не открывал дверь. Не буду. Звонил в ЖКХ — номер не отвечает. Перезвоню завтра» «2 декабря. Тревожность — 8. Кветиапин не помогает. Или помогает, но не так, как нужно. Сплю больше, но сны стали хуже. Мне снится зеркало, бабушкино зеркало. Я стою перед ним, а моё отражение сидит. Просто сидит на полу по ту сторону стекла и смотрит на меня, и я знаю, что, если я тоже сяду, произойдёт что-то плохое. Но ноги устают, и я знаю, что рано или поздно я сяду, как и оно» «4 декабря. Тревожность — 9. Сегодня утром, когда чистил зубы, увидел — на трубе, на хромированном кране — своё отражение. Кран изогнутый, отражение было искажённым. Но я увидел. Я увидел, и оно увидело меня. И оно улыбалось. Тем же самым образом, что и тогда, в детстве. Широкая, медленная улыбка. Не моя, не моя улыбка. Я так не улыбаюсь, я никогда так не улыбался» Сынмин завернул кран в тряпку, его руки дрожали еще полчаса.