Глава 3: Тепло

Сон был глубоким. Таким глубоким, каким он не был, наверное, с тех пор, как закончилась та жизнь — та, где он пек пироги по воскресеньям, тратил час на укладку волос по утрам и просыпался в доме, который считал своим. С тех пор как мир сузился до размеров белой комнаты, а время превратилось в бесконечную череду дней, каждый из которых приносил новую боль. Харви не видел снов. Или видел, но не помнил. Сознание отключилось полностью, без остатка, погрузившись в такую глубину, откуда не доносилось ничего — ни боли, ни страха, ни воспоминаний. Только тишина. Черная, бархатная, абсолютная. Но это была не та пустота, из которой его вытащили. В этой тишине не было холода. Не было серого, давящего ничто. Было что-то другое. Что-то, что держало его, не давая провалиться дальше. Тепло. Мягкое, обволакивающее, как руки, которые гладили его по голове перед тем, как он уснул. Он не знал, сколько прошло времени. Часы? Дни? Время в этом доме текло иначе. Оно было густым, как патока, но не липким — уютным. Оно пахло древесиной и сухими травами. Оно имело вкус теплого молока, которое ему когда-то давала мать перед сном, в той, другой жизни, которую он почти забыл. Он не хотел просыпаться. Тело знало, что бодрствование приносит боль. Оно помнило каждую рану, каждый ожог, каждый порез. Оно помнило пустоту там, где раньше был глаз. Оно помнило всё, и эта память жила в мышцах, в костях, в нервных окончаниях, которые сжимались в ожидании нового удара. Но что-то тянуло его наверх. Запах. Сначала он подумал, что это продолжение сна. Что его измученный разум, наконец-то получивший передышку, создает иллюзию чего-то хорошего. Но запах был слишком настойчивым. Слишком реальным. Он проникал в ноздри, щекотал ресницы, заставлял желудок — пустой, сжавшийся, забывший, что такое еда — издавать тихие, жалобные звуки. Запах еды. Горячей. Свежей. Настоящей. Харви пошевелился. Ошибка. Тело взорвалось болью, как только он попытался изменить положение. Каждая мышца, каждый сустав, каждый миллиметр израненной кожи закричали одновременно, и из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Он замер, не дыша, ожидая, пока спазм пройдет. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в пустой глазнице, в висках, в кончиках пальцев, которые судорожно вцепились в край одеяла. «Не двигаться. Не двигаться. Не двигаться». Он повторял это про себя, как мантру, пока боль не отступила до привычного, фонового уровня. Того, с которым можно было жить. Который можно было терпеть. Который стал его постоянным спутником за последние... сколько? Недели? Месяцы? Он уже не помнил. Но запах никуда не делся. Он стал сильнее. Ближе. Харви осторожно, с мучительной медлительностью, приоткрыл левый глаз. Веко дрожало, ресницы слиплись, и мир предстал перед ним размытым, нечетким, как старая фотография, на которую попала вода. Он лежал на диване. Теплом, мягком диване, который пах лавандой. На нем было одеяло — пушистое, тяжелое, укрывающее его с головой, так что снаружи виднелись только спутанные пряди волос да кончик носа. Он не помнил, когда успел так укутаться. Наверное, во сне, когда тело искало тепло, которого ему так не хватало в белой комнате. Огонь в камине почти погас. Вместо яркого пламени остались только красные угли, которые мерно пульсировали, разбрасывая по комнате багровые отсветы. В их свете комната казалась другой — не такой, какой он запомнил ее перед сном. Она была больше. Или меньше? Он не мог понять. Глаз отказывался фокусироваться, и очертания предметов плыли, смешиваясь с тенями. Но запах был здесь. И звуки. Где-то совсем рядом что-то шипело. Жидкость, льющаяся в горячее масло. Харви узнал этот звук. Он сам слышал его сотни раз, когда стоял у плиты, переворачивая блины или помешивая суп. Это был звук дома. Звук утра. Звук того, что кто-то заботится о тебе. — Проснулся? Голос был тихим, чтобы не испугать, но Харви все равно вздрогнул. Руки дернулись, сжимая одеяло, и боль снова вспыхнула, заставив его зашипеть сквозь зубы. — Тихо, тихо, — Глория появилась из полумрака. Она держала в руках кружку, от которой шел пар. — Не дергайся. Она поставила кружку на столик рядом с диваном и опустилась на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с его лицом. В отсветах углей ее серо-зеленые глаза казались почти черными, а фиолетовые кончики волос отливали багрянцем. — Как ты? — спросила она. Харви не знал, что ответить. Как он? Он был жив. Это уже было больше, чем он ожидал. Он был в тепле. Он был под одеялом. Рядом с ним был человек, который не хотел причинить ему боль. Этого было достаточно. Слишком много. Ничтожно мало по сравнению с тем, через что он прошел. — Я... — начал он и замолчал. Голос не слушался. Горло саднило, язык казался чужим и неповоротливым. Он не говорил по-настоящему — не считая тех бессвязных, хриплых слов в пустоте — уже... сколько? Он не помнил. В белой комнате с ним не разговаривали. Ему приказывали. Инструменты говорили за него. — Не торопись, — Глория протянула руку к кружке. — Попей сначала. Она помогла ему приподнять голову. Это было мучительно — каждое движение отзывалось болью в шее, в плечах, в спине. Но ее рука была твердой, и она держала его так, чтобы не причинять лишнего дискомфорта. Кружка оказалась у губ. Теплая. Керамическая. От нее пахло ромашкой и медом. Харви сделал глоток. Жидкость обожгла губы — они были потрескавшимися, сухими, с запекшейся кровью. Но тепло, разлившееся по горлу, по пустому желудку, по груди, было таким невыносимо хорошим, что он едва не застонал. Он пил медленно, маленькими глотками, боясь, что это исчезнет. Но чай был настоящим. Ромашковым, с медом. Сладким. Теплым. Живым. — Спасибо, — прошептал он, когда Глория убрала кружку. Голос прозвучал чуть лучше. Не таким хриплым. Почти человеческим. Она помогла ему опустить голову обратно на подушку. Харви замер, ожидая, пока боль уляжется, пока мир перестанет вращаться. Угли в камине тихо потрескивали. Где-то в доме скрипнула половица. — Где... — начал он. — Где я? — В моем доме, — ответила Глория. Она села в кресло напротив дивана, поджав под себя ноги. Хвост ее обвился вокруг талии, кончик с фиолетовой кисточкой подрагивал. — Ты в безопасности. Никто не найдет тебя здесь. Она сказала это так уверенно, что Харви почти поверил. Почти. — Как? — спросил он. — Как ты... нашла меня? Глория помолчала. Ее кошачьи уши — он только сейчас заметил, что они не спрятаны — дрогнули, поворачиваясь к нему. В серо-зеленых глазах мелькнуло что-то, чего он не смог прочитать. — Это трудно объяснить, — сказала она наконец. — У меня есть... способности. Я могу перемещаться. Видеть то, что скрыто. Твоя пустота... она была не единственной. Таких много. Места, куда уходят те, кто потерял себя. Кто сам себя стер. Она замолчала, глядя на угли в камине. Харви ждал. Он не торопил. За те дни — недели? — в белой комнате он научился ждать. Терпеть. Молчать. Сейчас это умение пригодилось. — Я искала не тебя, — наконец продолжила Глория. — Я искала... кое-что другое. Но ты был там. Один. В сером ничто. И ты... ты кричал. Харви вздрогнул. — Я не... — начал он. — Не голосом, — перебила она. — По-другому. Твоя боль... она была такой громкой, что я услышала ее сквозь все слои пустоты. Ты кричал. И никто не слышал. Никто, кроме меня. Она смотрела на него в упор, и в ее взгляде не было жалости. Только правда. Та правда, которую он не мог отрицать, потому что она была написана на его теле, на его лице, на том, что осталось от его души. — Я не могла пройти мимо, — просто сказала она. Харви молчал. Слова застряли в горле — слишком тяжелые, чтобы их вытолкнуть. Что он мог сказать? Спасибо? Этого было недостаточно. Слишком мало для того, кто вытащил его из ничто. Слишком мало для того, кто дал ему тепло, одеяло, чай. Слишком мало для того, кто увидел его боль и не отвернулся. Он закрыл глаз. Слезы — снова — потекли по щеке, горячие, соленые, бесконечные. Он не знал, почему плачет. От облегчения? От страха? От того, что кто-то наконец-то услышал его? Глория не сказала ничего. Она просто сидела в кресле и ждала. Ждала, пока он сможет говорить. Ждала, пока буря утихнет. — Я Харви, — наконец сказал он, когда голос вернулся к нему. — Я уже говорил. — Я знаю, — тихо сказала Глория. — Я знаю, кто ты. Она помолчала, словно собираясь с мыслями. — Твоя жена... — она запнулась, подбирая слова. — Ын Ми. Она сделала с тобой ужасные вещи. То, что никто не заслуживает. Харви кивнул. Он знал это. Знал с того момента, как оказался в белой комнате. Знал, когда нажимал ту кнопку. Знал, когда все кончилось — или должно было кончиться. — Но ты выжил, — продолжила Глория. — Ты любил. Ты заботился. Ты пек пироги. Ты растил сына. Ты был человеком. Настоящим. Не вещью. Не игрушкой. Человеком. Она сказала это так, будто это было очевидно. Будто не требовало доказательств. Будто сам факт того, что он чувствовал боль, любил, боялся, делал его человеком. — А потом она предала меня, — прошептал Харви. Не вопрос. Утверждение. Правда, которую он носил в себе, как нож в груди. Который нельзя вытащить, потому что тогда истечешь кровью. — Да, — Глория не стала отрицать. — Она предала тебя. Она наблюдала. Она знала. И она не остановила их. Харви закрыл глаз. Темнота за веками была багровой — отсветы углей пробивались сквозь тонкую кожу, смешиваясь с цветом крови, которую он видел там, в белой комнате. — Десять лет, — сказал он. Голос его был ровным, почти бесцветным. — Десять лет я думал, что у меня есть семья. Тоби. Тоби... он был настоящим? Голос сорвался. Он не мог договорить. Не мог произнести вслух то, что мучило его больше всего. Тоби. Мальчик, который звал его папой. Который тянул его за рукав пижамы по утрам. Который смеялся, когда Харви подбрасывал его в воздух. Который был смыслом его существования в той, другой жизни. — Тоби был настоящим, — тихо сказала Глория. — Он любил тебя. Ты был его отцом. Не игрушкой. Не функцией. Отцом. Слезы текли снова. Харви не вытирал их. Он лежал, свернувшись калачиком под одеялом, и плакал. Плакал о Тоби, которого, возможно, больше никогда не увидит. О пирогах, которые больше никогда не испечет. О жизни, которая была у него и которую у него отняли. — Он жив? — прошептал он. — Тоби? Он... он в безопасности? — Да, — Глория кивнула. — Он с бабушкой. С ней... с Ын Ми. Она не тронет его. Ему ничего не угрожает. Харви не знал, верить ли. Но он хотел верить. Ему нужно было верить. Потому что если Тоби в опасности, если Тоби страдает, если Тоби нуждается в нем, а он лежит здесь, сломанный, беспомощный, бесполезный... он не выдержит. — Я должен... — начал он, пытаясь приподняться. Боль вспыхнула с новой силой, скрутив его, заставив вцепиться в одеяло побелевшими пальцами. Глория была рядом в одно мгновение. Ее рука легла ему на плечо, мягко, но твердо, возвращая на место. — Никуда ты не должен, — сказала она. — Сейчас ты должен лежать. И заживать. Твои раны... они серьезные. Если ты будешь дергаться, станет только хуже. — Но Тоби... — прохрипел Харви. — С Тоби все будет хорошо, — голос Глории был спокойным, но в нем слышалась сталь. — Я обещаю тебе. Я не знаю, сможешь ли ты вернуться к нему. Это зависит от многого. Но сейчас ты ему не поможешь. Сейчас ты можешь только навредить себе. А если ты навредишь себе, то точно никогда его не увидишь. Она говорила жестко. Сурово. Но в этой суровости была забота. Та, что не позволяет делать глупости. Та, что ставит реальность выше иллюзий. Харви замер. Он смотрел на нее единственным глазом — треснутым, мокрым, полным боли — и постепенно понимал, что она права. Он никуда не дойдет. Он не сможет даже встать с дивана. Он бесполезен. Сломан. Беспомощен. — Я не могу, — прошептал он. — Я ни на что не гожусь. Я даже встать не могу. — Пока не можешь, — поправила Глория. — Но сможешь. Моя сестра поможет. Она... она может многое. С ее помощью ты встанешь. Ты будешь ходить. Ты будешь... собой. Но нужно время. И терпение. Она убрала руку с его плеча и снова села в кресло. Ее хвост нервно дернулся, кончик с фиолетовой кисточкой заметался из стороны в сторону. — Твоя сестра, — вспомнил Харви. — Ты говорила... она может помочь? С моим глазом? С ранами? — Лиза, — сказала Глория. — Мояо — это прозвище. Она... она сможет. Она лечит. Чернилами. Они восстанавливают то, что можно восстановить. — Чернилами? — переспросил Харви. — Это трудно объяснить, — Глория чуть улыбнулась. — Сама увидишь. Мояо придет позже. Она... она не очень любит гостей. Но для тебя сделает исключение. Я уже говорила с ней. Харви кивнул. Он не знал, что сказать. Слишком много всего навалилось на него — боль, тепло, страх, надежда. Все это смешалось в один ком, который застрял в горле, не давая дышать. — Я не хочу ее пугать, — прошептал он, касаясь правой стороны лица. Пальцы нащупали повязку — сухую, чистую, аккуратно завязанную. Он не помнил, когда ее сменили. Во сне, наверное. Пока он спал, Глория ухаживала за ним, не боясь его ран, не отворачиваясь от его уродства. — Она врач, — твердо сказала Глория. — И она видела вещи и пострашнее. Поверь мне. Она поднялась с кресла и подошла к окну. Шторы были задернуты, но сквозь щель пробивался бледный, утренний свет. Харви не знал, какое сейчас время — утро или вечер. Дни и ночи смешались для него в один бесконечный поток боли и забвения. — Я думал, что умру, — сказал он вдруг. Слова вырвались сами. Непрошеные. Неожиданные. Но раз они уже были сказаны, он продолжил. — Там, в пустоте. Я думал, что это конец. Что я нажал ту кнопку, и всё. Что меня больше нет. Что я стал... ничем. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Но я не умер. Я просто... был. Лежал. Ждал. Сам не знал чего. А потом ты пришла. И я... я не понимал. Не верил. Думал, что это галлюцинация. Что мозг просто... не выдержал. Создал иллюзию. Глория обернулась. В ее руках была какая-то одежда — чистая, мягкая, явно не его. Она положила ее на спинку кресла и снова подошла к дивану. — Я не иллюзия, — сказала она. — Я настоящая. И это все настоящее. Твой диван, одеяло, чай. Боль. Тепло. Все это реально. Ты жив. Ты здесь. И ты... ты справишься. Она сказала это с такой уверенностью, что Харви почти поверил. Почти. — Ты не можешь знать, — прошептал он. — Могу, — она улыбнулась. — Потому что ты уже справлялся. Ты выжил там, где большинство не выжило бы. Ты не исчез. Ты ждал в пустоте, и ты не сошел с ума. Ты сделал первый шаг. Ты держался за мою руку. Ты пил чай. Ты говоришь со мной. Это все — шаги. Маленькие. Но они есть. Она помолчала, и в ее глазах появилось что-то теплое, ободряющее. — А теперь, — сказала она, меняя тон на более деловой. — Тебе надо привести себя в порядок. И поесть. И потом — к Мояо. Она помогла ему дойти до ванной. Это было медленное, мучительное путешествие — каждый шаг давался с трудом, каждое движение отзывалось болью. Но Харви шел. Он держался за ее руку, как утопающий за спасательный круг, и двигался вперед, не зная, найдет ли силы для следующего шага. Ванная была маленькой, но уютной. Пахло мылом и сухими травами. На полке стояли свечи — не зажженные, но Харви почему-то знал, что вечером они горят, разбрасывая по комнате мягкий, теплый свет. Глория помогла ему сесть на край ванны. Он был слишком слаб, чтобы стоять, и она, кажется, понимала это. Она подала ему полотенце — чистое, мягкое, пахнущее лавандой — и отвернулась, давая время привести себя в порядок. — Если нужна будет помощь, позови, — сказала она. — Я за дверью. Харви кивнул, хотя она не видела. Он остался один. Он сидел на краю ванны, сжимая в руках полотенце, и смотрел на свои руки. Грязные. Сломанные. С обломанными ногтями и засохшей кровью. Руки человека, который когда-то пек пироги и завязывал розовые галстуки-бабочки. Руки, которые нажали ту кнопку, стирая себя из реальности. Он медленно, с трудом, начал раздеваться. Каждый сантиметр ткани, отдирающийся от раны, приносил новую боль. Рубашка — та самая, которую он носил там, в белой комнате — прилипла к ожогам на груди, и когда он потянул ее, корки треснули, и по животу потекла свежая кровь. Он замер, закусив губу, чтобы не закричать. «Терпи. Терпи. Ты привык. Ты можешь». Но он не мог. Не мог больше. Боль была слишком сильной, слишком долгой, слишком бесконечной. Он сидел, дрожа, сжимая в пальцах грязную ткань, и чувствовал, как слезы — снова — текут по щеке. — Харви? — голос Глории за дверью был встревоженным. — Ты в порядке? Он хотел сказать «да». Хотел сказать, что все хорошо, что он справится, что ей не нужно беспокоиться. Но слова не шли. Только всхлип вырвался из горла — тихий, жалкий, беспомощный. Дверь открылась. Глория вошла не спрашивая. Она увидела его — сидящего на краю ванны, с наполовину снятой рубашкой, дрожащего, плачущего, истекающего кровью. И не сказала ни слова. Она просто подошла и начала помогать. Молча. Осторожно. Ее пальцы — теплые, мягкие — скользили по его телу, отдирая прилипшую ткань от ран, смывая грязь. Она не боялась его шрамов. Не отворачивалась от ожогов. Не делала вид, что их не существует. Она просто делала то, что нужно было делать. Харви закрыл глаз и позволил ей. Он не помнил, когда в последний раз кто-то прикасался к нему без желания причинить боль. Не помнил, когда в последний раз чувствовал чьи-то руки на своем теле, и эти руки не были холодными, безжалостными, чужими. Глория мыла его. Сначала лицо — осторожно, обходя пустую глазницу, смывая засохшую кровь и грязь. Потом шею, плечи, руки. Потом грудь — там, где ожоги от спичек оставили свои круглые, аккуратные следы. Потом спину, живот, ноги. Она делала это так, будто мыла больного ребенка. Без смущения. Без брезгливости. Без жалости. Просто — то, что нужно сделать, чтобы человеку стало легче. — Вот, — сказала она, когда закончила. — Чистая одежда. Моя, но она тебе подойдет. Ты... ты слишком худой. Но ничего, откормим. Она помогла ему надеть чистую футболку и штаны. Ткань была мягкой, теплой, пахла той же лавандой, что и полотенца. Она была велика ему — он потерял столько веса там, в белой комнате, что собственная одежда висела на нем мешком. Но это было неважно. Важно было другое. Он был чистым. Впервые за долгое время. — Спасибо, — прошептал он, когда она помогла ему вернуться в комнату и уложила на диван. Глория укрыла его одеялом и села рядом. — Не за что, — сказала она. — Теперь отдыхай. Мояо скоро придет. Харви кивнул. Он чувствовал, как усталость снова наваливается на него — тяжелая, свинцовая, но не та, от которой хочется исчезнуть. А другая. Теплая. Живая. Усталость выздоравливающего. — Глория, — позвал он, уже проваливаясь в сон. — Мм? — Твоя сестра... она сможет? Правда? Глория помолчала. А потом ее рука легла на его спутанные волосы, и пальцы начали медленно, осторожно распутывать колтуны. — Она сможет, — сказала Глория. — Мояо сильная. Она вылечила меня. Вылечит и тебя. Нужно только время и терпение. Харви закрыл глаз. Ее пальцы скользили по его волосам, и это было так хорошо, так спокойно, так... по-человечески, что он не мог сдержать слез. — Я... — начал он. — Я хочу... я хочу быть собой. Тем, кто печет пироги. Кто тратит час на укладку. Кто... кто пахнет ванилью. — Будешь, — пообещала Глория. — Когда окрепнешь. Мы поможем. Она говорила так уверенно, что Харви почти поверил. Почти. — А костюм? — прошептал он. — Мой костюм... он остался там. В белой комнате. Я... я любил его. Светло-голубой. С розовой бабочкой. — Мояо сошьет новый, — сказала Глория. — Она умеет. Она модница. Следит за тенденциями. Она сделает тебе такой же. Точно такой же. Может быть, даже лучше. — И бабочку? — голос его становился тише, соннее. — Сохранит? — Сохранит. Харви улыбнулся. Впервые за долгое время. Слабо, неуверенно, уголками губ, но это была улыбка. — Это хорошо, — выдохнул он. — Я... я хочу быть красивым. Когда проснусь. — Будешь, — пообещала Глория, поправляя одеяло. — Самым красивым. Он уже не слышал. Он спал.

Он не знал, сколько прошло времени. Сон был глубоким, без сновидений, — темная, теплая, спасительная пустота, которая не требовала ничего, не пугала, не давила. Он просто плыл в ней, растворяясь, теряя себя, и это было хорошо. Это было правильно. Не нужно было думать. Не нужно было чувствовать. Не нужно было помнить. Но что-то вытащило его на поверхность. Звук. Тихий. Осторожный. Шаги. Харви не открывал глаз. Тело — наученное, вымуштрованное, знающее — замерло, сжалось, приготовилось. Шаги были не Глории. Он уже узнавал ее походку — мягкую, чуть скользящую, с легким шарканьем, потому что она, кажется, везде ходила босиком или в носках. Эти шаги были другими. Уверенными. Твердыми. Почти неслышными, но Харви уловил их — каждое движение, каждый скрип половиц. Кожа покрылась мурашками. Пальцы, лежащие поверх одеяла, дрогнули и медленно сжались в кулак. «Спокойно. Ты в безопасности. Глория сказала — это ее сестра. Врач. Она не сделает тебе больно». Но тело не верило. Тело помнило. Тело знало, что значит «врач» в белых комнатах. Что значит, когда в комнату входят твердой, уверенной походкой. Что значит, когда чьи-то глаза рассматривают тебя, оценивают. — Он спит? — голос был низким, чуть хрипловатым, с ноткой любопытства. Не таким мягким, как у Глории. Более... острым. — Уснул после того, как я помогла ему помыться, — ответила Глория. Голос ее был тихим, чтобы не разбудить, но Харви слышал каждое слово. — Он очень слаб. Потерял много крови. И веса. Я дала ему ромашковый чай с медом, больше пока ничего. — Правильно. Сначала нужно осмотреть. Потом кормить. Шаги приблизились. Харви чувствовал — кожей, затылком, каждым нервом, — что кто-то стоит рядом с диваном. Кто-то смотрит на него. Оценивает. Изучает. Он заставил себя дышать ровно. Не дергаться. Не показывать, что проснулся. Тишина затянулась. Харви чувствовал, как воздух в комнате сгущается, становится плотнее, тяжелее. Что-то изменилось. Энергия. Атмосфера. Словно в комнату вошло что-то большое, древнее, могущественное. Он не знал, что это было, но его тело — каждая клетка, каждый нерв — откликнулось на это присутствие. — Не притворяйся, — вдруг сказала Мояо. — Я знаю, что ты не спишь. Харви вздрогнул. Веки дрогнули, но он не открыл глаз — не сразу. Страх был слишком сильным. Слишком старым. Слишком въевшимся в плоть. — Харви, — голос Глории был мягким, успокаивающим. — Это моя сестра. Лиза. Она не сделает тебе больно. Обещаю. Он открыл глаз. Мир качнулся, расплылся, сфокусировался. И первое, что он увидел, были глаза. Красные. Не просто красные — они были цвета запекшейся крови, цвета рубинов, в которые смотрят и не могут отвести взгляд. И в них не было дна. Абсолютно. Казалось, если смотреть в них слишком долго, можно провалиться, упасть, потеряться навсегда. Харви смотрел и не мог отвести взгляд. — Бездонные глаза, — прошептал он, не понимая, откуда взялись эти слова. Легкая улыбка тронула губы Мояо. Тонкие, бледные, почти такого же цвета, как ее кожа. — Знаешь, — сказала она. — Это редкость. Обычно люди сначала замечают рога. Она чуть наклонила голову, и Харви увидел их — изогнутые, темные, почти сливающиеся с фиолетовыми волосами. Рога. Настоящие. Не украшение. Не иллюзия. Они росли из ее головы, как корона, как оружие, как знак того, что она — не человек. Заостренные уши, которые он сначала принял за часть прически, дрогнули, когда он замер, разглядывая их. — Ты боишься? — спросила Мояо. В ее голосе не было вызова. Только любопытство. И что-то еще — что-то, похожее на ожидание. Харви посмотрел в ее глаза. Бездонные. Красные. В них не было ужаса. Не было угрозы. Только... глубина. Такая же, как в пустоте, из которой его вытащили, но другая. В этой глубине было что-то живое. Что-то, что смотрело на него не как на вещь, не как на сломанный инструмент, не как на то, что можно использовать. — Нет, — сказал он. И это было правдой. Он боялся многого. Боялся темноты, которая может оказаться бесконечной. Боялся одиночества, которое стирает. Боялся боли, которая возвращается снова и снова. Боялся, что Тоби его не вспомнит. Боялся, что никогда не сможет быть собой. Но Мояо он не боялся. Она была странной. Пугающей. Нечеловеческой. Но в ней не было того, что было в белой комнате. Не было равнодушия. Не было профессиональной жестокости. Не было удовольствия от чужой боли. — Хорошо, — Мояо кивнула, и в этом кивке было одобрение. — Тогда не дергайся. Я сниму повязку. Ее пальцы — прохладные, гибкие, с аккуратными ногтями, покрытыми темным лаком — коснулись его лица. Харви замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Повязка. Та, что скрывала пустоту. Та, что делала его почти нормальным. — Тихо, — сказала Мояо. — Дыши. Не сжимайся. Она отклеивала повязку медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром. Воздух коснулся обнаженной раны, и Харви почувствовал, как она отзывается тупой, ноющей болью. Но это было не страшно. Он привык. — Глория, свет, — сказала Мояо. Комната наполнилась мягким, ровным светом — не тем, ярким, режущим, которым освещали его в белой комнате, а теплым, живым, от лампы, которую Глория поставила на столик рядом с диваном. Мояо склонилась над ним. Ее лицо было совсем близко — в нескольких дюймах от его. Харви видел каждую деталь: тонкую кожу, высокие скулы, бледные, почти белые губы. И глаза. Красные, бездонные, которые смотрели на его рану, на пустую глазницу, на рваные края, на темную, сочащуюся жидкость. — Сильно болит? — спросила она. — Привык, — ответил Харви. Она посмотрела на него. В ее взгляде мелькнуло что-то — боль? гнев? сострадание? — и тут же исчезло. — Отвыкай, — сказала она резко. — Тебе придется отвыкать от многого. Эти слова — те же, что говорила Глория — прозвучали иначе. В устах Мояо они были почти приказом. Не жестоким. Не требовательным. Но твердым. Как у человека, который знает, что такое боль, и не позволит ей властвовать над собой. Она выпрямилась и отошла на шаг. Харви увидел ее полностью. Высокая — выше Глории, выше него самого, наверное. Худая, почти хрупкая, но в этой хрупкости чувствовалась сила. Тонкая талия, длинные ноги, узкие плечи. Одежда — темная, облегающая, с асимметричным кроем — сидела на ней идеально. Она была модной. Стильной. Не такой, как Глория в ее мешковатых свитерах. Мояо была красивой. Не человеческой красотой — другой. Острой. Опасной. Красотой хищника, который может быть нежным, но не перестает быть хищником. — Раздевайся, — сказала она. Харви замер. — Я... — начал он. — Мне нужно осмотреть раны, — голос Мояо был ровным, спокойным. — Все. На теле. Я должна знать, что лечить, в каком порядке, сколько времени это займет. И я должна понять, как глубоко проникла боль. Она говорила как врач. Как профессионал. В ее голосе не было ничего, что могло бы напугать или смутить. Просто факты. Просто работа. Харви посмотрел на Глорию. Та стояла у камина, подкладывая поленья в огонь. Она не смотрела на него — давала пространство, давала время. Хвост ее был неподвижен, уши повернуты в его сторону, но она не вмешивалась. — Я помогу, — сказала Глория, не оборачиваясь. — Если нужно. Харви покачал головой. Медленно, осторожно. Он сам. Он справится. Он должен научиться справляться сам. Пальцы дрожали, когда он потянул край футболки. Та самая, которую Глория надела на него час назад. Чистая, мягкая, пахнущая лавандой. Теперь он снимет ее, и под ней будет его тело — изломанное, истерзанное, покрытое следами того, что с ним сделали. Футболка задралась, открывая живот. Харви замер, чувствуя, как воздух касается кожи. Свежий. Теплый. Не такой, как в белой комнате. — Дальше, — сказала Мояо. Он стянул футболку через голову. Движение было мучительным — плечи взвыли, спина отозвалась болью, пустая глазница заныла. Но он сделал это. Сделал сам. Он сидел на диване, в одной чужой штанине, с обнаженным торсом, и смотрел на Мояо. Ждал. Боялся. Не ее — того, что она увидит. Те следы, которые останутся с ним навсегда. Те, которые не смыть, не спрятать, не забыть. Мояо смотрела. Молча. Внимательно. Ее красные глаза — бездонные, страшные, прекрасные — скользили по его телу, останавливаясь на каждой ране, на каждом шраме, на каждом следе того, что с ним сделали. Ожоги от спичек. Аккуратные, круглые, покрывающие грудь и живот. Пять на правой стороне. Семь на левой. Три — ниже пупка. Они были старыми — зажившими, но не зажившими до конца. Кожа вокруг них сморщилась, стянулась, стала пергаментной. Порезы. Тонкие, ровные линии, тянущиеся по рукам, плечам, ребрам. Некоторые были поверхностными, другие — глубокими, оставившими после себя некрасивые, багровые шрамы. Ножницы. Скальпель. Может быть, что-то еще. Он не смотрел, когда они это делали. Отворачивался. Закрывал глаз. Сжимал зубы. Гематомы. Старые, пожелтевшие, почти сошедшие — и свежие, темно-фиолетовые, почти черные, покрывающие спину и поясницу. Молоток. Или что-то тяжелое. Он перестал различать инструменты после третьего дня. И пустая глазница. Та, что скрывала правую сторону лица. Рваные края, втянутая кожа, синевато-фиолетовый оттенок некроза. Темная жидкость, которая сочилась из раны даже сейчас, когда ее очистили и перевязали. Мояо молчала долго. Харви не смотрел на нее. Он смотрел в пол, на свои руки, сжатые в кулаки, на побелевшие костяшки. Он чувствовал себя обнаженным. Не потому, что на нем не было одежды — с этим он как-то справлялся. А потому, что она видела. Видела всё. Каждый след. Каждый шрам. Каждое доказательство того, что с ним сделали. — Кто? — спросила Мояо. Голос ее был тихим. Тише, чем раньше. В нем не было любопытства. Был вопрос. Такой, на который она хотела знать ответ. — Не знаю, — сказал Харви. — Я не видел их лиц. Только... инструменты. — Кто приказал? Он поднял голову. Посмотрел в ее красные глаза. Бездонные. В них не было жалости — той, которая хуже пощечины. В них было что-то другое. Понимание? Он не знал. — Ын Ми, — сказал он. — Моя жена. Мояо кивнула, словно ожидала этого ответа. — Она смотрела? — спросила она. — Все дни. За стеклом. Мояо молчала. Ее пальцы — те, что были такими прохладными и гибкими — коснулись его груди. Осторожно. Почти невесомо. Она касалась ожогов, порезов, шрамов, и в этом прикосновении не было боли. Только... изучение. Как у врача, который осматривает пациента, чтобы понять, как помочь. — Я смогу помочь, — сказала она. — Не сразу. Не быстро. Но смогу. Ожоги уйдут. Порезы затянутся. Гематомы рассосутся. Глаз... глаз сложнее. Он будет расти. Нужно время. Неделя. Может быть, две. Она отняла руку и посмотрела на Глорию. Та стояла у камина, прижимая руки к груди, и Харви видел, как дрожат ее пальцы. Уши прижаты к голове, хвост неподвижен. Она боялась. Не за себя — за него. — Ты знала, на что идешь? — спросила Мояо у сестры. — Знала, — ответила Глория. Голос ее был твердым. — И все равно пошла. Мояо снова посмотрела на Харви. — Она нашла тебя в пустоте, — сказала она. — Вытащила оттуда, где никто не выживает. Принесла в свой дом. Отмыла, укрыла. Теперь просит меня вылечить тебя. Она говорила спокойно, ровно, словно перечисляла факты. Но в этом спокойствии было что-то, от чего у Харви перехватило дыхание. — Зачем? — спросил он, глядя на Глорию. — Зачем ты это делаешь? Я же... я ничто. Сломанная вещь, которую... — Не надо, — перебила Глория. Она подошла к дивану, села на край, взяла его руку в свои. Пальцы у нее были теплыми. Живыми. Настоящими. — Не называй себя так, — сказала она. — Никогда. Ты не сломанная вещь. Ты Харви. Ты человек, который прошел через ужасные вещи. И ты заслуживаешь того, чтобы тебе помогли. Она говорила с такой уверенностью, с такой верой, что Харви не мог найти слов. Он просто смотрел на нее — на девушку с кошачьими ушами и лисьим хвостом, которая вытащила его из пустоты, и не понимал. Не понимал, почему она это делает. Почему она тратит на него время, силы, тепло. Почему она позвала сестру — ту, что могла бы отказать, но не отказала. — Ты не заслужил того, что с тобой сделали, — добавила Глория. — Никто не заслуживает. Харви опустил голову. Слезы — снова — потекли по щеке, капая на одеяло, на его руки, на ее пальцы, которыми она сжимала его ладонь. Он не мог их остановить. Не мог контролировать. Они текли сами, и это было... правильно. — Я не знаю, как... — прошептал он. — Я не умею... принимать помощь. Я всегда только... отдавал. Угождал. Был удобным. — Забудь, — резко сказала Мояо. Он поднял голову. Она стояла перед ним, скрестив руки на груди, и в ее красных глазах горело что-то, похожее на гнев. Но гнев был не на него. — Забудь это слово, — сказала она. — «Удобный». Ты не вещь. Не игрушка. Не то, что можно сломать и выбросить. Ты человек, который прошел через ад. И теперь ты здесь. С нами. И мы будем тебя лечить, кормить, одевать, потому что ты нуждаешься в помощи. А не потому, что ты «удобный». Она говорила жестко. Сурово. Почти зло. Но в этой злости было что-то, что заставило Харви выпрямиться. Не физически — сил не было. Но внутри. Где-то глубоко, там, где прятался настоящий Харви, тот, который пек пироги и завязывал розовые галстуки-бабочки, что-то шевельнулось. Выпрямилось. Подняло голову. — Я попробую, — сказал он. — Попробуешь, — кивнула Мояо. — А я помогу. Она подошла к столу, где стояла ее сумка — черная, кожаная, с множеством застежек. Харви не заметил, когда она ее принесла. Может быть, она была здесь всегда. Может быть, Мояо создала ее из чернил, как и все остальное. Она открыла сумку и достала что-то, чего Харви не мог разглядеть. Маленький флакон. Темный. Непрозрачный. От него исходило странное свечение — или ему казалось? — Чернила, — сказала Мояо, видя его взгляд. — Моя сила. Ими я лечу. Она подошла ближе, села на край дивана рядом с Глорией. Харви почувствовал запах — странный, незнакомый. Что-то между озоном и цветущей вишней. Что-то живое. Дышащее. — Это будет больно, — предупредила Мояо. — Чернила должны проникнуть глубоко. В кожу. В мышцы. В кости. Туда, где боль еще живет. Они выжгут ее. Но сначала... сначала будет больно. Очень. Харви посмотрел на флакон. Темное стекло, внутри которого плескалась черная, густая жидкость. Чернила. Живые. Дышащие. Он чувствовал их присутствие — как что-то древнее, могучее, нечеловеческое. — Я готов, — сказал он. Мояо посмотрела на него. В ее красных глазах — бездонных, страшных, прекрасных — мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Терпи, — сказала она. — И помни: ты не один. Она откупорила флакон. И мир потемнел. Чернила были холодными. Они коснулись его груди — там, где ожоги от спичек оставили свои круглые, аккуратные следы — и Харви почувствовал, как что-то проникает внутрь. Сквозь кожу. Сквозь мышцы. Сквозь кости. Туда, где боль пряталась, свернувшись клубком, не желая отпускать свою жертву. Боль вспыхнула. Она была ярче, чем всё, что он чувствовал раньше. Ярче, чем инструменты в белой комнате. Ярче, чем момент, когда они вырезали его глаз. Ярче, чем все дни боли, сложенные в один. Харви закричал. Он не мог сдержаться. Не мог закусить губу, не мог сжать зубы, не мог притвориться, что его нет. Крик вырвался из горла сам — дикий, животный, полный той боли, которую он копил в себе все эти дни, недели, месяцы. Он сжимал чью-то руку. Не видел чью. Не мог видеть. Мир исчез, остались только чернила, которые текли по его телу, выжигая боль, вытаскивая ее из самого сердца, из самых глубин, куда она забралась. — Держись, — чей-то голос пробился сквозь шум в ушах. — Держись, Харви. Ты справишься. Он не знал, чей это голос. Глории? Мояо? Или это просто его собственное отчаяние приняло чужую форму? Чернила текли. Они обволакивали его, проникали в каждую рану, в каждый шрам, в каждый след того, что с ним сделали. Они были холодными, но жгли. Они были живыми, но умирали, выжигая его боль. — Терпи, — голос Мояо. Близко. Реально. — Чернила должны проникнуть глубоко. Я знаю, что больно. Но они должны проникнуть. Харви открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Сознание ускользало, распадалось на куски, уносилось куда-то, где не было боли. Он чувствовал, как его тело — изломанное, истерзанное — расслабляется, отпускает, сдается. — Я терплю, — прошептал он. Или ему показалось. — Я привык. — Отвыкай, — голос Мояо был твердым, почти жестоким. — Тебе придется отвыкать от многого. Харви открыл глаз. Единственный. Треснутый, как старое стекло. И увидел ее. Она сидела рядом, и ее пальцы — тонкие, гибкие, с аккуратными ногтями, покрытыми темным лаком — касались его лица. Чернила текли из ее рук — не из флакона, как он думал сначала, а из нее самой. Из кончиков пальцев. Из ладоней. Из всего ее тела, которое стало текучим, жидким, черным. Она была чернилами. Она была чем-то, что не укладывалось в его понимание мира. Но она не пугала его. — Вы тоже... — прошептал он. — Вы тоже прошли через это? В ее глазах — красных, бездонных — мелькнуло что-то. Боль? Воспоминание? Он не знал. Она не ответила. Только на мгновение ее пальцы замерли на его лице, и в этом молчании было больше ответа, чем в любых словах. — Потом, — сказала она. — Сначала ты. Чернила потекли быстрее. Они заполняли его, заживляли, успокаивали. Боль уходила — не сразу, не полностью, но уходила. Отступала. Сворачивалась. Пряталась там, где чернила еще не добрались. Харви закрыл глаз. Он чувствовал, как чернила текут по его телу, как вода по высохшему руслу реки. Они несли с собой что-то новое. Жизнь. Тепло. Надежду. Они затягивали раны, смывали боль, заполняли пустоту там, где раньше было только отчаяние. Он слышал голоса. Глория говорила что-то — успокаивала, наверное. Мояо отвечала — коротко, отрывисто. Он не разбирал слов. Только ритм. Только присутствие. — Спи, — сказал кто-то. — Когда проснешься, будет легче. И Харви послушался. Он спал долго. Глубоко. Без снов. Чернила делали свое дело. Они текли по его телу, проникая в каждую клетку, заживляя, восстанавливая, возвращая то, что было отнято. Ожоги бледнели, порезы стягивались, гематомы рассасывались. И там, где раньше была пустота — там, где глазница зияла рваной, страшной раной — что-то росло. Медленно. Болезненно. Но росло. Глория сидела в кресле у камина, глядя на спящего Харви. Рядом с ней, на подлокотнике, сидела Мояо — нога на ногу, руки скрещены на груди. Ее фиолетовые волосы отливали багрянцем в свете огня, рога отбрасывали странные, изогнутые тени на стену. — Он справится, — сказала Мояо. — Он сильнее, чем кажется. — Я знаю, — ответила Глория. — Я видела его в пустоте. Он держался. Даже когда уже ничего не осталось, он держался. Мояо посмотрела на сестру. В ее красных глазах мелькнуло что-то теплое — то, что она показывала только Глории. — Ты правильно сделала, что привела его, — сказала она. — Он не заслужил того, что с ним сделали. — Никто не заслуживает, — тихо сказала Глория. Они замолчали. Огонь в камине потрескивал, угли мерно пульсировали, разбрасывая по комнате багровые отсветы. Харви спал, свернувшись калачиком под одеялом, и его дыхание было ровным, спокойным. — У него будет новый глаз, — сказала Мояо. — Через неделю. Может быть, через две. Он будет видеть. Не сразу, но будет. — А шрамы? Мояо пожала плечами. — Некоторые уйдут. Другие — останутся. Но они станут частью его. Как мои рога. Как твои уши. Как всё, что делает нас теми, кто мы есть. Глория кивнула. Она смотрела на Харви, и в ее серо-зеленых глазах отражался огонь камина. — Он хотел костюм, — сказала она вдруг. — Свой старый. Светло-голубой. С розовой бабочкой. Говорил, что хочет быть красивым, когда проснется. Мояо усмехнулась. В этой усмешке не было насмешки — только тепло. — Сошью, — сказала она. — У меня есть ткань. И пуговицы. И бабочку сохраню. Сделаю ему подарок, когда встанет. Она помолчала, а потом добавила: — Он сказал, что пахнет ванилью. Раньше. Нужно будет купить ваниль. Для выпечки. И гель для волос. Чтобы укладывал их, как раньше. Глория улыбнулась. Улыбка была грустной, но светлой. — Ты становишься сентиментальной, — сказала она. — Молчи, — буркнула Мояо, но в ее голосе не было злости. — Просто... я знаю, каково это. Быть сломанным. Быть вещью. Быть тем, кого ломают и смотрят. И знать, что кто-то смотрит на тебя и не видит человека. Она замолчала. Ее пальцы — те, что были такими прохладными и гибкими — сжались в кулак. — Я не позволю, чтобы с ним снова так поступили, — сказала она. — Никто не позволит. Глория кивнула. Она взяла руку сестры — холодную, чернильную, живую — и сжала ее. — Мы ему поможем, — сказала она. — Все вместе. Они смотрели на спящего Харви, и в тишине комнаты, в тепле камина, в ровном дыхании человека, который прошел через ад и выжил, было что-то, что давало надежду. На то, что все будет хорошо. На то, что он справится. На то, что он будет жить. Харви спал. И ему снилось, как он стоит перед зеркалом в новом костюме, и на груди у него сияет розовая брошь из старого галстука, и два глаза — два! — смотрят на его отражение. И он улыбается. Потому что знает: все будет хорошо. Потому что верит. Потому что надеется. Потому что рядом есть те, кто дал ему этот шанс.