Глава 4: Вопросы

Сон был странным. Не тем глубоким, спасительным забытьем, которое укрывало его после того, как чернила сделали свою работу. И не тем тягучим, липким полузабытьем, в котором он провел бесконечные дни в серой пустоте. Это было что-то другое. Между сном и явью. Между прошлым и настоящим. Харви видел образы. Они проплывали перед внутренним взором, не задерживаясь, не цепляясь за сознание. Тоби, смеющийся, когда Харви подбрасывает его в воздух. Кухня, залитая утренним солнцем, и тесто для пирога, которое он вымешивает руками. Светло-голубой пиджак, висящий на плечиках, и розовый галстук-бабочка, который он завязывает перед зеркалом. А потом — темнота. Белая комната. Холодный свет ламп. Инструменты, разложенные на стерильной поверхности. И стекло. Всегда стекло. За которым кто-то стоит. Смотрит. Наблюдает. Он не видел ее лица. Не хотел видеть. Не мог. Харви дернулся, пытаясь вынырнуть из сна, но образы не отпускали. Они кружились вокруг него, как хищные птицы, выжидая момент, чтобы наброситься. Боль была близко. Он чувствовал ее присутствие — там, на границе сознания, где чернила еще не успели заживить все раны. — Нет... — прошептал он. — Пожалуйста... нет... — Харви. Голос пробился сквозь пелену сна. Мягкий. Теплый. Он не принадлежал белой комнате. Не принадлежал тем, кто причинял боль. — Харви, проснись. Он открыл глаз. Мир качнулся, расплылся, сфокусировался. Над ним склонилась Глория. Ее серо-зеленые глаза смотрели с тревогой, кошачьи уши прижаты к голове, хвост неподвижен. Она была здесь. Настоящая. Живая. — Ты кричал во сне, — сказала она тихо. — Я испугалась. Харви не помнил, чтобы кричал. Но горло саднило, и голос не слушался, когда он попытался что-то сказать. Он только покачал головой — слабо, едва заметно. Глория не стала задавать вопросов. Она протянула руку к столику, где стояла кружка с чаем — новым, горячим, пахнущим ромашкой и медом. Помогла ему приподняться, поднесла к губам. Харви пил медленно. Жидкость обжигала губы, но тепло, разливающееся по горлу, было таким нужным, таким правильным. Он чувствовал, как страх, сковавший его во сне, медленно отпускает, уступая место усталости. — Где... — начал он, оглядываясь. — Мояо ушла, — ответила Глория, угадав его вопрос. — Она вернется через несколько дней. Чернилам нужно время, чтобы... прижиться. Она помогла ему опустить голову обратно на подушку. Харви заметил, что повязка на правом глазу сменилась — она была свежей, чистой, аккуратно завязанной. Под ней... под ней что-то было. Не пустота. Что-то живое. Что-то, что росло. — Я чувствую, — прошептал он, касаясь пальцами повязки. — Там... что-то есть. — Глаз, — просто сказала Глория. — Мояо сказала, что он будет расти. Медленно. Сначала ты увидишь только свет и тени. Потом — больше. Нужно время. Харви кивнул. Он не знал, что чувствовать. Надежду? Страх? И то, и другое смешалось в один тяжелый ком, который застрял где-то в груди. — Ты... — начал он и замолчал. Слова не шли. Слишком много их накопилось за эти дни, недели, месяцы молчания. Он не знал, с чего начать. — Я могу подождать, — сказала Глория. Она села в кресло напротив дивана, поджав под себя ноги. — Ты не обязан говорить сейчас. Или вообще когда-либо. Но если хочешь — я слушаю. Харви молчал. Он смотрел на огонь в камине — Глория снова разожгла его, и теперь пламя весело плясало, разбрасывая по комнате золотистые блики. В их свете ее лицо казалось мягким, почти детским. Кошачьи уши расслабились, хвост лежал на подлокотнике кресла, кончик с фиолетовой кисточкой чуть подрагивал. — Меня зовут Харви, — сказал он наконец. — Харви Харман Харвингтон. Он назвал полное имя, как в те времена, когда его представляли на сцене. Сейчас это казалось странным и неуместным. Он был не тем Харви. Он был сломанной, грязной, истекающей кровью версией того человека. Но это было все, что у него осталось от прежнего себя. — Я знаю, — тихо сказала Глория. — Я уже говорила. — Да. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Но я... я не знаю, кто я теперь. Слова вырвались сами. Непрошеные. Неожиданные. Но раз они уже были сказаны, он продолжил. — Там, в белой комнате... они говорили, что я — продукт. Код. Игрушка, которую создали, чтобы... чтобы быть тем, кем нужно. Мужем. Отцом. Ведущим. Продавцом. Кем угодно. Лишь бы был полезен. Он замолчал. Горло сжалось, и он не мог выдавить из себя ни звука. Слишком долго он носил это в себе. Слишком долго повторял эти слова, пока они не стали правдой. Глория не перебивала. Она сидела неподвижно, только глаза ее — серо-зеленые, живые — смотрели на него с таким вниманием, с такой серьезностью, что он не мог остановиться. — Десять лет, — продолжил он. — Десять лет я думал, что у меня есть семья. Ын Ми... она была... она казалась... — Он запнулся, подбирая слова. — Она улыбалась мне по утрам. Целовала перед сном. Мы вместе выбирали обои для детской. Я пек пироги по воскресеньям, и она говорила, что это самые лучшие пироги в мире. Голос его дрогнул. Он закрыл глаз — единственный, который еще видел — и перед внутренним взором снова возникла кухня, залитая солнцем. Ын Ми сидит за столом, Тоби возится с игрушками на полу, а он достает из духовки пирог, и запах ванили разносится по всему дому. — Я думал, что это настоящая жизнь, — прошептал он. — Что я настоящий. Что меня любят. Он открыл глаз и посмотрел на Глорию. — А потом я узнал правду. Тишина повисла в комнате. Огонь потрескивал, угли мерно пульсировали. Где-то за окном ветер шевелил ветви деревьев, и тени от них плясали на стенах. — Как ты узнал? — спросила Глория. Голос ее был мягким, но в нем не было жалости. Только вопрос. Харви помолчал. Воспоминания нахлынули — те, что он пытался забыть, те, что преследовали его в серой пустоте. Он не хотел говорить о них. Но слова рвались наружу, и он не мог их остановить. — Я случайно увидел, — сказал он. — Ее телефон. Она забыла его на кухне, когда ушла в душ. Я хотел поставить его на зарядку — она всегда забывала ставить на зарядку, и я... я всегда ставил. Заботился. Думал, что так и надо. Он усмехнулся. Усмешка была горькой, ломкой. — На экране было сообщение. Не от нее. О ней. Я не хотел читать. Правда. Я просто взял телефон, и он зажегся, и я увидел... я увидел свое имя. Он замолчал. Слова застряли в горле. Он не мог произнести их вслух. Не мог повторить то, что было написано в том сообщении. — «Образец 734, — прошептал он наконец. — Фаза завершена. Утилизация через 72 часа». Глория не сказала ничего. Она просто смотрела на него, и в ее глазах было столько боли, словно это ей причинили эту боль. — Я не понял сначала, — продолжил Харви. — Думал, что это ошибка. Что какой-то чужой телефон, чужое сообщение, чужое имя. Но потом... потом я открыл другие сообщения. И увидел. Он смотрел в потолок, не мигая. Глаз его был сухим, но внутри, где-то глубоко, что-то разрывалось на части. — Там было все. Мои файлы. Мои параметры. Мои функции. Я был описан как... как товар. С перечнем характеристик. Срок годности. Рекомендации по эксплуатации. Он рассмеялся. Смех был страшным — сухим, ломким, без капли веселья. — Знаешь, что было в списке моих достоинств? «Высокая степень эмпатии. Склонность к угодничеству. Низкая самооценка. Легко поддается манипуляции». Он замолчал. Тишина стала тяжелой, почти осязаемой. — Я был идеальным продуктом, — сказал он. — Созданным, чтобы быть удобным. Чтобы никто не заметил, что за этим стоит. — Харви... — начала Глория. — Я не хочу жалости, — перебил он. — Я просто... я должен это сказать. Должен кому-то сказать. Я никому не говорил. Никогда. Я даже не плакал. Не мог. Думал, если заплачу, значит, сломался. А я не мог сломаться. Я должен был быть сильным. Ради Тоби. Ради нее. Ради... ради того, чтобы быть хорошим. Он закрыл глаз. Слезы — снова — потекли по щеке. Горячие, соленые, бесконечные. — Я не сказал ей, что видел. Не мог. Я думал... думал, если буду достаточно хорошим, если буду достаточно удобным, если буду делать все правильно, она... она передумает. Она поймет, что я — не продукт. Что я человек. Что я... Он не договорил. Слова кончились. Осталась только боль — та, что жила в нем все эти дни, недели, месяцы. Та, что не уходила даже когда чернила заживляли раны. Глория встала с кресла. Подошла к дивану. Села на край, рядом с ним. Ее рука легла на его плечо — осторожно, легко, как в тот раз, в пустоте. — Ты человек, — сказала она. — Ты всегда был человеком. Не продуктом. Не игрушкой. Не кодом. Человеком, который любил, заботился, растил сына. И ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили. Настоящей любви. Не за то, что ты удобный. А просто за то, что ты — это ты. Харви молчал. Слезы текли по его щеке, падая на подушку, на одеяло, на ее руку, которой она сжимала его плечо. Он не вытирал их. Не мог. Слишком долго он сдерживался. Слишком долго был сильным. — Я не знаю, кто я, — прошептал он. — Без нее. Без Тоби. Без... без роли, которую я играл. Я не знаю, есть ли во мне что-то настоящее. Или я просто... набор функций, которые можно заменить. — Ты — это ты, — твердо сказала Глория. — Не набор функций. Не роль. Ты — Харви. Человек, который пек пироги по воскресеньям. Который тратил час на укладку волос. Который пах ванилью. Который любил своего сына. Который выжил там, где никто не выживает. Который не сдался в пустоте. Это все — ты. Настоящий. Она говорила с такой уверенностью, с такой верой, что Харви почти поверил. Почти. — А если я... — начал он и запнулся. Слова были слишком тяжелыми. Слишком страшными. Но он должен был их произнести. — А если я действительно... создан? Если меня не было до того, как меня... запрограммировали? Если все мои чувства, все воспоминания — просто... данные? Глория помолчала. Ее пальцы скользнули по его плечу, успокаивая, согревая. — Знаешь, — сказала она наконец, — я много думала об этом. О том, что значит быть настоящим. Моя сестра... она была создана в лаборатории. Ее сделали из чернил и боли. Но она — настоящая. Она любит. Она заботится. Она злится, когда я забываю поесть, и шьет мне свитера, даже когда я говорю, что мне не нужно. Это все — настоящее. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Твои чувства — настоящие. Твоя боль — настоящая. Твоя любовь к Тоби — настоящая. Пироги, которые ты пек, были настоящими. Ты — настоящий. Не важно, как ты появился на свет. Важно, кем ты стал. А ты стал человеком. Настоящим. С сердцем, которое болит. С душой, которую можно сломать. И с силой, чтобы выжить. Харви слушал. Слова Глории падали в тишину, как капли дождя в сухую землю. Они проникали глубоко, туда, где боль пустила корни, где отчаяние засело так прочно, что он уже не представлял жизни без него. — Ты веришь в это? — прошептал он. — Правда? — Правда, — ответила она. — Я видела тебя в пустоте. Ты кричал, но ты не исчез. Ты ждал, и ты не сдался. Это не код. Это человек. Харви закрыл глаз. Слезы все еще текли, но они были другими. Не теми, солеными, горькими, что выжигали душу. А другими. Теплыми. Живыми. — Я... — начал он и замолчал. Слова застряли в горле. Слишком большими они были. Слишком тяжелыми. Слишком неправдоподобными для того, кто последние дни считал себя вещью, которую можно сломать и выбросить. — Я попробую, — выдохнул он наконец. — Поверить. В то, что я... человек. Глория улыбнулась. Улыбка была грустной, но светлой. — Попробуешь, — повторила она. — А я помогу. Она поднялась с дивана, подошла к камину, подбросила поленья. Огонь вспыхнул ярче, разбрасывая по комнате золотистые блики. Харви смотрел на нее — на девушку с кошачьими ушами и лисьим хвостом, которая вытащила его из пустоты, и чувствовал, как что-то в груди отпускает. — Глория, — позвал он. Она обернулась. — Спасибо, — сказал он. — За то, что слушала. За то, что... не отвернулась. Она покачала головой. — Не за что. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя слушали. И чтобы тебе верили. Она села обратно в кресло, поджав под себя ноги. Хвост ее обвился вокруг талии, кончик с фиолетовой кисточкой успокоился. — Ты хочешь узнать, что было после того, как ты... — она запнулась, подбирая слова. — После того, как я нажал кнопку? — закончил за нее Харви. Голос его был ровным, почти спокойным. — Да. Хочу. Я должен знать. Глория помолчала. Ее уши дрогнули, поворачиваясь к нему, словно она прислушивалась к чему-то, чего он не слышал. — Твоя команда сработала, — сказала она. — Не полностью, но сработала. Система, в которой ты был... она получила сигнал. Данные о том, что происходило в белой комнате, были переданы. Ын Ми... ее остановили. Харви замер. — Остановили? — переспросил он. — Как? — Ее арестовали, — сказала Глория. — Те, кто отвечал за программу, захотели скрыть следы. Они... они уничтожили все, что могли. Но твои данные — те, что ты отправил — сохранились. Их нашли. Их использовали. Она говорила спокойно, но Харви видел, как дрожат ее пальцы, сложенные на коленях. — Ын Ми сейчас под следствием, — продолжила Глория. — Ей предъявлены обвинения. Много обвинений. Не только в том, что она сделала с тобой. В том, что она делала с другими. Ты был не один. Харви смотрел на нее, не мигая. — Другие? — прошептал он. — Были другие? Глория кивнула. — Да. Не такие, как ты. Не... не созданные. Люди. Настоящие люди. Которых она... использовала. Которых ломала. Твои данные помогли их найти. Помогли остановить. Харви закрыл глаз. Голова кружилась. Слишком много информации. Слишком много правды. — А Тоби? — спросил он. Голос его дрогнул. — Что с Тоби? — Тоби с бабушкой, — ответила Глория. — С матерью Ын Ми. Она... она не знала. О том, что делала ее дочь. Когда узнала, она забрала Тоби. Он в безопасности. С ним все хорошо. Харви выдохнул. Воздух вырвался из легких со свистом, и он почувствовал, как что-то разжалось в груди. Тоби в безопасности. Тоби жив. Тоби не пострадал. — Он спрашивал о тебе, — добавила Глория. Харви открыл глаз. — Что? — прошептал он. — Тоби. Он спрашивает, где ты. Бабушка говорит, что ты уехал. Что тебе нужно было уехать. Но он не верит. Он говорит, что ты не уехал бы без него. Что ты не оставил бы его. Слезы снова потекли по щеке. Харви не вытирал их. — Он прав, — прошептал он. — Я не уехал бы. Я не оставил бы его. Никогда. — Я знаю, — сказала Глория. — И он знает. Поэтому он ждет. Ждет, когда ты вернешься. Харви закрыл лицо руками. Плечи его дрожали, но он не издал ни звука. Он плакал молча — так, как плачут, когда слез уже не осталось, но они все текут и текут. Глория не подошла к нему. Не обняла. Не стала утешать. Она просто сидела в кресле, смотрела на огонь и ждала. Ждала, пока буря утихнет. Ждала, пока он сможет говорить. — Я не могу вернуться, — наконец сказал он. Голос его был глухим, безжизненным. — Не таким. Не... не сломанным. Я не могу. Он не должен видеть меня таким. — Ты не сломан, — твердо сказала Глория. — Ты ранен. Это разные вещи. Раны заживают. А сломанное — чинят. Ты не сломан. Ты жив. И ты вернешься. Когда будешь готов. Не сейчас. Но когда-нибудь. Она говорила с такой уверенностью, что Харви почти поверил. Почти. — А если я никогда не буду готов? — прошептал он. — Будешь, — сказала Глория. — Потому что ты — это ты. Потому что ты любишь своего сына. Потому что ты не сдаешься. Я видела тебя в пустоте. Ты не сдался. И сейчас не сдашься. Харви молчал. Он смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, на угли, которые мерно пульсировали в такт его сердцебиению. И в этом танце, в этом тепле, в этом запахе дома было что-то, что начинало заживать. Медленно. Болезненно. Неуверенно. Но заживать. — Расскажи мне о ней, — сказал он вдруг. — О ком? — О Ын Ми. О том, что она делала. О том, что... что с ней стало. Я должен знать. Я должен понять. Глория посмотрела на него. В ее глазах было что-то — сомнение? страх? — но она кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я расскажу. Но не сегодня. Сегодня ты должен отдыхать. Ты и так слишком много сделал для одного дня. Харви хотел возразить, но слова застряли в горле. Усталость навалилась на него — тяжелая, свинцовая, неумолимая. Он не заметил, как она подкралась, как скрутила мышцы, отяжелила веки. — Я... — начал он и замолк. — Спи, — сказала Глория. — Завтра будет новый день. Мы поговорим завтра. Харви кивнул. Он чувствовал, как сознание уплывает, как мир становится размытым, далеким. Он боролся со сном, но сон был сильнее. Сон был теплым. Сон был безопасным. — Глория, — прошептал он, уже проваливаясь в забытье. — Мм? — Спасибо... за все. Она не ответила. Но он почувствовал, как ее рука коснулась его волос — осторожно, легко, как в тот раз, в пустоте. И это прикосновение было последним, что он запомнил, прежде чем провалиться в темноту. --- Он спал долго. Или недолго. Он не знал. Время в этом доме текло иначе — оно не давило, не торопило, не требовало. Оно просто было. Текло, как река, унося с собой боль, оставляя на берегу только тишину и покой. Ему снилась кухня. Та самая, из его старой жизни. Светлая, уютная, пахнущая корицей и ванилью. Он стоял у плиты, месил тесто, и руки его были чистыми, сильными, без шрамов. За столом сидел Тоби — маленький, смешной, с вечно взлохмаченными волосами. Он болтал ногами и что-то рассказывал — Харви не слышал слов, только голос, звонкий, радостный. Харви улыбался. Он чувствовал, как тесто послушно тянется в руках, как пахнет дрожжами и мукой, как солнце светит в окно, разливая по комнате золотистый свет. Потом Тоби вскочил, подбежал к нему, дернул за рукав. Харви наклонился, подхватил его, подбросил в воздух. Тоби засмеялся, и смех его был самым прекрасным звуком на свете. — Папа, — сказал Тоби. — Папа, вернись. Харви открыл глаз. Комната была залита мягким, утренним светом. Огонь в камине почти погас, остались только угли, которые мерно пульсировали, разбрасывая багровые отсветы. Где-то за окном пели птицы — первые, робкие, весенние. Глория сидела в кресле, свернувшись калачиком, и спала. Уши ее были расслаблены, хвост обвивал талию, кончик с фиолетовой кисточкой чуть подрагивал во сне. Она выглядела такой юной, такой уязвимой, что у Харви перехватило дыхание. Он смотрел на нее и думал. Думал о том, что сказала Глория. О том, что он — человек. О том, что он заслуживает любви. О том, что Тоби ждет его. Думал о том, что, может быть, когда-нибудь он сможет вернуться. Не сломанным. Не побежденным. А живым. Настоящим. Тем, кто пек пироги по воскресеньям. Кто тратил час на укладку волос. Кто пах ванилью. Он не знал, сколько времени это займет. Недели? Месяцы? Годы? Он не знал, сможет ли когда-нибудь забыть белую комнату. Сможет ли перестать вздрагивать от прикосновений. Сможет ли снова доверять. Но он знал одно. Он не один. И, может быть, этого было достаточно, чтобы попробовать жить дальше. Харви закрыл глаз. Дыхание его было ровным, спокойным. Боль никуда не ушла — она все еще была здесь, в каждом сантиметре его изломанного тела. Но она перестала быть единственным, что он чувствовал. Тепло. Мягкость. Тишина. И надежда. Маленькая, робкая, неуверенная. Но она была. Она росла там, где чернила заживляли раны, где Глория своим теплом согревала замерзшую душу, где Тоби ждал его возвращения. Она была. И, может быть, этого было достаточно. --- Глория проснулась от того, что кто-то смотрел на нее. Она открыла глаза — и встретилась взглядом с Харви. Он лежал на диване, повернувшись к ней, и единственный его глаз — треснутый, уставший, но живой — смотрел на нее с каким-то новым выражением. Не страхом. Не болью. А чем-то другим. — Ты не спишь, — сказала она, зевая. Кошачьи уши дрогнули, расправляясь. — Не могу, — ответил он. Голос его был тихим, но ровным. — Слишком много мыслей. — Хочешь поговорить? Он помолчал. Потом кивнул. — Расскажи мне о ней, — сказал он. — О Ын Ми. О том, что случилось после. Я должен знать. Глория посмотрела на него. В его глазу — единственном, но таком живом — она не увидела страха. Только решимость. И боль. Много боли. — Хорошо, — сказала она. — Я расскажу. Она подошла к камину, подбросила поленья. Огонь вспыхнул ярче, разбрасывая по комнате золотистые блики. Потом села в кресло, поджав под себя ноги, и начала рассказ. Она рассказала о том, как ее нашли данные, которые Харви отправил перед тем, как нажать кнопку. Как система, в которой он существовал, начала рушиться. Как те, кто создал его, заметали следы, уничтожали улики, пытались скрыть правду. Как правда все равно выплыла наружу. Она рассказала о Ын Ми. О том, как ее арестовали. О том, какие обвинения ей предъявили. О том, что она не только наблюдала за пытками Харви — она наблюдала за многими. За другими «образцами». За настоящими людьми, которых ломали, чтобы проверить пределы их выносливости. — Твои данные помогли остановить это, — сказала Глория. — Все это. Твоя команда — «Ын Ми — монстр. Не дайте ей уйти» — она сработала. Ее остановили. Не дали уйти. Харви слушал, не перебивая. Глаз его был сухим, но внутри, где-то глубоко, что-то плакало. Не от боли. От облегчения. — А что с другими? — спросил он. — С теми, кого она... с кем она это делала? — Некоторые выжили, — сказала Глория. — Некоторые — нет. Те, кто выжил... они проходят лечение. У них есть шанс. Не у всех, но у многих. Она помолчала. — Ты дал им этот шанс, Харви. Твои данные. Твой крик. Твоя боль. Она не прошла даром. Харви закрыл глаз. Слеза скатилась по щеке — одна, горячая, соленая. — Я не хотел быть героем, — прошептал он. — Я просто... я просто не мог больше. Не мог терпеть. Не мог смотреть, как она... как она улыбается мне, зная, что... Он не договорил. — Я знаю, — сказала Глория. — Ты не герой. Ты человек, который сделал то, что должен был сделать. И это... это больше, чем героизм. Харви открыл глаз. Посмотрел на нее. В его взгляде было что-то новое — не страх, не боль, а что-то, похожее на... надежду? — Ты думаешь, я смогу? — спросил он. — Когда-нибудь. Смогу быть... собой? Глория улыбнулась. — Я не думаю. Я знаю. Она встала с кресла, подошла к дивану, поправила одеяло, которое сползло с его плеча. — А теперь спи, — сказала она. — Завтра будет новый день. И мы сделаем еще один шаг. — Какой? — спросил он. — Не знаю, — честно ответила она. — Но мы его сделаем. Вместе. Харви кивнул. Он чувствовал, как усталость снова наваливается на него — тяжелая, свинцовая, но не та, от которой хочется исчезнуть. А другая. Теплая. Живая. Усталость выздоравливающего. — Глория, — позвал он, уже проваливаясь в сон. — Мм? — Ты веришь, что я... что я смогу? Правда? Она не ответила сразу. А потом ее рука легла на его спутанные волосы, и пальцы начали медленно, осторожно распутывать колтуны. — Я верю, — сказала она. — Потому что ты уже смог. Ты выжил. Ты здесь. Ты говоришь со мной. Ты плачешь. Ты злишься. Ты надеешься. Это все — шаги. Маленькие. Но они есть. Она помолчала. — А теперь спи. Завтра мы сделаем следующий шаг. Вместе. Харви закрыл глаз. Пальцы Глории скользили по его волосам, и это было так хорошо, так спокойно, так... по-человечески, что он не мог сдержать слез. Но это были хорошие слезы. Слезы надежды. Он провалился в сон, и ему снилось, как он стоит перед зеркалом в новом костюме, и на груди у него сияет розовая брошь из старого галстука, и два глаза — два! — смотрят на его отражение. И он улыбается. Потому что знает: все будет хорошо. Потому что верит. Потому что надеется. Потому что рядом есть те, кто дал ему этот шанс. Эту жизнь.