Глава 5: Чистота

Следующее утро — или это был уже вечер? Харви перестал различать время — началось с того, что Глория бесцеремонно раздвинула шторы, впустив в комнату поток холодного, но яркого света. — Подъем, — сказала она бодрым голосом, который совершенно не соответствовал его состоянию. — Лежать больше нельзя. Нужно двигаться. Харви зажмурился. Свет резал глаз, напоминая о том, что правый все еще скрыт под повязкой, а левый не привык к такому количеству солнечных лучей. Он попытался отвернуться к стене, но одеяло, которое так уютно укрывало его всю ночь, куда-то исчезло. — Холодно, — прошептал он, чувствуя, как воздух касается его рук, шеи, груди. Футболка, в которой он спал, задралась, открывая живот, и на него накатила волна стыда. Он потянулся к подолу, чтобы поправить, но пальцы не слушались — они все еще были слабыми, непослушными. — Привыкай, — безжалостно сказала Глория. — Сегодня мы идем в душ. Самостоятельно. Харви замер. Слово «самостоятельно» повисло в воздухе, тяжелое, как камень. Он не был готов. Он не мог. Он даже пошевелиться толком не мог, не то что встать и дойти до ванной. — Я не... — начал он. — Сможешь, — перебила Глория. Она подошла к дивану, села на край. Ее лицо было серьезным, но в серо-зеленых глазах светилось что-то теплое. — Я не говорю, что ты пойдешь один. Я буду рядом. Но ты должен попробовать. Мояо сказала, что движение поможет. Чернилам нужно, чтобы ты двигался. Чтобы кровь циркулировала. Иначе они не проникнут туда, куда нужно. Харви молчал. Он понимал, что она права. Понимал, что нельзя лежать вечно. Понимал, что если он не начнет двигаться сейчас, то не начнет никогда. Но страх был сильнее разума. Страх перед болью. Перед тем, что он не справится. Перед тем, что упадет, и она увидит, какой он беспомощный, жалкий, сломанный. — Я боюсь, — прошептал он, и это признание стоило ему огромных усилий. Глория не стала говорить, что бояться нечего. Не стала обещать, что не будет больно. Она просто взяла его руку в свои — теплые, живые — и сжала. — Я знаю, — сказала она. — Но ты должен попробовать. Я буду рядом. Я не дам тебе упасть. Он посмотрел на нее. Единственным глазом. В этом взгляде было столько страха, столько неуверенности, столько желания спрятаться, зарыться обратно под одеяло и никогда не вылезать. Но она смотрела на него без жалости. Без снисхождения. С верой. С той самой верой, которая заставила его подняться в пустоте. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Это было мучительно. Глория помогла ему сесть — медленно, осторожно, поддерживая за плечи. Харви замер, чувствуя, как мир вокруг него качнулся, поплыл, закружился. Голова была пустой и тяжелой одновременно, перед глазом плыли разноцветные пятна. Он вцепился в ее руку, боясь, что упадет, что потеряет сознание, что провалится обратно в ту серую пустоту, из которой она его вытащила. — Дыши, — сказала Глория. — Ровно. Не торопись. Он дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мир постепенно переставал вращаться, краски становились ярче, пятна исчезали. Он сидел на диване, свесив ноги, и чувствовал, как пол под ними — твердый, холодный — дает опору. — Теперь вставай, — сказала Глория. — Медленно. Не торопись. Она взяла его под локоть, помогая подняться. Харви перенес вес на ноги — и они подкосились. Колени дрогнули, мышцы, атрофированные долгим лежанием, не слушались, отказывались держать. Он бы рухнул, если бы не она. Ее руки обхватили его талию, удерживая, не давая упасть. — Я не могу, — прошептал он, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Я не могу. Я слишком слаб. — Можешь, — твердо сказала Глория. — Ты уже стоишь. Видишь? Ты стоишь. Харви посмотрел вниз. Ноги его дрожали, колени подгибались, но он стоял. Держась за ее руку, чувствуя ее тепло, слыша ее дыхание, он стоял. — Теперь шаг, — сказала она. — Всего один. Я держу. Он сделал шаг. Это был не шаг даже — жалкое подобие движения, когда нога скользнула по полу, не отрываясь, и он перенес на нее вес. Боль вспыхнула в спине, в плечах, в пустой глазнице. Он зашипел, вцепившись в руку Глории, и замер, ожидая, пока она отпустит. — Еще, — сказала она. Он сделал еще. И еще. Каждый шаг давался с трудом, каждое движение отзывалось болью. Но он шел. Он держался за ее руку, как утопающий за спасательный круг, и двигался вперед, не зная, найдет ли силы для следующего шага. Когда они добрались до ванной, он был мокрым от пота, дрожал всем телом и готов был рухнуть на пол. Но он дошел. Сам. С ее помощью, но сам. — Молодец, — сказала Глория, усаживая его на край ванны. — Я горжусь тобой. Харви не ответил. Он сидел, закрыв глаз, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как дрожь в ногах не проходит, как слезы — снова — текут по щеке. Но это были не слезы боли. Это были слезы чего-то другого. Облегчения? Гордости? Он не знал. — Я сделал это, — прошептал он. — Ты сделал это, — подтвердила Глория. — А теперь — душ. Ты справишься сам или нужна помощь? Харви задумался. Часть его — та, что привыкла к боли, к унижению, к тому, что его тело не принадлежит ему — хотела сказать «помоги». Но другая часть — та, что начала просыпаться там, в пустоте, когда он впервые протянул руку к Глории — шептала: «Попробуй сам». — Я попробую сам, — сказал он. Глория кивнула. Она показала ему, где лежит чистое полотенце, где стоит мыло, как включить воду. Потом вышла, закрыв за собой дверь. Харви остался один. Он сидел на краю ванны, слушая, как вода шумит в трубах, и не мог заставить себя пошевелиться. Страх сковал его — глупый, иррациональный страх перед тем, что он не справится. Что упадет. Что разобьет что-нибудь. Что Глория войдет и увидит его беспомощным, жалким, никчемным. «Ты уже сделал первый шаг. Сделаешь и второй». Он медленно, с трудом, стянул футболку. Та самая, которую Глория надела на него вчера. Чистая, мягкая, пахнущая лавандой. Он сложил ее аккуратно, положил на край раковины — жест, который был таким привычным в его старой жизни, когда он раскладывал одежду перед сном, вешал пиджак на плечики, завязывал галстук перед зеркалом. Потом штаны. Носки. Нижнее белье. Он сидел обнаженным, дрожа от холода, и смотрел на свое отражение в зеркале. Или то, что от него осталось. Один глаз, смотрящий из впалой, бледной, испещренной шрамами физиономии. Правая сторона лица скрыта под повязкой, но он знал, что под ней — пустота. Или то, что начинает из нее расти. Он не был уверен, что хочет это видеть. Тело было чужим. Худым, изможденным, покрытым следами того, что с ним сделали. Ожоги от спичек — круглые, аккуратные, как клеймо. Порезы — тонкие, ровные линии, которые тянулись по рукам, плечам, груди. Гематомы — старые, пожелтевшие, и свежие, темно-фиолетовые, почти черные. Он смотрел на себя и не узнавал. Где тот Харви, который тратил час на укладку волос? Который носил светло-голубые пиджаки и розовые галстуки-бабочки? Который пах ванилью и пек пироги по воскресеньям? Где он? Он умер в белой комнате. Вместе с глазом. Вместе с верой. Вместе с надеждой. — Нет, — сказал он вслух. Голос его был тихим, но твердым. — Я не умер. Я здесь. Я жив. И я... Он не знал, что сказать дальше. Не знал, кто он теперь. Но он знал, что хочет жить. Хочет снова стать собой. Хочет печь пироги, укладывать волосы, пахнуть ванилью. Хочет увидеть Тоби. Хочет обнять его, подбросить в воздух, услышать его смех. Он открыл воду. Пар наполнил маленькую ванную, оседая на зеркале, скрывая отражение. Харви был благодарен за это. Он не хотел больше смотреть. Не сегодня. Он залез под душ. Вода была горячей — почти обжигающей. Она ударила по голове, по плечам, по груди, смывая остатки грязи, пота, слез. Харви стоял, дрожа, чувствуя, как струи бьют по шрамам, по ожогам, по гематомам. Было больно. Но это была хорошая боль. Боль очищения. Он взял мыло. Пахло лавандой — так же, как полотенца, как одеяло, как футболка, которую дала ему Глория. Он намылил руки, лицо, шею. Осторожно, обходя повязку на правом глазу. Потом грудь — там, где ожоги оставили свои круглые, аккуратные следы. Потом спину, живот, ноги. Он мылся медленно, тщательно, с каким-то ожесточением. Словно хотел смыть не только грязь, но и память. Воспоминания о белой комнате. О холоде инструментов. О стекле, за которым стояла она. О десяти годах, которые оказались ложью. Но память не смывалась. Она жила в нем — в шрамах, в пустой глазнице, в дрожи, которая пробегала по телу каждый раз, когда он закрывал глаза. Она была частью его. И он не знал, сможет ли когда-нибудь с этим жить. Вода стала холодной. Харви выключил душ, выбрался из ванны. Нащупал полотенце — пушистое, мягкое, пахнущее лавандой — и начал вытираться. Движения были неуклюжими, болезненными, но он делал их сам. Без помощи. Когда он закончил, то почувствовал, как усталость снова наваливается на него. Ноги дрожали, руки тряслись, голова кружилась. Он сел на край ванны, закрыл глаз и просто дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. — Харви? — голос Глории за дверью был встревоженным. — Ты в порядке? — Да, — ответил он. Голос прозвучал лучше, чем он ожидал. Тверже. Увереннее. — Я почти закончил. Он натянул чистое белье, штаны, футболку — все то же, что дала ему Глория. Одежда была велика, но он не жаловался. Он был чистым. Впервые за долгое время. Он открыл дверь. Глория стояла в коридоре, прислонившись к стене, и ждала. Увидев его, она улыбнулась — тепло, ободряюще. — Молодец, — сказала она. — Я знала, что ты справишься. Харви покачал головой. — Я чуть не упал, — признался он. — Три раза. — Но не упал, — заметила Глория. — Ты справился. Она подошла к нему, взяла под локоть. Харви не возражал. Он был слишком слаб, чтобы идти самостоятельно, и слишком горд, чтобы просить о помощи. Ее поддержка была желанной, и он принял ее без слов. Они медленно двинулись обратно в комнату. Каждый шаг давался с трудом, но это был прогресс. Небольшой, но прогресс. — Сегодня ты будешь есть, — сказала Глория, усаживая его на диван. — Настоящую еду. Не чай. Не бульон. Еду. Харви посмотрел на столик, где стояла тарелка, накрытая полотенцем. Из-под ткани доносился запах — знакомый, домашний, такой, от которого у него перехватило дыхание. — Что это? — прошептал он. Глория убрала полотенце. На тарелке лежал кусок пирога. Не большого, не пышного, как те, что он пек сам. Простого, домашнего, с золотистой корочкой и посыпкой из сахарной пудры. — Я испекла, — сказала Глория, и в ее голосе слышалась легкая гордость. — Не знаю, получилось ли. Я не очень умею. Мояо смеялась, когда я замешивала тесто. Сказала, что это не пирог, а несчастный случай. Но я хотела... я хотела, чтобы ты попробовал. Харви смотрел на пирог. Кусочек был маленьким — наверное, Глория боялась, что он не сможет съесть больше. Но для него этот кусочек был огромным. Целым миром. Возвращением к тому, кем он был. — Спасибо, — прошептал он. Голос его дрогнул. Он взял кусочек в руки. Пальцы дрожали, и он боялся, что уронит, испачкает одеяло, пол. Но он держал крепко. Поднес ко рту. Откусил. Тесто было чуть суховатым. Слишком много муки, наверное. Или мало масла. Сахарная пудра была неровной, кое-где комковатой. Это был не тот пирог, который он пек сам. Но это был пирог. Настоящий. Сделанный руками человека, который заботился о нем. Харви жевал медленно, чувствуя, как слезы текут по щеке. Он не вытирал их. Он просто сидел, ел и плакал. И это было правильно. Это было хорошо. — Вкусно? — спросила Глория, и в ее голосе была неуверенность. — Да, — ответил Харви. — Очень. Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько света, столько тепла, что Харви почувствовал, как что-то в груди отпускает. Не полностью. Но немного. Он съел пирог до конца. Вылизал пальцы, как делал в детстве, когда мама пекла яблочный штрудель. Глория смотрела на него, и в ее глазах сияло что-то, похожее на счастье. — Хочешь еще? — спросила она. Харви покачал головой. — Потом, — сказал он. — Слишком много. Желудок не привык. — Тогда позже, — кивнула Глория. — Я оставлю. Она убрала тарелку, подоткнула одеяло, поправила подушку. Харви смотрел на нее — на девушку с кошачьими ушами и лисьим хвостом, которая вытащила его из пустоты, накормила, обогрела, согрела — и чувствовал, как благодарность переполняет его. — Глория, — позвал он. — Мм? — Почему ты это делаешь? — спросил он. — Со мной. Со всеми. Почему ты помогаешь? Она замерла. Ее уши дрогнули, хвост обвился вокруг талии, кончик с фиолетовой кисточкой замер. Она думала. Долго. И когда ответила, голос ее был тихим, но твердым. — Потому что меня тоже спасли, — сказала она. — Моя сестра. Она вытащила меня из места, где я была... вещью. Экспериментом. Тем, кого можно ломать, потому что он не человек. И она показала мне, что я — человек. Что я имею право на жизнь. На любовь. На счастье. Она посмотрела на него. В ее глазах было что-то, чего он не видел раньше. Боль. Старая, глубокая, такая же, как его. — Я знаю, каково это, — сказала она. — Знать, что тебя создали. Что ты — продукт. Что твои чувства — не настоящие, твоя боль — не важна, твоя жизнь — не имеет значения. Я знаю это. И я знаю, что это неправда. Она помолчала. — Мояо спасла меня. И теперь я спасаю других. Потому что каждый заслуживает второго шанса. Каждый заслуживает того, чтобы его спасли. Харви молчал. Он смотрел на нее, и впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким в своей боли. Она была другой. Но она понимала. По-настоящему. — Ты сильная, — сказал он. Глория усмехнулась. Усмешка была грустной, но светлой. — Не сильнее тебя, — ответила она. — Ты выжил там, где я бы, наверное, сломалась. — Ты не сломалась бы, — покачал головой Харви. — Ты сильнее, чем думаешь. Она не ответила. Только улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у Харви перехватило дыхание. — Отдыхай, — сказала она, поднимаясь. — Сегодня ты сделал много. Завтра будет новый день. — А что завтра? — спросил он. — Завтра мы попробуем пройтись. Чуть дальше. Может быть, до кухни. Я покажу тебе, где что лежит. Чтобы ты мог сам приготовить себе что-нибудь, когда захочешь. Харви кивнул. Мысль о том, чтобы снова стоять у плиты, месить тесто, печь пироги, была такой манящей и такой пугающей одновременно. — Я хочу испечь пирог, — сказал он. — Настоящий. Как раньше. — Испечешь, — пообещала Глория. — Когда окрепнешь. Мы купим ваниль, корицу, яблоки. И ты испечешь самый лучший пирог в мире. Харви улыбнулся. Слабо, неуверенно, уголками губ. Но это была улыбка. — Самый лучший, — повторил он. Она вышла, оставив его одного. Харви лежал на диване, укрытый одеялом, и смотрел на огонь в камине. Пламя плясало, разбрасывая по комнате золотистые блики, тени бегали по стенам, и в этом танце было что-то успокаивающее, умиротворяющее. Он думал о том, что сказала Глория. О том, что ее тоже спасли. О том, что она знает, каково это — быть вещью, продуктом, экспериментом. О том, что она не сломалась. О том, что она стала сильной. Может быть, и он сможет. Не сразу. Не быстро. Но сможет. Он закрыл глаз и позволил себе расслабиться. Мышцы, напряженные до предела, начали отпускать. Боль никуда не ушла — она все еще была здесь, в каждом сантиметре его изломанного тела. Но она перестала быть единственным, что он чувствовал. Тепло. Мягкость. Тишина. И вкус пирога на губах. Он уснул, и ему снилось, как он стоит на кухне, месит тесто, а рядом сидит Тоби и болтает ногами, рассказывая что-то смешное. Харви улыбается, чувствуя, как пахнет ванилью, корицей, яблоками. Пирог в духовке поднимается, золотится, покрывается хрустящей корочкой. Тоби тянет его за рукав, просит кусочек, и Харви смеется, говорит: «Подожди, еще не готов». Но он знает, что скоро будет готов. Скоро. Он проснулся от запаха. Знакомого. Домашнего. Ваниль. Харви открыл глаз. В комнате было темно — шторы снова задернули, и только угли в камине мерно пульсировали, разбрасывая багровые отсветы. На столике рядом с диваном стояла кружка — пар над ней уже не поднимался, но запах ванили был таким сильным, таким настоящим, что у него перехватило дыхание. Он приподнялся на локтях — медленно, осторожно, чувствуя, как тело отзывается на каждое движение тупой, ноющей болью. Протянул руку к кружке. Пальцы дрожали, но он держал крепко. Ванильный чай. С медом. Он отпил глоток. Жидкость была теплой — не горячей, но приятной. Она разливалась по горлу, по груди, по животу, согревая, успокаивая. — Понравилось? — раздался голос из темноты. Харви вздрогнул, но не сильно. Он уже привык к тому, что Глория появляется бесшумно, как кошка. — Да, — ответил он. — Спасибо. Она вышла из тени, подошла к камину, подбросила поленья. Огонь вспыхнул ярче, осветив комнату. Харви увидел, что она в другой одежде — не в той мешковатой, фиолетовой, в которой ходила днем, а в теплой, домашней, с длинными рукавами и смешным рисунком на груди. Кошачьи уши ее были расслаблены, хвост лениво покачивался. — Ты не спишь, — заметила она, садясь в кресло. — Не могу, — ответил Харви. — Слишком много мыслей. Она кивнула, понимающе. — Хочешь поговорить? Он помолчал. Потом кивнул. — Расскажи о себе, — сказал он. — О том, как ты... как тебя спасли. Глория посмотрела на огонь. В ее глазах отражалось пламя, и этот отсвет делал их глубже, загадочнее. — Меня создали в лаборатории, — начала она. — Вместе с другими. Мы были... экспериментами. Нас пытались сделать идеальными. Сильными. Послушными. Она говорила спокойно, ровно, словно пересказывала чужую историю. Но Харви видел, как дрожат ее пальцы, сложенные на коленях. Как напряжены плечи. Как хвост замер, перестав двигаться. — Мояо была там же, — продолжила она. — Она была старше. Сильнее. Она... она сбежала. И забрала меня. Нас нашли. Люди, которые... которые помогли. У которых была семья. Дом. Они дали нам все это. Она замолчала. Харви ждал. — Это было давно, — сказала она наконец. — Я была маленькой. Я почти ничего не помню. Только темноту. И холод. И запах... запах лекарств. И голос Мояо. Она говорила: «Держись. Я вернусь». И она вернулась. Харви смотрел на нее. В ее глазах, в ее голосе, в том, как она держалась, чувствовалась боль. Такая же, как у него. Может быть, не такая острая, не такая свежая, но такая же глубокая. — Ты сильная, — сказал он. — Вы обе. — Мы выжили, — поправила Глория. — Это другое. — Нет, — покачал головой Харви. — Это то же самое. Выжить — это уже сила. Не каждый может. Она улыбнулась. Улыбка была грустной, но светлой. — Может быть, ты и прав, — сказала она. — Но я не думаю о себе как о сильной. Я просто... я просто делаю то, что должна. Помогаю тем, кто нуждается. Потому что знаю, каково это — быть одному. Знать, что никто не придет. Она помолчала, а потом добавила: — И потому что я хочу, чтобы мир был лучше. Чуть-чуть. Настолько, насколько я могу. Харви кивнул. Он понимал. Понимал это желание — сделать мир лучше. Дать кому-то то, чего не дали тебе. Спасти того, кого не спасли тебя. — Ты уже сделала мир лучше, — сказал он. — Для меня. Глория посмотрела на него. В ее глазах было что-то теплое, благодарное. — Спасибо, — сказала она. — Это много значит. Они замолчали. Огонь потрескивал, угли мерно пульсировали. Где-то за окном ветер шевелил ветви деревьев, и тени от них плясали на стенах. — А ты? — спросила Глория. — Что ты хочешь делать, когда выздоровеешь? Харви задумался. Он не думал об этом. Слишком долго он жил только одним — выжить. Не умереть. Не сломаться. А теперь, когда опасность миновала, когда он был в безопасности, в тепле, под присмотром тех, кто заботился о нем, он мог позволить себе думать о будущем. — Я хочу увидеть Тоби, — сказал он. — Хочу обнять его. Сказать, что я его люблю. Что я не бросил его. Что я вернусь. Он помолчал. — Хочу испечь пирог. Настоящий. С ванилью и корицей. Такой, какой пек раньше. — Хочу купить новый костюм. Светло-голубой, как старый. И розовый галстук-бабочку. Хочу тратить час на укладку волос. Хочу... хочу пахнуть ванилью. Голос его дрогнул. — Хочу быть собой. Тем, кем я был. Тем, кого... кого я потерял в белой комнате. Глория молчала. Она смотрела на него, и в ее глазах было что-то, что он не мог назвать. Сострадание? Понимание? Надежда? — Ты будешь, — сказала она. — Не сразу. Не быстро. Но будешь. Мы поможем. Харви кивнул. Он знал, что это правда. Знал, что путь будет долгим. Что будут дни, когда он не сможет встать с дивана. Дни, когда боль будет невыносимой. Дни, когда он будет плакать и кричать, и ему будет казаться, что все бессмысленно. Но он знал и другое. Он не один. Рядом есть те, кто не даст ему упасть. Кто будет держать, когда ноги подкосятся. Кто будет ждать, когда он сможет идти. — Глория, — позвал он. — Мм? — Спасибо. За пирог. За чай. За то, что... за то, что ты есть. Она улыбнулась. Улыбка была светлой, теплой, как огонь в камине. — Спи, — сказала она. — Завтра будет новый день. Харви закрыл глаз. Дыхание его было ровным, спокойным. Боль никуда не ушла — она все еще была здесь, в каждом сантиметре его изломанного тела. Но она перестала быть единственным, что он чувствовал. Тепло. Мягкость. Тишина. И вкус пирога на губах. Он уснул, и ему снилась кухня. Светлая, уютная, пахнущая ванилью и корицей. Он стоял у плиты, месил тесто, а рядом сидел Тоби и болтал ногами, рассказывая что-то смешное. Харви улыбался. Он знал, что это сон. Но он также знал, что когда-нибудь это станет явью. Он верил в это. И, может быть, этого было достаточно.