Глава 6: Чернила

Дни в доме Глории текли медленно, как река, которая не торопится впадать в море. У них не было расписания, не было графика — только ритм, который задавало само время. Утро начиналось с того, что Глория распахивала шторы, впуская солнечный свет, и Харви учился не щуриться. День проходил в медленных, болезненных попытках двигаться — дойти до кухни, постоять у окна, дотянуться до чашки, не расплескав чай. Вечер приносил усталость, тишину и долгие разговоры у камина. Но были и другие дни. Темные, серые, когда Харви не мог встать с дивана, когда боль возвращалась, напоминая о себе с новой силой, когда он лежал, свернувшись калачиком, и ждал, пока она отпустит. Глория не задавала вопросов в такие дни. Она просто сидела рядом, читала книгу или делала вид, что дремлет в кресле. Ее присутствие было тихим, незаметным, но оно согревало. Через три дня — или через пять? Харви перестал считать — вернулась Мояо. Она появилась вечером, когда Харви и Глория сидели у камина. Харви пил чай — ванильный, с медом, который Глория заваривала для него каждый вечер, — и слушал, как она рассказывает о своей работе. Он не все понимал — слова вроде «интерфейс» и «алгоритм» были ему знакомы, но их сочетания звучали как иностранный язык. Но ему нравилось слушать. В ее голосе было что-то успокаивающее, домашнее. — …и тогда клиент сказал, что роллы с огурцом — это не аутентично, — рассказывала Глория, и в ее голосе слышалась легкая обида. Она отпила из своей кружки — черный чай, крепкий, без сахара, как она любила. — Представляешь? Я же не японский ресторан открываю. Это Freddy's. Здесь всегда была пицца, а я просто добавила в меню то, что люблю сама. И вообще, огурцы — это классика. Харви улыбнулся. Он не знал, что такое Freddy's, но ему нравилось, как Глория говорит о своей работе. С таким жаром, с такой любовью. — А что любишь ты? — спросил он. — Кроме роллов с огурцом. Глория задумалась. Ее кошачьи уши дрогнули, хвост замер, кончик с фиолетовой кисточкой чуть подрагивал. — Я люблю чай, — сказала она. — Черный, крепкий. И пироги. Пироги я люблю. Особенно с яблоками. Или с вишней. Или с корицей. Вообще, я люблю все, что пахнет корицей. Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то детское, беззащитное. — Мояо говорит, что у меня нет вкуса. Что я могу есть что угодно и не отличаю хорошую еду от плохой. Но я думаю, это не так. Я просто люблю простую еду. Ту, что пахнет домом. Харви кивнул. Он понимал. Понимал это желание — есть то, что пахнет домом. Потому что дом — это безопасность. Дом — это тепло. Дом — это то, что у тебя никто не может отнять. — Я тоже люблю простую еду, — сказал он. — Пироги. Супы. Каши. Тоби любил мою овсянку с яблоками. Говорил, что я делаю самую вкусную в мире. Он замолчал. Имя Тоби все еще отзывалось болью в груди, но эта боль стала другой. Не острой, режущей, как в первые дни. А тупой, ноющей — той, с которой можно жить. — Ты расскажешь мне о нем? — спросила Глория. — О Тоби? Харви помолчал. Потом кивнул. — Он любил динозавров, — начал он. Голос его был тихим, но ровным. — У него была целая коллекция. Пластиковые фигурки, книжки, даже пижама с тираннозавром. Он знал все их названия. Я не мог запомнить, а он — все до одного. Паразауролоф, стегозавр, трицератопс… Он улыбнулся, вспоминая. — Мы ходили в музей на его день рождения. Ему исполнилось пять. Он стоял перед скелетом тираннозавра и смотрел на него такими глазами… будто увидел чудо. А потом сказал: «Папа, я хочу быть палеонтологом». Я сказал: «Будешь». И он поверил. Голос его дрогнул, но он продолжил. — Он верил всему, что я говорил. Что монстров не существует. Что я всегда буду рядом. Что мы всегда будем вместе. Он верил, потому что я был его папой. Потому что я обещал. Он закрыл глаз. Слеза скатилась по щеке. — А я не сдержал обещание. — Ты не мог знать, — тихо сказала Глория. — Ты не виноват. — Знаю, — сказал Харви. — Но это не делает боль меньше. Она не ответила. Только протянула руку и сжала его пальцы. Теплые. Живые. Настоящие. — Он в безопасности, — сказала она. — Тоби. С бабушкой. О нем заботятся. Харви кивнул. Он знал, что она права. Знал, что Тоби там, где ему хорошо. Что его любят. Что о нем заботятся. Но знать и чувствовать — разные вещи. — Я никогда его не увижу, — прошептал он. Глория посмотрела на него. В ее глазах было что-то — не жалость, не сочувствие. Понимание. — Не увидишь, — сказала она. — Не тем, кем был. Но ты можешь жить. Для него. В память о нем. Он бы хотел, чтобы ты жил. Харви молчал. Слова Глории падали в тишину, как капли дождя в сухую землю. Они проникали глубоко, туда, где боль пустила корни, где отчаяние засело так прочно, что он уже не представлял жизни без него. — Он бы хотел, чтобы я жил, — повторил он. — Да. Он бы хотел. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла Мояо. Она была в длинном черном пальто, с воротником из искусственного меха, и в высоких сапогах на шнуровке. Фиолетовые волосы были собраны в высокий хвост, открывая изогнутые рога и заостренные уши. В руках она держала несколько пакетов — больших, явно тяжелых. — Я принесла ткани, — сказала она вместо приветствия, сгружая пакеты на кресло. — И нитки. И пуговицы. И бабочку нашла — розовую, в горошек. Думаю, тебе понравится. Она посмотрела на Харви. Ее красные глаза — бездонные, страшные, прекрасные — скользнули по его лицу, остановились на повязке, потом опустились ниже, на руки, которые он спрятал под одеялом. — Как ты? — спросила она. Голос ее был деловым, но в нем чувствовалось что-то теплое. — Лучше, — ответил Харви. — Я сегодня дошел до кухни. Сам. Мояо подняла бровь. В ее взгляде мелькнуло что-то, похожее на удивление. — До кухни? — переспросила она. — Это пять метров. С остановкой. — Шесть, — поправила Глория из кресла. — Я считала. Мояо усмехнулась. Усмешка была не злой — скорее одобрительной. — Прогресс, — сказала она. — Через неделю дойдешь до двери. Еще через две — выйдешь на улицу. Харви улыбнулся. Слабо, неуверенно, но это была улыбка. — Я постараюсь, — сказал он. Мояо сняла пальто, бросила его на спинку кресла. Под ним оказалась короткая кожаная куртка и узкие джинсы, которые подчеркивали ее худобу и длинные ноги. Она была похожа на модель с обложки журнала — если бы не рога и странный, текучий блеск кожи, который появлялся и исчезал, когда она двигалась. — Теперь покажи, что с глазом, — сказала она, подходя к дивану. Харви замер. Он знал, что этот момент настанет. Знал, что Мояо захочет проверить, как растет новый глаз. Но страх сковал его — глупый, иррациональный страх перед тем, что что-то пошло не так. Что чернила не сработали. Что под повязкой — снова пустота. — Не бойся, — сказала Мояо, словно прочитав его мысли. — Если бы что-то было не так, ты бы знал. Боль была бы сильнее. Или глаз не рос бы. Но ты сказал, что чувствуешь свет. Это хороший знак. Она села на край дивана, рядом с ним. Ее пальцы — прохладные, гибкие, с аккуратными ногтями, покрытыми темным лаком — коснулись его лица. Харви вздрогнул, но не отстранился. — Тихо, — сказала Мояо. — Дыши. Она начала отклеивать повязку. Медленно. Осторожно. Сантиметр за сантиметром. Воздух коснулся обнаженной кожи, и Харви почувствовал, как что-то — живое, теплое, чужое — шевелится под его веком. — Открой глаз, — сказала Мояо. — Медленно. Харви зажмурился. Он боялся. Боялся, что ничего не увидит. Боялся, что увидит слишком много. Боялся, что новое окажется страшнее пустоты. — Харви, — голос Глории был мягким, успокаивающим. — Ты справишься. Мы здесь. Он открыл глаз. Мир вспыхнул. Не ярко, не четко — как в тот раз, когда Мояо впервые сняла повязку. Но теперь это было не просто «свет и пятна». Он видел очертания. Размытые, расплывчатые, но это были формы. Лицо Мояо — рядом, совсем близко. Ее красные глаза — они казались двумя рубинами, горящими в полумраке. Ее рога — изогнутые, темные, почти сливающиеся с волосами. — Вижу, — прошептал он. — Я… я вижу. Голос его сорвался. — Что ты видишь? — спросила Мояо. Голос ее был ровным, но в нем чувствовалось напряжение. — Тебя, — ответил Харви. — Твои глаза. Рога. Уши. Размыто, но… я вижу. Мояо кивнула. В ее глазах мелькнуло что-то — облегчение? гордость? — и тут же исчезло. — Хорошо, — сказала она. — Это прогресс. Через несколько дней ты начнешь видеть четче. Но пока не напрягай. Носи повязку, когда светло. Снимай только в сумерках или когда нужно. Глазу нужно время, чтобы привыкнуть. Она наложила свежую повязку — чистую, мягкую, пахнущую травами. Ее пальцы двигались быстро, уверенно, профессионально. — Теперь покажи тело, — сказала она. — Сними футболку. Харви повиновался. Пальцы дрожали, когда он потянул край ткани. Он знал, что Мояо уже видела его раньше. Но каждый раз, обнажаясь перед ней, он чувствовал стыд. Стыд за то, что с ним сделали. За то, что он позволил это сделать. За то, что его тело — это карта боли, которую можно читать, как книгу. Мояо осматривала его молча. Ее пальцы скользили по груди, по животу, по плечам. Она касалась ожогов, порезов, шрамов, и в этом прикосновении не было боли. Только изучение. Только забота. — Ожоги бледнеют, — сказала она. — Чернила работают. Порезы затягиваются. Гематомы рассасываются. Но нужно двигаться. Кровь должна циркулировать, иначе процесс замедлится. Она отняла руки, посмотрела на Глорию. — Ты заставляешь его ходить? — Каждый день, — ответила Глория. — Сегодня он дошел до кухни. — Завтра пусть дойдет до прихожей, — сказала Мояо. — И обратно. Без остановок. Харви вздохнул. До прихожей было метров десять. Сейчас это казалось ему бесконечностью. — Я попробую, — сказал он. — Не пробуй, — поправила Мояо. — Делай. Ты можешь. Ты уже доказал это. Она встала с дивана, подошла к пакетам, которые принесла. Начала выкладывать содержимое на стол. Харви видел куски ткани — светло-голубой, небесный, почти такой же, как его старый пиджак. Белый — для рубашки. Розовый — для галстука-бабочки. Пуговицы — перламутровые, блестящие. Нитки. И маленькая коробочка, которую Мояо открыла особенно осторожно. В коробочке лежала бабочка. Розовая. В белый горошек. Точно такая же, как у него была. Та, которую он завязывал каждое утро, стоя перед зеркалом. Та, которую сняли с него в белой комнате, когда… Он не мог закончить мысль. Слезы подступили к горлу, и он закрыл глаз, чтобы они не потекли. — Я нашла такую же, — сказала Мояо. — Не оригинал, конечно. Оригинал… его не сохранили. Но я постаралась сделать точно такую. Такую же ленту, такой же размер. Даже горошек тот же. Она подошла к дивану, протянула коробочку Харви. Ее пальцы дрожали — едва заметно, но он увидел. — Держи, — сказала она. — Это тебе. Когда будешь готов. Харви взял коробочку. Пальцы его дрожали сильнее, чем у Мояо. Он открыл крышку. Бабочка лежала на белом атласе — розовая, нежная, почти живая. Она пахла новым шелком и еще чем-то — чем-то, что он не мог определить, но что отозвалось в груди теплом. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо. Мояо кивнула. В ее глазах — красных, бездонных — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Уязвимость? Нежность? Она быстро отвела взгляд, повернулась к столу, начала разбирать ткань. — Пиджак будет готов через пару дней, — сказала она деловым тоном. — Рубашку я переделаю из старой, у меня есть подходящая. Штаны нужно будет купить, когда ты наберешь вес. Сейчас ты слишком худой, ничего не сядет как надо. Харви кивнул. Он все еще смотрел на бабочку, не в силах отвести взгляд. — Я наберу, — сказал он. — Я буду есть. Много. И печь пироги. И… Он замолчал, чувствуя, как голос снова дрожит. — И я снова буду собой, — закончил он. Глория подошла к дивану, села рядом. Ее рука легла на его плечо — тепло, успокаивающе. — Будешь, — сказала она. — Мы поможем. Мояо хмыкнула — не зло, скорее одобрительно. — Ты уже начал, — сказала она. — Сегодня ты дошел до кухни. Завтра дойдешь до прихожей. Послезавтра — выйдешь на крыльцо. А через месяц — наденешь новый костюм, завяжешь бабочку и посмотришь на себя в зеркало. И увидишь себя. Настоящего. Она говорила с такой уверенностью, что Харви почти поверил. Почти. — А через год? — спросил он. Мояо усмехнулась. — Через год ты будешь печь пироги, — сказала она. — И пахнуть ванилью. А мы с Глорией будем приезжать в гости. И ты будешь угощать нас самым лучшим пирогом в мире. Харви улыбнулся. Слабо, неуверенно, но это была улыбка. Настоящая. — Самый лучший, — повторил он.

Ночью Харви не спал. Он лежал на диване, глядя в потолок, и слушал, как дышит Глория в кресле. Она уснула, свернувшись калачиком, укрывшись пледом, и ее дыхание было ровным, спокойным. Хвост обвивал талию, уши расслаблены, кончик с фиолетовой кисточкой чуть подрагивал во сне. Рядом, на столике, стояла коробочка с бабочкой. Харви не мог перестать смотреть на нее. Розовая, в белый горошек. Такая же, как та, что он носил каждый день. Та, что была частью его. Та, что осталась в белой комнате. Он протянул руку, открыл коробочку. Пальцы коснулись шелка — мягкого, прохладного. Бабочка лежала на белом атласе, как драгоценность. Как обещание. «Когда будешь готов». Когда он будет готов? Сейчас? Завтра? Через месяц? Он не знал. Но знал, что этот день настанет. Что он встанет, наденет новый костюм, завяжет бабочку и посмотрит в зеркало. И увидит не сломанную вещь. Не продукт. Не код. А себя. Харви. Харви Хармана Харвингтона. Того, кто пек пироги. Кто тратил час на укладку волос. Кто пах ванилью. Кто любил своего сына. Кто выжил. Он закрыл глаз. Коробочка была у него в руке — легкая, почти невесомая. Он прижал ее к груди, чувствуя, как бабочка касается его сердца. — Я буду готов, — прошептал он. — Я обещаю. Где-то в глубине дома часы пробили полночь. Харви не знал, который час, но знал, что это новый день. Новый день его новой жизни. Он уснул, сжимая в руке коробочку с бабочкой. И ему снилось, как он стоит перед зеркалом в новом костюме, и на груди у него сияет розовая брошь из старого галстука, и два глаза — два! — смотрят на его отражение. И он улыбается. Потому что знает: все будет хорошо. Потому что верит. Потому что надеется. Потому что рядом есть те, кто дал ему этот шанс. Эту жизнь. Утром Харви проснулся от запаха. Он открыл глаз — левый, тот, что был старым. Правый все еще скрывала повязка, но под ней, он знал, что-то росло. Что-то живое. Что-то, что когда-нибудь позволит ему видеть. Запах был знакомым. Сладким. Теплым. Ваниль. Он приподнялся на локтях. Глории в кресле не было — плед аккуратно сложен, подушка поправлена. Хвост ее, наверное, уже мелькает где-то на кухне, помогая хозяйке месить тесто или заваривать чай. На столике рядом с диваном стояла новая кружка. Пар над ней еще поднимался — значит, Глория ушла недавно. Рядом с кружкой стояла тарелка с кусочком пирога — вчерашнего, того самого, который она испекла. И маленькая вазочка с медом. Харви потянулся к кружке, взял ее в руки. Пальцы дрожали меньше, чем вчера. Или ему казалось? Ванильный чай. С медом. И, кажется, с корицей. Он отпил глоток. Тепло разлилось по горлу, по груди, по животу. Это было хорошо. Это было правильно. Это был ритуал, который начинал его день. Ритуал, который возвращал его к жизни. Он поставил кружку на столик и медленно, осторожно, сел. Ноги свесил с дивана, коснулся пола. Пол был холодным — Глория говорила, что это полезно, что холод заставляет кровь двигаться быстрее. Харви не знал, правда ли это, но спорить не хотел. Он пошевелил пальцами ног. Потом ступнями. Потом попробовал встать. Колени дрожали. Ноги тряслись. Но он стоял. Держась за спинку дивана, чувствуя, как мышцы напрягаются, как сердце колотится где-то в горле. Он стоял. — Молодец, — раздался голос от двери. Глория стояла на пороге, держа в руках поднос. На подносе была ее собственная кружка — с черным чаем, крепким, без сахара. И еще что-то — маленький пузырек, который Харви не узнал. — Ты встал сам, — сказала она, подходя к столу. — Без помощи. — Я… — начал Харви, но голос его сорвался. Он не знал, что сказать. Он просто стоял, дрожа, и чувствовал, как слезы — снова — подступают к горлу. Но это были не слезы боли. Это были слезы чего-то другого. Гордости? Облегчения? Надежды? — Я встал, — сказал он. — Сам. Глория поставила поднос, подошла к нему, взяла под локоть. Ее рука была теплой, поддерживающей. — Теперь шаг, — сказала она. — Один. До стола. Я рядом. Харви сделал шаг. Нога скользнула по полу, колено подогнулось, и он бы упал, если бы Глория не держала его. Но он удержался. Сделал второй шаг. Третий. Он дошел до стола. Сам. С ее помощью, но сам. — Молодец, — повторила Глория. — Садись. Он сел. Ноги дрожали, руки тряслись, но он сидел. За столом. Как человек. Как нормальный человек, который завтракает утром. Глория села напротив, отпила из своей кружки. Черный чай, крепкий. Харви заметил, что она пьет его маленькими глотками, наслаждаясь. — Ты любишь черный чай, — сказал он. Это не было вопросом. — Да, — ответила Глория. — Крепкий. Без сахара. Мояо говорит, что это варварство. Но мне нравится. Она улыбнулась. Улыбка была теплой, домашней. — А ты пьешь с медом, — сказала она. — И ванилью. Я специально купила. Ваниль. И мед. Чтобы ты мог пить так, как любишь. Харви посмотрел на свою кружку. Ванильный чай с медом. Тот самый, который он пил каждое утро в своей старой жизни. Тот, который заваривала для него Ын Ми. Или он заваривал для нее? Он уже не помнил. — Спасибо, — сказал он. — За это. За все. Глория покачала головой. — Не за что. Ты заслуживаешь того, чтобы пить чай, который любишь. Она помолчала, а потом добавила: — Сегодня у нас много дел. — Каких? — спросил Харви, отпивая чай. — Сначала завтрак, — сказала Глория. — Потом — прогулка до прихожей. Потом — душ. И потом… потом у нас будет примерка. Харви замер. — Примерка? — переспросил он. Глория улыбнулась. Улыбка была загадочной, почти лукавой. — Мояо закончила пиджак, — сказала она. — Рано утром принесла. Сказала, что хочет посмотреть, как сидит. И бабочку… бабочку ты уже сам наденешь. Когда будешь готов. Харви посмотрел на коробочку, которая всю ночь лежала у него на груди. Она стояла на столике, рядом с диваном, розовая, нежная, обещающая. — Я готов, — сказал он. Глория посмотрела на него. В ее глазах было что-то теплое, ободряющее. — Тогда ешь, — сказала она. — И пойдем.

Он доел пирог. Выпил чай. Съел ложку меда — так, просто так, потому что мед был сладким и напоминал о чем-то хорошем, о чем-то, что было в его старой жизни. Потом они пошли до прихожей. Десять метров. Туда и обратно. Это было мучительно. Каждый шаг давался с трудом, каждое движение отзывалось болью. Но он шел. Держась за руку Глории, чувствуя ее тепло, слыша ее дыхание, он шел. Когда они вернулись в комнату, он был мокрым от пота, дрожал всем телом и готов был рухнуть на диван. Но он дошел. Сам. С ее помощью, но сам. — Молодец, — сказала Глория, помогая ему сесть. — Отдохни. Потом — душ. И примерка. Харви кивнул. Он сидел, закрыв глаз, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Но это было хорошее сердцебиение. Живое. — Глория, — позвал он. — Мм? — Ты думаешь, я смогу? Когда-нибудь. Смогу быть… собой? Она не ответила сразу. А потом ее рука легла на его плечо, и он почувствовал, как она сжимает его — мягко, ободряюще. — Я не думаю, — сказала она. — Я знаю. Она помолчала. — А теперь — душ. И примерка. Мояо будет ждать. Она не любит ждать. Харви улыбнулся. Слабо, неуверенно, но это была улыбка. — Тогда пойдем, — сказал он.

Душ был легче, чем в прошлый раз. Харви уже знал, что делать. Знакомые движения — намылить, смыть, вытереться — были почти автоматическими. Он не смотрел в зеркало. Не хотел. Не сегодня. Но он чувствовал, как тело становится чище, легче, свободнее. Когда он вышел из ванной, в комнате уже горел камин, и пахло чем-то новым — тканью, свежестью, чем-то, что он не мог определить. Мояо сидела в кресле, держа на коленях светло-голубой пиджак. Увидев его, она поднялась, расправила плечи. — Иди сюда, — сказала она. — Примеряй. Харви подошел. Ноги дрожали, но он шел. Сам. Без помощи. Он остановился перед Мояо. Она смотрела на него — красные глаза, бездонные, в которых отражалось пламя камина. — Руки в стороны, — скомандовала она. Он поднял руки. Пиджак скользнул на плечи — мягкий, прохладный, почти невесомый. Мояо поправила воротник, одернула полы, застегнула пуговицы. Ее пальцы двигались быстро, уверенно, профессионально. — Смотрит, — сказала она, отступая на шаг. — Сидит хорошо. Ты похудел, но это поправимо. Через месяц будет в самый раз. Она подошла к столу, взяла коробочку с бабочкой. Протянула Харви. — Твоя очередь, — сказала она. — Завязывай. Харви взял коробочку. Пальцы дрожали. Он открыл крышку, достал бабочку. Розовый шелк, белый горошек. Такая же, как та, что он носил каждый день. Та, что была частью его. Он поднес бабочку к воротнику. Пальцы не слушались — они тряслись, скользили по шелку, не могли ухватить ленту. — Не торопись, — сказала Глория. — У нас есть время. Харви кивнул. Он закрыл глаз, сделал глубокий вдох. Представил, как делал это раньше — сотни раз, тысячи. Утром, перед тем, как выйти на кухню. Перед тем, как войти в комнату Тоби. Перед тем, как начать новый день в доме, который считал своим. Он открыл глаз. Пальцы больше не дрожали. Они двигались уверенно, точно, зная каждое движение. Лента обернулась вокруг воротника, затянулась, завязалась бантом. Идеальным. Таким же, как всегда. — Готово, — сказал он. Мояо подошла, поправила бант, одернула пиджак. Отступила на шаг. Глория встала рядом. — Смотри, — сказала Мояо, кивая на зеркало, которое она, оказывается, принесла и поставила в углу комнаты. Оно было не большим, не в полный рост, но достаточным, чтобы увидеть себя. Харви замер. Он не смотрел в зеркало с того самого дня, как… — Не бойся, — сказала Глория. — Мы здесь. Он подошел к зеркалу. Медленно, тяжело, словно каждый шаг стоил ему невероятных усилий. Остановился. Поднял голову. В зеркале отражался мужчина. Худой, бледный, с заострившимися чертами лица. Левая сторона лица — та, что была видна — покрыта бледными, заживающими шрамами. Правый глаз скрыт под повязкой, но из-под нее выглядывает край чего-то живого, растущего. Но на нем был пиджак. Светло-голубой. Идеально сидящий, несмотря на худобу. И розовая бабочка в белый горошек. Завязанная идеальным бантом. — Это я, — прошептал Харви. Он поднял руку, коснулся отражения. Пальцы встретили холодное стекло. — Это я, — повторил он. Голос его дрогнул. — Я… я еще здесь. Я еще… я еще живу. Слезы потекли по щеке — горячие, соленые, бесконечные. Но он не вытирал их. Он стоял перед зеркалом, смотрел на себя и плакал. Плакал от того, что узнал себя. Плакал от того, что понял — он не исчез. Он все еще здесь. Все еще жив. Все еще Харви. Глория подошла сзади, положила руку ему на плечо. — Ты — это ты, — сказала она. — И ты — настоящий. Мояо стояла у камина, скрестив руки на груди. В ее красных глазах — бездонных, страшных, прекрасных — было что-то, чего Харви не видел раньше. — Ты справился, — сказала она. — А теперь — иди сюда. Пора снимать повязку. Нужно посмотреть, как растет глаз. Харви кивнул. Он отошел от зеркала, сел на диван. Мояо села рядом, начала отклеивать повязку. Медленно, осторожно. — Открой глаз, — сказала она. Харви открыл. Мир был размытым. Нечетким. Но он видел. Видел лицо Мояо, ее красные глаза, ее рога. Видел Глорию, стоящую рядом. Видел огонь в камине, тени на стенах, свет, льющийся из окна. Он видел. — Хорошо, — сказала Мояо. — Теперь надевай повязку обратно. Не напрягай. Через неделю снимешь совсем. Она наложила свежую повязку, встала. — Я пойду, — сказала она. — Есть дела. Ты — выздоравливай. И не забывай: двигаться. Каждый день. Больше, чем вчера. Она посмотрела на Глорию. — Присмотри за ним. — Всегда, — ответила Глория. Мояо кивнула, накинула пальто, вышла. Дверь за ней закрылась тихо, почти неслышно. Харви остался сидеть на диване, в новом пиджаке, с розовой бабочкой на шее. Он чувствовал, как ткань касается кожи, как шелк обнимает воротник, как тепло камина согревает лицо. — Глория, — позвал он. — Мм? — Спасибо. За все. Она улыбнулась. Улыбка была светлой, теплой, как огонь в камине. — Не за что, — сказала она. — Ты справился сам. Мы только помогли. Харви покачал головой. — Без вас бы я не справился. Она не ответила. Только села в кресло, поджав под себя ноги, взяла свою кружку с черным чаем — остывшим, но все еще крепким — и отпила глоток. — Расскажи мне о Тоби, — попросила она. — Еще. Харви улыбнулся. Слабо, неуверенно, но это была улыбка. — Он любил динозавров, — начал он. — У него была целая коллекция. Пластиковые фигурки, книжки, даже пижама с тираннозавром… Он рассказывал, а огонь потрескивал, и тени плясали на стенах, и время текло медленно, как река, которая не торопится впадать в море. И это было хорошо. Это было правильно. Это была жизнь.