Глава III. Трещина в отражение

      На тридцать первый день Сынмин решил, что доктор Пак не права. Он понимал, несмотря на то что доктор говорила оградится от всего этого, это не было правильным, ему просто давали поблажку, давали отдохнуть, отпустить все, пока не стало хуже. Но Сынмин знал, что так он нечего не решит. Это было неожиданным решением — из тех, что приходят не от мужества, а от усталости. Он устал бояться, устал обходить каждую блестящую поверхность, как минное поле, устал просыпаться в поту, устал от собственного страха, который жил в нём, как паразит, питаясь им днями и ночами, и не оставлял ничего, кроме оболочки.       Он снял изоленту с зеркальца в ванной. Медленно, слой за слоем. Пальцы дрожали, но он заставил себя не останавливаться, пластырь отходил с сухим треском, оставляя на стене липкие следы, сняв последний слой, зеркальце блеснуло в свете лампы. Сынмин стоял в полуметре от него, не дыша. Зеркальце было маленьким — в нём помещался только фрагмент: кусок стены, угол потолка. Он немного наклонился, поближе к зеркальцу. В отражение зеркальца был его глаз. Один, тёмный, с расширенным зрачком. С негустыми ресницами, складкой века, с краем брови. Обычный глаз, все еще его глаз. Он нервно сглотнул. Глаз в зеркале сглотнул — нет, не так, глаза не глотают. Но что-то дрогнуло. Зрачок чуть сузился или расширился? Сынмин отступил, его сердце колотилось, а ладони покрылись потом. — Нормально, — выдохнул он. — Все нормально. Это просто я. Он простоял так ещё минуту. Потом вышел из ванной и прикрыл дверь — не закрыл, а именно прикрыл, оставив щель размером с ладонь. Компромисс. Зеркало открыто, но он не обязан на него смотреть. Доктор Пак одобрила бы. Следующие три дня Сынмин приходил в ванную и смотрел в зеркальце. Каждый раз — чуть дольше. Тридцать секунд, минута, две. Он изучал фрагменты своего лица, как незнакомую карту: изгиб уха, родинка возле него, линию челюсти, а ещё про родинку на щеке, про которую он всегда забывал. Зеркальце было слишком маленьким, чтобы увидеть лицо целиком, и это помогало. Фрагмент — это не все лицо. Фрагмент — не «он» во весь рост. Этот кусочек можно было вынести.       На третий день он впервые улыбнулся своему отражению. Это было странным ощущением. Его губы растянулись, и в зеркальце — когда он повернулся нужным углом — губы растянулись тоже. Одна и та же улыбка, синхронно, правильно. «Видишь? Просто свет и стекло. Ничего больше» Он написал в дневнике: «8 декабря. Смотрел в зеркало. Три дня подряд. По две минуты. Никаких аномалий, никаких задержек. Отражение делает то, что делаю я. Как и должно быть. Тревожность — 4. Чувствую себя... глупо? Может быть, за все эти годы страха, бояться было нечего, может быть, шестилетний мальчик в бабушкином коридоре действительно просто видел кошмар наяву» Он перечитал запись и почти поверил в неё, почти. Потому что где-то на периферии, в той части сознания, которую не достигали ни таблетки, ни терапия, ни дыхательные упражнения, — тихий голос шептал: «Оно» ждёт. «Оно» просто ждёт, ждёт, когда ты полностью доверишься ему.       На тридцать седьмой день Сынмин достал зеркало из подвала. Не большое — то, овальное, из прихожей. Среднего размера, достаточное, чтобы увидеть лицо и плечи. Он нёс его наверх, завёрнутое в простыню, и руки тряслись так, что он чуть не уронил его на лестнице, затем он поставил его в кабинете, на стол, прислонив к стене. Развернув простынь, он посмотрел на то, что принес. Зеркало было старым, тёмное дерево рамы, стекло, чуть помутневшее от времени. И он — отражающееся в нём. Целиком. Лицо, шея, плечи. Ким Сынмин, двадцать четыре года, бледный, худой, с кругами под глазами, в мятой серой толстовке. Обычный, живой, настоящий. Отражение смотрело на него, и он смотрел на отражение, и впервые за — сколько годов, месяцев? — он не чувствовал тошнотворного ужаса. Страх был, но тупой, фоновый, как шум в ушах, к которому привыкаешь. — Привет, — сказал Сынмин отражению и тут же почувствовал себя идиотом, отражение шевельнуло губами, синхронно, как и должно быть. Он провёл перед зеркалом двадцать минут. Поднимал руки, поворачивал голову, моргал — и каждый раз отражение повторяло. Точно, безупречно, как ему и положено. Он даже засмеялся — нервно, тонко, но засмеялся. И отражение засмеялось тоже. «Вот видишь. Вот видишь.» — Он оставил зеркало на столе. Не убрал, не закрыл, не завернул обратно. Уже прогресс.

***

      На сороковой день Сынмин впервые заметил «ЭТО». Он сидел за столом в кабинете, работал над переводом технической спецификации — нудной, бесконечной, про какие-то промышленные фильтры — и зеркало стояло справа от него, на краю стола. Он уже почти не обращал на него внимания. Почти привык к тому, что в периферии зрения маячит его собственный силуэт. Он потянулся за кружкой с чаем — левой рукой. И краем глаза увидел, что отражение потянулось — правой. Сынмин замер. Кружка остановилась на полпути, он медленно повернул голову к зеркалу. Отражение сидело точно так же, как он. Левая рука вытянута к кружке, правая — на клавиатуре. Всё правильно, всё зеркально. Всё так, как должно быть. Он моргнул, отражение тоже моргнуло — Мне показалось, — сказал он вслух. Но рука, которой он держал кружку, задрожала, и чай выплеснулся на стол. Он чертыхнулся, схватил салфетку, вытер лужу — и всё это время отражение послушно повторяло каждое движение. «Тебе показалось. Периферийное зрение ненадёжно. Мозг достраивает образы, ты знаешь это из терапии» — Мне просто показалось, — повторил он и вернулся к работе. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, как сдвиг температуры на полградуса, как едва ощутимый запах в комнате, где секунду назад ничем не пахло. Сынмин чувствовал зеркало — его присутствие, его «внимание» — как чувствуют чужой взгляд на затылке, он заставил себя не поворачиваться и не смотреть в зеркало.       Два часа, он работал два часа, глядя в экран ноутбука, и каждую минуту, каждую секунду ощущал, как зеркало, отражение в нем смотрит на него. Потом просто встал, накрыл зеркало простынёй и вышел из кабинета. В дневнике в тот день, он ничего не написал.       Ночью того же дня, стук из подвала вернулся. Оттуда, где лежало еще два зеркала. Сынмин лежал в кровати, глядя в потолок, и считал удары сердца. Стук прекратился через семнадцать минут — он засекал по телефону. Потом наступила тишина, густая и плотная, как вода. Он же не спал до рассвета. Больше не мог уснуть.

***

      На сорок третий день это произошло снова. Сынмин стоял перед зеркалом — он снова снял простыню, потому что на днях после звонка, доктор Пак сказала постараться не избегать, и потому что ему нужно было знать, что тогда ему привиделось, — Он чистил зубы и смотрел на своё отражение. Отражение смотрело на него, рука двигалась влево-вправо, щётка шуршала. Всё нормально, всё хорошо. Он наклонился сплюнуть. Затем выпрямился, и увидел, что отражение всё ещё наклонено. На долю секунды — нет, меньше, на мгновение, на проблеск между двумя ударами сердца — его отражение было в другой позе. Наклонённое вперёд, когда он уже стоял прямо, как будто оно опоздало. Потом — щелчок, сбой, рывок — и отражение стояло прямо, как и он. Зубная щётка выпала из руки Сынмина и ударилась о раковину. Он отступил на шаг. На два. — Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет... Отражение стояло ровно. Смотрело на него, его лицо, его глаза. Было все его. Но Сынмин видел, он видел задержку, видел, что недолжен был, в ту долю секунды, в которой отражение было само по себе.       Руки тряслись. Он вцепился в край раковины — Мне показалось, — бормотал он. — Мне показалось. Мозг обрабатывает визуальную информацию с задержкой. Это известный феномен. Доктор Пак объясняла. Это... Он посмотрел в зеркало. Отражение смотрело на него.       И Сынмин вдруг понял, что именно не так. Не задержка, не рассинхрон. Что-то другое, что-то, чего он не мог сформулировать, но чувствовал — нутром, кожей, позвоночником, это выражение лица. Его отражение смотрело на него с выражением, которого не было на его лице. Сам Сынмин был напуган, бледен, растерян. Его брови были сведены к переносице, рот полуоткрыт, глаза расширены. Его же отражение — было спокойным. Губы чуть сжаты, глаза прищурены, голова наклонена на миллиметр влево, или ему это мерещится? Оно выглядело так, будто изучало его. Сынмин ударил кулаком по зеркалу. Удар вышел слабым — он отдёрнул руку в последний момент, — но зеркало качнулось на столе и чуть не упало. Отражение дрогнуло, расплылось и снова собралось. Теперь оно выглядело испуганным. Таким же, как он. Точная копия. Как будто спохватилось. Как будто поймало себя и исправило ошибку, Сынмин набросил на зеркало простыню и выбежал из комнаты. Он позвонил доктору Пак в час ночи. — Сынмин? — Её голос был сонным, но она проснулась мгновенно — профессиональный рефлекс. — Что случилось? — Оно двигается, — сказал он. Он сидел на кухне, на полу, прижавшись спиной к холодильнику. В доме горел каждый светильник, какой он смог найти. — Отражение. Оно двигается не так, как я. Пауза, потом ровный, тёплый голос: — Расскажите подробнее. Что именно вы видели? Он рассказал. Про инцидент руки с чаем, про наклон, про выражение лица. Доктор Пак слушала, не перебивая. Когда он закончил, она сказала: — Сынмин, то, что вы описываете, — это хорошо знакомый симптом. Мы обсуждали его раньше, помните? При Катоптрофобии, мозг ожидает увидеть аномалию. Вы так долго боялись, что отражение поведёт себя неправильно, что ваш мозг начал создавать эти неправильности. Это называется перцептивная готовность — вы видите то, чего боитесь, потому что именно этого и ждёте.

— А если это не мозг? — спросил он тихо.

— Сынмин.

— А если оно действительно...

— Сынмин, послушайте меня. Отражения не двигаются самостоятельно. Зеркала — это стекло с серебряным покрытием, простая физика. В них нет ничего живого, ничего, что может смотреть на вас, и точно не то, что может хотеть чего-либо. Вы это знаете. Он знал. — Я хочу, чтобы вы сделали сейчас дыхательное упражнение. Четыре-семь-восемь. Помните? Вдох на четыре счёта, задержка на семь, выдох на восемь. Он сделал. Три раза. Руки перестали дрожать. — Хорошо, — сказала доктор Пак. — А теперь я хочу, чтобы вы приняли мелатонин и легли спать. Утром всё будет выглядеть иначе. Оно всегда выглядит иначе при дневном свете.

— А зеркало?

— Оставьте его закрытым, если вам так комфортнее. Мы поработаем с этим на следующей неделе, не торопите себя.

— Хорошо.

— И Сынмин?

— Да...

— Вы молодец, что позвонили. Это — настоящий прогресс, правда. Он хотел сказать ей, что прогресс — это не когда ты сидишь на полу кухни в час ночи, трясясь от ужаса перед куском стекла, но не сказал.

— Спасибо, доктор Пак.

       — Спокойной ночи.       Он повесил трубку и долго сидел, слушая гудение холодильника. Затем поднявший пошёл в сторону кабинета. Остановившись у двери, он заглянул в щель между дверью и стеной, за дверью, там в комнате — стол, ноутбук, кружка с остывшим чаем и зеркало под простынёй. Он стоял и смотрел на закрытую дверь, и ему казалось — нет, он чувствовал — что в той комнате, под простынёй, в мутном старом стекле, что-то стоит и смотрит. И все ждёт, когда он войдёт. Сынмин не вошёл. он поднялся наверх, лёг в кровать и лежал с открытыми глазами до рассвета, слушая тишину. Стука из подвала не было, это пугало больше, чем если бы он был.