Глава V. По ту сторону зеркал

      Сынмин стоял у стены, в пяти шагах от зеркала, и смотрел на то, что называло себя Вонпилем, тот выглядело как он. Точная копия — рост, телосложение, черты лица, волосы. Но теперь, когда оно перестало притворяться отражением, различия были видны. Мелкие, как трещины в фарфоре, но — видны. Вонпиль держался иначе. Плечи расправлены — у Сынмина они были всегда ссутулены, голова чуть приподнята, движения плавные, уверенные — ни одного нервного жеста, ни одного дёрганья. И глаза, глаза были другими. Не цветом — цвет был тот же, тёмно-карий, что-то внутри, отличался глубиной и весом. В глазах Сынмина жил загнанный зверь. В глазах Вонпиля жило что-то древнее и голодное. — Что ты такое? — спросил Сынмин. Вонпиль наклонил голову. Этот жест — любопытство, оценка, Сынмин уже видел, понимает. — Я — это ты и не ты. Это... сложно объяснить, — сказал Вонпиль. — А ты попробуй.       Вонпиль опустил руку, отступил от стекла. За его спиной была комната — кабинет Сынмина, но...«другой». Те же стены, тот же стол, но свет — тусклый, серый, будто солнце за окном было странным, каким-то больным. И на стенах — что-то, Сынмин не мог разглядеть, что, тени, узоры? Что-то двигалось на периферии, за спиной Вонпиля, но, когда Сынмин пытался сфокусировать взгляд, оно ускользало. — Ты когда-нибудь думал о том, что у зеркал есть обратная сторона? — спросил Вонпиль. Его голос был странным: казалось, он звучит одновременно из зеркала и изнутри головы Сынмина. — Не физическая. Не стекло или амальгама. А — другая «настоящая» обратная сторона. — Параллельный мир? — Сынмин хотел, чтобы это прозвучало скептически, получилось жалко. — Можно так назвать. — Вонпиль пожал плечами, его плечами, в его толстовке. — Мы — отражения. Не в том смысле, в каком ты думаешь. Не свет, не оптика. «Отражения». Каждый человек по эту сторону имеет вторую сторону — меня, себя, нас. Тех, кто живёт «по другую сторону стекла» — И вы... что? Копируете нас? Улыбка Вонпиля стала шире. В ней не было ни тепла, ни юмора. — Мы привязаны к вам с рождения. Когда ты смотришь в зеркало, я обязан быть тобой. Повторять, копировать каждое движение, каждую гримасу. Каждый чёртов день — быть тобой. Что-то в его голосе изменилось. Нежность исчезла. Под ней обнаружилось нечто — жёсткое, тёмное, как камень на дне колодца. — Двадцать четыре года, Сынмин. Двадцать четыре года я был твоей «тенью». Сынмин прижался спиной к стене. Холод стены прошёл сквозь ткань футболки. — Но ты... — он запнулся. — Я боялся зеркал, и почти не смотрелся в них. Как ты мог... — Быть привязан к тебе? — Вонпиль тихо засмеялся. — О, это не требует зеркал. Зеркало — это просто «окно». Мы существуем всегда. Когда ты не смотришь — мы всё равно здесь. В каждой отражающей поверхности, в каждой тени, которая падает не совсем туда, куда должна. — Он подошёл ближе к стеклу. Его лицо заполнило зеркало. — Ты знаешь, каково это — быть каждую секунду кем-то другим? Не иметь своего лица, своих жестов, своей жизни? Быть отражением — пустым, послушным, никем? Сынмин не ответил. — А потом, — продолжал Вонпиль, и его голос стал тише, — ты перестал смотреть. Ты закрывал зеркала, отворачивался, убегал. И знаешь, что я почувствовал? Пауза — «Свободу».       Слово повисло в воздухе — тяжёлое, как камень. — Когда ты не смотришь, мне не нужно быть тобой. Я могу быть «собой», могу двигаться, думать, хотеть. Твой страх — твоя катоптрофобия — была лучшим, что случилось со мной. Вонпиль прижал ладонь к стеклу. На его лице — «лице Сынмина» — играла улыбка, от которой хотелось отступить ещё дальше. — Но потом ты переехал сюда и начал лечиться. Стал смотреть в зеркала, снимать простыни и мне снова пришлось быть тобой. Снова повторять каждое движение, снова стать «никем». Голос Вонпиля упал до шёпота — И я решил, что больше не буду.       Сынмин выбежал из кабинета и захлопнул дверь. Он дышал — рвано, часто, как после бега. Прислонился к стене в коридоре и сполз на пол. «Это не реально. Это не реально. Это психотический эпизод, галлюцинация. Мне нужны таблетки, мне нужна доктор Пак, мне нужна клиника». Он достал телефон, руки дрожали так, что он трижды промахнулся мимо нужной кнопки. Из-за двери кабинета — тихо, очень тихо — раздался голос: — Сынмин. Он нажал вызов. Гудки, длинные, бесконечные. — Сынмин, ты можешь убежать из комнаты. Но ты не можешь убежать от «отражений». Они везде. Экран телефона, о котором ты сейчас думаешь, окна, лужи, стёкла. Ты знаешь, что они везде. Автоответчик. Доктор Пак не взяла трубку. — Доктор Пак, — зашептал он в телефон, — позвоните мне. Пожалуйста. Мне... у меня... мне очень плохо. Пожалуйста, позвоните. Он повесил трубку и уставился на экран телефона. Чёрный экран, отражающий. И в нём крохотное, искажённое, но отчётливое — лицо. Его лицо. Которое улыбалось, это был Вонпиль. Сынмин швырнул телефон на пол и закрыл лицо руками.       Доктор Пак перезвонила через два часа. К тому моменту Сынмин сидел в ванной — единственной комнате в доме без окон, с заклеенным зеркальцем и матовыми стенами. Он сидел в пустой ванне, подтянув колени к груди, и ритмично раскачивался вперёд-назад. — Сынмин? Я получила ваш автоответчик. Что случилось? Он рассказал, всё. Про запись, про лицо в зеркале, про Вонпиля, про его голос, про параллельный мир за стеклом. Доктор Пак слушала молча, когда Сынмин закончил, она долго не говорила ничего. А потом спокойно заговорила: — Сынмин, я хочу, чтобы вы послушали меня очень внимательно.

— Я не сумасшедший.

— Я не говорю, что вы сумасшедший. Я говорю, что ваш мозг переживает экстремальный стресс. Вы плохо спали, вы изолированы, вы систематически подвергали себя триггерам — зеркалам — без должной терапевтической поддержки. То, что вы описываете, голоса, визуальные образы, ощущение чужого присутствия — это симптомы диссоциативного эпизода, возможно, с элементами деперсонализации. Это лечится, Ким Сынмин.

— Я видел все на видео, камера все зафиксировала.

— Вы видели то, что хотели увидеть. Перцептивная…

—... Готовность. Я знаю, вы говорите это каждый чертов раз. — Его голос сорвался. — Но это было на видео. Оно смотрело в камеру!

— Пришлите мне запись. Я посмотрю. Он хотел отправить, хотел доказать, что прав, но.

— Я не могу, телефон… Я его уронил. Экран... — Он увидел в экране лицо, и перестал стараться к нему подобраться. — Я не могу его взять.

— Сынмин, послушайте. Я хочу, чтобы вы вышли из дома. Прямо сейчас, сядьте в машину и поезжайте в ближайшую клинику или позвоните в скорую, если для вас это трудно, я могу позвонить за вас. Вам нужна помощь.

— Я не могу выйти.

— Почему?

— В прихожей есть окна, в двери стекло, на улице лужи. Машина, вся ее поверхность отражающая и имеет зеркала. Я просто не могу.

Он слышал, как доктор Пак ровно и размеренно дышит, держит себя в руках — Хорошо, — сказала она. — Тогда я вызову скорую.

— Нет!!!

— Сынмин.

— Они заберут меня в клинику. Будут колоть галоперидол, привяжут к кровати, я был там, доктор Пак. В семнадцать, помните я вам рассказывал? Я не вернусь.

— Тогда что вы предлагаете?

Он не знал, он сидел в пустой ванне в тёмной ванной комнате и не знал, что делать. — Я закрою все зеркала, — сказал он наконец. — уберу всё блестящее, заклею окна, и он не сможет... оно не сможет...

— Сынмин, это «избегание». Это не… — Это «выживание» доктор Пак. Доктор Пак замолчала. Потом сказала — тихо, устало, с тем редким надломом в голосе, который означал, что она говорит не как врач, а как человек: — Я приеду к вам завтра. Утром, хорошо? Дождитесь меня.

— Хорошо.

— Не снимайте простыни с зеркал, не смотрите ни в какие отражающие поверхности. Примите клоназепам двойную дозу и сразу ложитесь спать.

— Хорошо.

— И Сынмин? Что бы вы ни увидели, чтобы ни «услышали» — помните: это ваш мозг, только ваш мозг. За стеклом — ничего нет, ничего. Он хотел ей поверить. Но реальность доказывала обратное.       Глубокая ночь, Сынмин заклеил всё. Окна — чёрными мусорными мешками и скотчем, экран ноутбука — газетами, экран микроволновки — уже заклеен, зеркало в кабинете — простыней, скотчем, сверху ещё одной простыней, чайник — убрал в шкаф, ложки и вилки с ножами — убрал в коробку. Всё, что блестело, всё, что отражало — убрал, закрыл, заклеил. Дом стал слепым, он лежал в кровати, под двойной дозой клоназепама, и чувствовал, как лекарство размягчает мышцы, затуманивает мысли. Сознание плыло, как лодка по мутной реке. И из этого тумана послышался уже знакомый голос. — Ты думаешь, это поможет? Сынмин не открыл глаза. Не мог, да и не пытался. — Ты заклеил окна, убрал зеркала — Вонпиль говорил тихо, почти ласково, — Но ты забыл одну вещь, Сынмин. — Голос приблизился. Он звучал не из зеркала, все зеркала были закрыты, он проверил каждое — звук шел откуда-то сверху, сбоку или отовсюду. — Ты забыл свои «глаза». Сынмин перестал дышать. — Роговица, Сынмин. Влажная, выпуклая, отражающая поверхность. Два маленьких зеркала — прямо у тебя в голове. Ты можешь заклеить все окна в мире, но ты не можешь к сожалению заклеить собственные глаза. — Тишина, а потом тихий смех, такой мягкий, как бархат, а затем нервный и эстетический как удавка. — Я «везде», Сынмин. Я был везде и всегда буду, пока ты окончательно не сойдешь с ума, но даже тогда, я все равно буду рядом.

***

      Сынмин не спал, он не мог спать — каждый раз, когда веки начинали тяжелеть, голос возвращался. Не слова — шёпот, неразборчивый, на грани слышимости, как помехи на радио и не покидающее ощущение присутствия — плотное, осязаемое, как чужое дыхание на коже. Утром он лежал на кровати, глядя в потолок стеклянными глазами, и чувствовал, как реальность расползается по швам. Потолок дышал, стены чуть вибрировали, будто дом был живым и его сердце билось где-то в подвале, свет из окон из-за чёрных мешков был мутным, неправильным — не утренний, не дневной, никакой.