Глава VII. Подмена. Конец.

      Сынмин бежал к подвалу, ноги несли его сами — не к двери, не на улицу, а вниз. Он не знал почему, инстинкт, паника, потребность спрятаться в самом тёмном, самом глубоком месте? Он слышал за спиной звук — не шаги, не голос, что-то другое, как будто стекло трескалось по всему дому — одновременно, везде — тихий, хрустальный треск. Зеркала были в подвале, он резко остановился у двери, два зеркала в подвале, что завёрнутые в простыни. Он бежал к ним или его «вели» к ним? Он обернулся. Коридор был пуст. Но в стекле входной двери — в маленьком прямоугольнике, который он не заклеил, потому что забыл, потому что три дня без сна и еды, и голова работала как сломанные часы. Там стоял Вонпиль. Не отражение, не только лицо, а силуэт. Полный, чёткий, трёхмерный, стоял по ту сторону входной двери и смотрел. А потом — поднял руку. И постучал. Тук-тук-тук, пауза, затем снова, тук-тук-тук. Тот самый стук из подвала, из стен, отовсюду. Звук что постоянно доносился из подвала. «Это был он, это всегда был он»       Сынмин развернулся и побежал наверх — по лестнице, в спальню, прочь от двери, прочь от подвала, прочь от всех зеркал. Спальня было безопасным местом, окна были заклеены, зеркал нет, стена — холодная, но пустая. Он захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Дыхание обрывалось, четыре-семь-восемь, вдох, задержка, выдох.       Тишина заполнило пространство. Минута, две, пять. Все еще было тихо, слишком тихо. Может быть, дверь его остановила. Может быть, он не может пройти сквозь дерево. Только сквозь стекло. Только сквозь — Сынмин посмотрел на стену. На пустую стену с цветочными обоями. А затем на стене медленно, как проявляющаяся фотография начало проступать зеркало. Сначала — контур. Тёмная линия, прямоугольная, метр на два, потом — рама. Чёрная, резная, знакомая, потом — стекло. Мутное, старое, живое. Бабушкино зеркало. Оно росло из стены, как опухоль. Обои вокруг него темнели, сморщивались, отходили от стены. И в стекле — в мутной, тёмной глубине — стоял Вонпиль. Он был так близко к поверхности, что его нос почти касался стекла. Глаза широко открытые, неподвижные смотрели на Сынмина. И он больше не улыбался. — Ты заставил меня ждать, — сказал Вонпиль. Голос был ровным, спокойным, лишённым всякого выражения. — Двадцать четыре года. Я был терпеливым, был добрым. Я ждал, пока ты будешь готов, но ты… Он ударил ладонью по стеклу изнутри. Звук был оглушительным как удар колокола, и по зеркалу побежала трещина. — Ты закрываешь меня. Заклеиваешь, прячешь. Ты думаешь, что можешь запереть меня? Ещё удар, ещё трещина. — Я не отражение! Я — не свет и не оптика, я живой, я чувствую, я хочу и больше я не буду ждать. Третий удар — и стекло раскололось, не осколки — нет. Трещины разбежались по поверхности, как паутина, и каждый осколок был окном. В каждом — лицо Вонпиля, десятки лиц, сотни. Все смотрящие на Сынмина, все с одним и тем же выражением. Голодом и ревущей злостью.       И из трещин — из каждой трещины — полился холод и тьма. Не просто темнота — а самая настоящая тьма. Живая, подвижная, осязаемая. Она текла по стене, по полу, по потолку, как разлившаяся нефть. Сынмин рванулся к двери, повернул ручку, но дверь не открывалась. — Нет-нет-нет!!! — Некуда бежать, — сказал Вонпиль. И его голос теперь звучал отовсюду. Из зеркала, стен, пола, потолка, воздуха. Из головы Сынмина. — Бежать. Некуда.       Тьма коснулась его ноги, холод пронзил кожу, мышцы, кость — он вскрикнул и отдёрнул ногу, но тьма потянулась за ним. Сынмин обернулся. Вонпиль стоял в комнате, не в зеркале. В комнате. Наполовину, его тело от пояса вверх было по эту сторону стекла, а от пояса вниз ещё в зеркале. Он выбирался, как бабочка из кокона, — медленно, мучительно и радостно. Его руки, руки Сынмина — упирались в раму и тянули. Их лица — одинаковые, зеркальные, но такие разные и невозможные — были в метре друг от друга. — Спасибо, — прошептал Вонпиль. — За то, что посмотрел. Вонпиль протянул руку. Сынмин зажмурил глаза и все погрузилось во тьму.

***

      Утром в старом доме было тихо. Январский свет — блёклый, анемичный сочился сквозь мусорные мешки, приклеенные к окнам. Человек спустился по лестнице, он выглядел как Ким Сынмин — то же лицо, тот же рост, та же толстовка. Но он двигался иначе. Плечи расправлены, голова приподнята, движения плавные, уверенные. Он подошёл к окну на кухне и содрал чёрный мешок. Свет хлынул в комнату, человек зажмурился, потом открыл глаза и улыбнулся. Он подошёл к раковине и открыл воду. Подставил ладони, вода была тёплой, живой, настоящей. Он рассмеялся — коротко, звонко, как ребёнок, впервые увидевший снег. Потом нашел телефон. Он поднял его с пола, где тот лежал с треснувшим экраном, включил, на экране высветилось четырнадцать пропущенных от доктора Пак, он набрал номер. — Сынмин? Господи, Сынмин, вы…

— Доктор Пак, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным и здоровым, — Простите, что не отвечал. Мне стало лучше, намного лучше. Я думаю... я думаю, вы были правы. Это был эпизод, бессонница и стресс.

Пауза. — Вы уверены? — Голос доктора Пак был осторожным.

— Да. Я выспался, поел. Мне... хорошо, правда. Я даже посмотрел в зеркало, и ничего не увидел, просто себя.

Долгая пауза — Это... это замечательно, Сынмин. Я рада. но я всё-таки хотела бы, чтобы вы приехали на осмотр.

— Конечно. Завтра?

— Да. Завтра. В десять устроит?

— Да, без проблем, договорились. Спасибо, доктор Пак, за всё.

Он повесил трубку, а потом пошёл в кабинет, зеркало стояло на столе — треснувшее, но целое, он посмотрел в него. По ту сторону стекла — в мутной, серой глубине — стоял Сынмин. Настоящий Сынмин.       Он бил кулаками по стеклу, его рот был раскрыт в крике, но звука не было — никакого звука. Его глаза безумные, полные ужаса и слез — метались от одного края зеркала к другому. Вонпиль смотрел на него, долго. Затем поднял руку и помахал — тем же жестом, которым когда-то помахал, будучи отражением. И накрыл зеркало простынёй. Он обошёл дом, снял мешки с окон, убрал газеты, открыл шторы. Дом наполнился светом. Вонпиль стоял посреди гостиной, раскинув руки, и чувствовал в первые в своей жизни всё. Воздух на коже, тепло батареи, запах пыли и дерева, вес собственного — «нет, чужого, украденного» — тела. Он подошёл к входной двери и открыл её. Снаружи был мир, огромный, настоящий, осязаемый мир. Небо, земля, ветер, деревья. Вонпиль вышел на крыльцо, холодный январский воздух ударил в лицо, и он вдохнул его — жадно, глубоко, всеми лёгкими и вновь улыбнулся.       За его спиной, в доме, в треснувшем зеркале, под простынёй, Сынмин кричал беззвучно, бил руками по стеклу, царапал его ногтями, но никто не слышал. Никто не мог услышать, потому что по ту сторону стекла нет звука. По ту сторону стекла нет ничего, только серый свет, холод и бесконечные, бесконечные отражения. Вонпиль закрыл дверь. Достал телефон — теперь это был его телефон, его жизнь, его имя — и открыл контакты, пролистав. Мать, один друг, доктор Пак, риелтор. Больше никого. «Как удобно», — подумал Вонпиль и набрал номер матери. — Сынмин-а? — Женский голос, встревоженный, тёплый.

— Привет, мам, — сказал Вонпиль. — Давно не звонил, прости. Я просто хотел сказать, что у меня всё хорошо. Как ты, как отец поживает, у вас все хорошо?

— Правда? Ты хорошо себя чувствуешь? У нас все в порядке, только очень одиноко нам, приезжай обратно, мы скучаем...

— Правда. Мне кажется... я наконец-то перестал бояться.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой — мягкой, широкой, чужой. — Мне кажется, я наконец-то стал «собой». И да, мам, я возвращаюсь домой, ждите меня с папой на этой недели. Пока.

***

      В спальне на втором этаже стена была пустой, никакого зеркала, никакой рамы. Только обои в цветочный узор — чуть потемневшие, чуть сморщенные в одном месте. Если прислушаться и встать у стены, замереть, задержать дыхание и слушать — можно было уловить тихий-тихий звук. Тук-тук-тук, пауза, затем вновь, тук-тук-тук. Стук изнутри, в стенах, в зеркалах, в воздухе этого дома, везде был слышен этот стук, но, к сожалению, в пустом доме больше некому было слушать. А Вонпиль уже шёл по дороге — к машине, к городу, к другой, к новой жизни — и не оборачивался. И в каждой луже, в каждой витрине, в каждом стекле, мимо которого он проходил, — отражался не он. Отражался Сынмин. Бледный, безумный, с раскрытым в беззвучном крике ртом. И никто — никто не замечал, не мог увидеть того, что скрывается за чужим отражением. За его отражение, за Вонпилем.