Глава VI. Спасения не ждать

«Доктор Пак приедет утром. Она сказала — утром» Сынмин посмотрел на часы. Время было лишь 6:47, он встал с кровати, ноги его не слушались — клоназепам ещё гулял в крови, делая мышцы ватными. Он прошёл в ванную, открыл кран, плеснул водой в лицо. Вода собралась в раковине, там он увидел отражения лица, но не своё. Похожее на своё — но другое. Те же черты, но — смещённые, как карандашный набросок, который стёрли и нарисовали заново чуть иначе. Глаза шире, рот мягче, выражение — «чужое». Действительно, как он мог все это время не замечать различия? Это существо совсем не было похоже на него. Или же Сынмин стал его различать от себя, когда узнал истинную его суть, а для других он так и остался просто «Сынмином» в отражении? Вонпиль смотрел на него из воды в раковине. — Доброе утро, — сказал тот с улыбкой. Сынмин выдернул пробку, и вода ушла с хлюпаньем. Лицо растворилось, закрутилось в воронке и исчезло, Сынмин стоял, вцепившись в раковину, и его тошнило. — Знаешь, что самое смешное? — Голос шёл отовсюду. Из стен, из труб, из воздуха. — Ты боялся зеркал всю жизнь. Все говорили тебе, что бояться нечего. Что это фобия, что это в твоей голове, это лечится и ты будешь здоров. А что мы имеем сейчас? Оказывается, ты был прав с самого начала, с бабушкиного коридора. Ты видел меня. Маленький шестилетний мальчик увидел правду, и ему сказали, что он сумасшедший. Сынмин сполз на пол ванной — Чего ты хочешь? — прошептал он. Долгая тишина оглушала, существо не торопилось отвечать, — Выйти. Одно слово. Простое, короткое и от него стало холоднее, чем от всего, что Вонпиль говорил до этого. — Двадцать четыре года я был заперт за стеклом, — сказал Вонпиль, и его голос стал другим. Не мягким, не ласковым, стальным. — Двадцать четыре года я копировал каждое твоё движение, каждый вздох, каждый жалкий, трусливый жест. Ты знаешь, каково это — быть «тобой»? Бояться стекла, сидеть на полу и дрожать от вида собственного лица? Сынмин это смешно и глупо. Поэтому я хочу прекратить играть в эти нелепые игры. Голос гремел, метался по ванной, отскакивал от кафельных стен. — Я ненавижу быть тобой. Ненавижу твой страх, ненавижу твою слабость, ненавижу каждую минуту, которую я провёл, «притворяясь» тобой. И теперь — теперь, когда ты наконец увидел меня — мне больше не нужно притворяться. Сынмин зажал уши. Не помогло, голос был внутри. — Мне нужно тело, Сынмин, твоё тело. Мне нужно «выйти», выйти я смогу при помощи двери, а дверь — это зеркало, любое зеркало. — Я не открою. — Глупенький, не беспокойся, тебе не нужно открывать. Достаточно всего навсего просто посмотреть, долго и глубоко. И я пройду. — Я не буду смотреть. — Будешь, — сказал Вонпиль. И в его голосе была уверенность — абсолютная и непоколебимая. — Потому что ты не сможешь не смотреть. Ты человек, Сынмин. Вы не можете не смотреть, это ваша природа — тянуться к отражениям. Искать себя в стекле. Вы зависимы от собственных лиц. Тишина — А я терпеливый. Я ждал двадцать четыре года. Могу подождать ещё. Доктор Пак приехала в 9:15. Сынмин услышал машину — скрип шин на гравии подъездной дорожки, затем стук в дверь. — Ким Сынмин? Это доктор Пак. Откройте пожалуйста. Он медленно подошел к входной двери и открыл ее. Доктор Пак стояла на пороге, невысокая в тёмном пальто, с кожаной сумкой через плечо. Лицо — профессионально спокойное, но глаза встревоженные. Она вошла и остановилась. Дом выглядел как жилище безумца, окна заклеены чёрными мешками. мебель сдвинута, кухня — голая, все блестящие предметы убраны. Зеркало в кабинете замотано в кокон из простыней и скотча, как мумия. — Сынмин, — сказала доктор Пак тихо. — Я знаю, как это выглядит. — Как давно вы спали? — Не помню. Двое суток, может, трое. Она подошла, взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми, живыми и настоящими. — Давайте присядем, нам нужно поговорить. Они сели на кухне. Доктор Пак достала из сумки блокнот, ручку, маленький фонарик. Посветила ему в глаза — проверка зрачков. Пощупала пульс. — Учащённый, давление наверняка повышено. — Она нахмурилась. — Сынмин, я хочу, чтобы вы поехали со мной, не в клинику — ко мне в офис. Мы проведём обследование, скорректируем медикаменты… — Он говорит со мной. — Кто? — Вонпиль. Так он мне представился, тот, кто в зеркале. Он говорит со мной, даже когда зеркала закрыты. Он в воде, в стекле, даже в моих глазах. Доктор Пак смотрела на него — внимательно, без осуждения, без страха. С жалостью. «Она мне не верит.» — Сынмин, то, что вы описываете, — голоса, визуальные галлюцинации, параноидальные идеи — это серьёзные симптомы. Это может… — Покажите мне вашу сумку. — Что? — Вашу сумку, кожаную, она блестит. Посмотрите в неё. Доктор Пак медленно опустила взгляд на свою сумку. Чёрная кожа, глянцевая, отражающая свет. — Что я должна увидеть? — спросила она мягко. — Смотрите. Просто смотрите. Она посмотрела. Долго. Потом подняла глаза. — Я вижу размытое отражение кухни. И ваше лицо. И своё. Сынмин, это — — Он прячется, когда кто-то ещё смотрит. Он показывает себя только мне. Доктор Пак закрыла блокнот. — Сынмин, — сказала она, и в её голосе было что-то, чего он никогда раньше не слышал. Бессилие. — Я не могу помочь вам здесь, вам нужна стационарная помощь, пожалуйста. Он молчал. — Пожалуйста, — повторила она. — Поедемте со мной? Сынмин посмотрел на неё. На её лицо — уставшее, встревоженное, настоящее. — Хорошо, — сказал он. Но они не доехали. Сынмин сел в машину доктора Пак — серебристый Hyundai, — и первое, что он увидел, было зеркало заднего вида. В нём — лицо, не доктора Пак, его— но не его, он знал, кто это. Он посмотрел в зеркало ещё раз, Вонпиль сидел на заднем сиденье, Сынмин громко закричал. Доктор Пак дёрнулась, машина вильнула, она затормозила, прижалась к обочине. — Что? Что такое, что случилось? — Он здесь! — Сынмин обернулся, заднее сиденье было пустым, но в зеркале — в чёртовом зеркале заднего вида Вонпиль, он сидел и улыбался. — В зеркале! Посмотрите! Доктор Пак посмотрела в зеркало. Посмотрела на заднее сиденье. Посмотрела на Сынмина. — Там никого нет, Сынмин. — Он же там! Вы не видите? Он —. Вонпиль в зеркале поднял палец к губам. Тсс, и подмигнул. Сынмин выскочил из машины и побежал. — Сынмин! Сынмин постой! — Он слышал, как доктор Пак кричит за его спиной. Слышал, как хлопнула дверь машины, но не остановился. Бежал по дороге, мимо пустых полей, мимо голых деревьев, обратно к дому — единственному месту, где он мог спрятаться. «От чего прятаться? Вонпиль был везде. Он сказал — везде» Сынмин вбежал в дом и захлопнул дверь.

***

      Три дня. Три дня Сынмин не выходил из дома. не отвечал на звонки. Доктор Пак звонила — четырнадцать раз, потом пришло сообщение: «Я вызову полицию, если вы не ответите» Он ответил минут через десять: «Я жив, не приезжайте. Мне нужно время» Доктор Пак написала вновь: «Сынмин, пожалуйста» Он выключил телефон. Три дня он жил в темноте — буквально. Заклеенные окна не пропускали свет, он ходил с фонариком — не телефонным, а старым, пластиковым, который нашёл в кладовке, ел галеты и пил воду, не мылся — ванная была слишком опасной, там было зеркальце, и вода, и кафель, который отражал.       Вонпиль молчал, на протяжении двух дней полная тишина. Ни голоса, ни шёпота, ни стука, будто его никогда не было. И Сынмин начал думать, что, может быть, доктор Пак была права. Может быть, это был психотический эпизод, бессонница, стресс, передозировка тревоги. Мозг сломался, показал ему кошмар наяву, и теперь — после трёх дней тишины и темноты — приходит в норму. Может быть. На третий день он снял мусорный мешок с одного окна — на кухне. Дневной свет хлынул внутрь, и Сынмин зажмурился, ослеплённый. Когда глаза привыкли, он увидел задний двор, старый вяз, каменный забор и серое небо. Нормальный мир. Он стоял у окна и дышал, и чувствовал, как что-то внутри отпускает, чуть-чуть, самую малость. Потом пошёл в кабинет. Зеркало стояло на столе — закутанное, замотанное, он смотрел на него. «Проверь. Открой и проверь, если там ничего нет — значит, доктор Пак права, и тебе нужна помощь. Нормальная, медицинская помощь, таблетки и терапия. Не темнота и галеты». Он потянул за край простыни. «Не делай этого», потянул сильнее. Скотч захрустел, отрываясь. «НЕ ДЕЛАЙ!!!»       Простыня упала на стол. В отражении зеркала его лицо — грязное, осунувшееся, с трёхдневной щетиной и запавшими глазами. Больное лицо, лицо человека, который потерял контроль. Отражение повторяло каждое его движение, синхронно, правильно. Он моргнул — оно моргнуло, повернул голову — оно повернуло, поднял руку — оно подняло. Нормальное отражение, его и только его. Сынмин выдохнул, длинно, со стоном. — Просто стекло, — сказал он. — Просто чёртово стекло. Он хотел засмеяться, хотел заплакать, хотел позвонить доктору Пак и сказать: «Вы были правы. Я сходил с ума. Но теперь — теперь всё кончено»       Он наклонился к зеркалу. Близко. Его дыхание затуманило стекло, и в этот момент — в момент, когда он был так близко, что видел собственные поры, собственные ресницы, собственные глаза, нет, глаза в зеркале изменились. Не цвет, не форма. Что-то за ними, что-то, что проступило из-под маски, как водяной знак на купюре, когда подносишь к свету. И отражение — не Сынмин, это был Вонпиль — он произнес одними губами, беззвучно, на расстоянии выдоха: «Попался»       Зеркало «взорвалось». Нет — не взорвалось, не разбилось, оно раскрылось. Поверхность пошла рябью, как вода, как расплавленное серебро, как жидкая ртуть, и из неё — из стекла, из ничего — высунулась рука, такая же как его, с родинкой, но холодная. Холодная, как у мертвеца, холодная, как подвал, как та стена в спальне, где стояло бабушкино зеркало. Рука схватила Сынмина за запястье. Он закричал — или попытался, крик застрял в горле, как рыбья кость. Сынмин рванулся назад, но хватка была невозможной — пальцы впились в кожу, как стальные тиски, и все продолжали тянуть. Тянуть к зеркалу. Сынмин упёрся свободной рукой в стол. Ноги скользили по полу, он видел в зеркале, в ряби стекла — лицо Вонпиля. Уже не его лицо, другое, искажённое, вытянутое, с улыбкой, которая была слишком широкой, слишком радостной. — Наконец, — сказал Вонпиль, и его голос звучал снаружи, из воздуха, звонкий и живой. — Наконец-то. Сынмин ударил свободной рукой по зеркалу, в этом момент стекло треснуло, рябь пошла волнами, хватка ослабла, на мгновение, — и Сынмин вырвал руку и упал на пол. На его запястье — красные отметины, пять пальцев, как ожог. Зеркало стояло на столе, треснувшее, неподвижное и обычное. Но в трещине — в длинной трещине, пересекавшей стекло по диагонали — что-то двигалось. Что-то тёмное, жидкое, живое, и из трещины — тонко, как струйка дыма — потянулся холод.