1. La Rencontre

Токио. Отель «Парк Хаятт», приватная комната для дегустаций 19:12.

      Вивьен услышала их до того, как увидела.       Шаги по коридору тяжелые, неспешные, с металлическим отзвуком подошв. Голоса низкие, гортанные, с интонациями, которые она уже научилась распознавать за три года работы с состоятельными клиентами из Азии. Эти голоса привыкли, чтобы их слушались. Дверь открыл менеджер, поклон на пятнадцать градусов, вымученная улыбка. И они вошли.       Трое. Впереди — мужчина лет шестидесяти, невысокий, с идеально седыми волосами и лицом, которое не выражало ничего. За ним телохранитель, квадратный, с шеей, которая сливалась с плечами. И третий. Вивьен потом будет вспоминать этот момент как стоп-кадр: он вошёл последним, и комната будто сжалась. Он был слишком высоким для японского бизнес-эскорта. Слишком молодым — лет двадцать, может, двадцать один. Слишком неправильным. Она машинально отметила, что костюм на нём дорогой, но сидит так, будто он его не носит, а несёт. Как броню, которая мешает двигаться. Он не смотрел на неё. Оглядывал комнату, бутылки на столе, потолок, окна, выискивал угрозы с привычностью человека, для которого угрозы — это не паранойя, а работа. — Мадам Лефевр, — менеджер говорил по-английски с извиняющейся интонацией. — Господин Танака и его… ассистенты. Вивьен поднялась из-за стола. Улыбнулась той улыбкой, которую оттачивала годы, профессиональной, теплой, но с дистанцией. — Bonjour, господин Танака. Рада вас видеть. Она говорила по-японски. Плохо, с акцентом, который резал ухо, но говорила. Потому что в её работе говорить на языке клиента — это не вежливость, это оружие. Танака чуть склонил голову. В его глазах мелькнуло одобрение. — Вы говорите на нашем языке, мадам. Это редкость для иностранцев. — Я уважаю то, что продаю. А вино — это язык терпения. Японцы понимают терпение лучше европейцев. Телохранитель моргнул. Танака почти улыбнулся. А третий, тот высокий, повернул голову и посмотрел на неё.       Вивьен не дрогнула. Она видела взгляды богатых людей, привыкших покупать всё. Видела взгляды людей, которые делают деньги на чужой крови. Этот взгляд был другим. В нём не было ни похоти, ни оценки, ни угрозы. В нём было любопытство. Хищное, холодное любопытство кошки, которая нашла незнакомую щель в стене и решает, стоит ли туда совать лапу. — Садитесь, пожалуйста, — Вивьен указала на стулья. — Сегодня у нас Бордо. Три винтажа. Я обещала господину Танаке показать разницу между хорошим годом и великим. Танака сел во главе стола. Телохранитель остался у стены. А высокий опустился на стул напротив неё, он не собирался стоять в углу, как положено охране. Танака не сделал замечания.       «Интересно, — подумала Вив. — Он не просто шестерка».       Она открыла первую бутылку. 2004 год. Движения отточенные, автоматические: срез фольги, штопор, поворот, выдох, пробка вышла ровно, без крошки. Она налила Танаке, себе, потом пауза. Посмотрела на высокого. — Ваш ассистент будет дегустировать? Танака повернул голову. Что-то проскользнуло между ними: взгляд, микродвижение, иерархия, которую она не могла прочитать. — Налейте, — сказал Танака. Высокий не поблагодарил. Взял бокал, и Вивьен заметила, как он держит его за чашу, а не за ножку. Пальцы обхватили стекло, нагревая вино. Она ничего не сказала. — 2004 год, — начала та, обращаясь к Танаке. — Дождливое лето, поздний сбор. Вино упрямое, закрытое. Ему нужно время, чтобы раскрыться. Сейчас оно кажется колючим, но, если подождать… Высокий сделал глоток. Скривился. Поставил бокал с глухим стуком. — Кислятина, — сказал он по-японски.       Тишина повисла в комнате. Телохранитель у стены замер. Танака не выразил ничего. Вивьен повернулась к нему. Впервые посмотрела прямо, без профессионального скольжения взглядом. — Вы пьёте быстро, — сказала она на том же языке, медленно, чтобы не ошибиться в тонах. — Это вино не любит, когда его торопят. Он поднял бровь. — Вино не любит, — повторил он, и в голосе появилась издевка. — А что любит вино, милая? — Ждать. Слово повисло между ними. Вивьен взяла его бокал, парень не сопротивлялся, и налила заново. — Попробуйте через три минуты. Оно изменится. — Или нет. — Или нет, — согласилась та. — Тогда скажете, что я плохой сомелье. Но вы дадите ему шанс. Она смотрела на него спокойно. Без вызова. Без страха. Так смотрят на капризного клиента, который вот-вот откажется от дегустационного сета, а комиссионные от этого заказа покрывают аренду парижской квартиры за полгода. У неё были причины быть настойчивой.       Высокий взял бокал. На этот раз держал правильно — за ножку. Может, случайно. Может, заметил, как держат другие. Ждал в тишине. Вивьен комментировала для Танаки кислотность, танины, потенциал к выдержке. Высокий не перебивал. Через три минуты он сделал новый глоток. Вивьен видела, как меняется его лицо. Микроскопически. Сначала недоверие. Потом удивление. Потом злость. На себя. Потому что вино действительно стало другим. Мягче, округлее, в нём появились ноты, которых не было. — Ну? — спросила она. — Терпкий, — бросил он. Танака издал звук, похожий на смешок. Короткий, сухой, но это был смех. — Шуджи, — начал старший. — Ты проиграл. Сделай вежливое лицо.       Высокий — Шуджи, сжал челюсть. Вивьен заметила, как дёрнулся кадык. Он посмотрел на неё. В его глазах всё ещё было любопытство, но теперь к нему добавилось что-то новое. Обида? Нет. Уважение? Тоже нет. Что-то посередине. Признание того, что она прошла его тест, а он не прошел её. — А вторую, — кивая на следующую бутылку. — Этот тоже надо ждать? — Этому двадцать лет. Он ждал достаточно. Она открыла 1989-й. Аромат поплыл по комнате: табак, черная смородина, кедр, что-то животное и глубокое.       Вивьен налила Танаке. Тот сделал глоток и закрыл глаза. Кивнул. Один раз. — Великий год, — сказал он. — Великий, — подтвердила Вивьен. — Винтаж, который не повторяется. Как характер. Или судьба.       Она налила Шуджи. На этот раз он держал бокал правильно. Не торопился. Крутил вино, смотрел, как стекают по стенкам «ноги». Понюхал. Его лицо было сосредоточенным, почти детским, так внимательно смотрят на фокус, пытаясь понять, как он устроен.       Глоток. Длинная пауза. — Это… — он подбирал слова. Вивьен видела, как трудно ему дается формулировка. — Это не кислятина. Танака снова издал свой сухой смешок. — Высокая оценка от Шуджи, — кивнул он Вивьен. — Он не любит ничего, что нельзя ударить. — Вино бьют? — переспросила девушка. — Людей бьют, — Шуджи посмотрел на неё. Впервые за вечер в его голосе не было насмешки. — Вино пьют.       Он сделал ещё глоток. И вдруг спросил: — Сколько стоит эта бутылка? — Для господина Танаки — обсуждаемо. В Париже около двух тысяч евро. Шуджи медленно кивнул. Поставил бокал на стол. И сказал то, от чего Вивьен внутренне замерла: — А если я захочу купить такую? Не для него. Для меня.       Тишина стала плотной, как пробка в бутылке. Танака посмотрел на Шуджи. Без злости. С интересом. Как смотрят на молодую собаку, которая впервые почуяла дичь и забыла о стае. — Ты пьешь пиво, Шуджи, — вмешался тот наконец. — Хочу пить это. — На что? — Найду.       Танака покачал головой. Но не запретил. Вивьен смотрела на них и осознавала, что сейчас происходит что-то, чего она не понимает. Какая-то внутренняя игра, проверка, тест на лояльность или на независимость. Она была здесь чужая. Но почему-то её мнение стало частью этой игры. — Мадам Лефевр, — Танака повернулся к ней. — Как вы считаете, моему молодому другу стоит тратить деньги на великое вино, если он не умеет его пить? Вопрос был ловушкой. Вивьен знала, что клиенты вроде Танаки никогда не задают случайных вопросов. Она посмотрела на Шуджи. Он ждал. В его глазах любопытство, вызов и самолюбие. — Великое вино, — она начала медленно, подбирая слова на чужом языке, — это не про деньги. Это про время. Если у вас есть время ждать, учиться, ошибаться — тогда да, стоит. Если нет — пейте пиво. Пиво прощает.       Шуджи смотрел на неё долго. Так, что Вивьен почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от ощущения, что её сканируют. Что под её кожу пытаются заглянуть, понять, из чего она сделана, где у неё кнопки и как на них нажимать. — У меня есть время, — кивнул он.       Танака поднялся. Встреча закончилась. — Бутылка 1989 года, — указал он менеджеру. — Упакуйте. И запишите контакт мадам. Если мои люди захотят вина, они будут звонить ей. Вивьен встала, поклонилась. Профессионально, ровно настолько, чтобы не нарушить этикет, но не выглядеть подобострастной. Танака вышел первым. Телохранитель за ним. Шуджи задержался у двери. Обернулся. — Как вас зовут? Не фамилия. Имя. — Вивьен. — Вивьен, — повторил он. Произнес с французским «н» на конце, которого в японском нет. Получилось странно. — Вы в Токио надолго? — Где-то полторы недели — Этого достаточно. — Для чего?       Он не ответил. Улыбнулся уголком рта. Улыбка была кривой, опасной и вдруг мальчишеской. На секунду. — Увидимся, Вивьен.       Дверь закрылась.       Вивьен осталась одна среди трёх открытых бутылок, двух использованных бокалов и чувства, что она только что сделала что-то, чего не должна была делать. Или, наоборот, сделала то, что должна была. Она посмотрела на стол. Бокал Шуджи стоял отдельно, на нём остался отпечаток пальца, он снова держал его за чашу, когда думал, что она не видит. Вивьен взяла бокал, поднесла к свету. На стекле жирный след. Непрофессионально. По-человечески.       Она поставила бокал на поднос и сказала себе по-французски, тихо, чтобы никто не услышал: — Ça va mal finir.

Токио. Отель «Парк Хаятт», винный бар 21:47.

      Вивьен раскладывала бокалы, когда услышала шаги. Четыре дня прошло с той дегустации. Четыре дня, за которые она успела провести три встречи с другими клиентами, получить выговор от менеджера за то, что «слишком много времени уделяет японским клиентам в ущерб европейским», и дважды поймать себя на том, что прокручивает в голове фразу: «Увидимся, Вивьен». Она убедила себя, что это ничего не значит. Клиенты всегда так говорят. Это часть этикета, особенно в Японии, где вежливость возведена в абсолют.       Сейчас бар при отеле закрывался через час. Основные гости разошлись, остались только двое бизнесменов в углу, обсуждавших контракт, и пожилая пара у окна. Вивьен помогала местному бармену, Кадзуки, разбирать дегустационные сеты, её работа включала и такую рутину, и она не жаловалась. Ей нравилось трогать бутылки, нравился запах пробки на пальцах, нравилось, что даже в этом баре люксового отеля она чувствовала себя на своем месте.       Шаги приближались. Тяжелые. Не те, что у постояльцев в мягких отельных тапочках.       Вивьен подняла голову.       Он шёл через зал один, без свиты, и это было настолько неправильно, что она сначала не узнала его. В прошлый раз он был в костюме — броне, скрывавшей форму тела. Сейчас на нем была чёрная футболка с коротким рукавом, потёртые джинсы, кожаная куртка, переброшенная через плечо. И татуировки. Вивьен увидела их, когда он подошёл к стойке. Пальцы. Запястья. Предплечья. Чернильные узоры, которые поднимались выше, скрываясь под тканью футболки. Она не разбиралась в ирэдзуми — японской татуировке якудза, но понимала, что это не просто рисунок. Это знак. Язык, который она не умела читать.       Он сел на тот же стул, что и в прошлый раз — напротив неё. — Закрываетесь? — спросил по-японски. Голос низкий, без насмешки, которой она ожидала. — Через час, — ответила она. — Но для гостей бар работает до полуночи. — Я не гость. Она моргнула. — Вы гость отеля? — Нет. — Тогда…? — Я пришёл к вам. Он сказал это так просто, как будто это было само собой разумеющимся. Как будто двадцатидвухлетняя сомелье из Парижа, работающая в отеле временно, имела своих клиентов здесь. Вивьен оглянулась на Кадзуки. Тот мыл бокалы за её спиной, но она заметила, как он замедлил движения. Слушает. — Я могу вам чем-то помочь? — спросила она, возвращаясь к профессиональному тону. — Хочу выпить то вино. Которое надо ждать. — 2004 год? — Да. То самое. В её голове крутились правила: она не имела права продавать вино напрямую без присутствия менеджера, у неё не было даже кассового аппарата, её работа вообще не предполагала самостоятельной торговли. — Я не уверена, что… Он выложил на стойку деньги. Не кошелек, не кредитную карту. Просто вынул из внутреннего кармана куртки пачку купюр и положил перед ней. Тысячи йен, новенькие, с хрустом. — Хватит? — спросил он. Вивьен посмотрела на деньги. Потом на него. Потом на Кадзуки, который вдруг стал очень занят протиркой уже чистых бокалов. — Дело не в деньгах, — повертела та головой. — А в чем? — Я… у меня нет разрешения продавать вино. Я могу проводить дегустации с одобрения менеджера, но не могу… — Тогда не продавай. Просто открой. Она уставилась на него. — Вы предлагаете мне нарушить правила отеля? — Я предлагаю тебе открыть бутылку вина, которое я хочу выпить. Я за неё заплачу. В чём проблема? — В том, что меня могут уволить. — Уволят — найдешь другую работу. Ты же хороший сомелье. Он сказал это без иронии. Просто, как будто это было очевидно. Как будто он имел право оценивать её профессиональные навыки. Вивьен почувствовала, как в груди поднимается раздражение. Ей было двадцать два года, она была в Токио одна, без поддержки парижского офиса, и каждый день доказывала, что достойна здесь быть. А этот парень — бандит, который три дня назад не умел держать бокал, сидел перед ней и говорил, что она хорошая. — Подождите, пожалуйста.       Вивьен прошла за стойку, в зону, куда обычно не заходила. Открыла винный шкаф. 2004 год был на нижней полке: три бутылки, оставшиеся после дегустации для Танаки. Она взяла одну. Кадзуки поймал её взгляд. — Вивьен-сан, — сказал он тихо, по-английски, с сильным акцентом. — Этот человек — якудза. Могут быть проблемы.       — Я знаю, — ответила она так же тихо. — Я справлюсь. Кадзуки посмотрел на неё, на Шуджи, снова на неё. Потом пожал плечами и отошёл к другому концу стойки. Вивьен вернулась с бутылкой, штопором и двумя бокалами. Поставила всё перед ним. — Я не продаю вам это вино, — сказала она. — Я открываю его для дегустации. По просьбе гостя. Это в рамках моих обязанностей. Он усмехнулся. Криво, уголком рта, своей излюбленной самоуверенность. — Конечно, — кивнул тот. — Дегустация.       Она открыла бутылку. Движения привычные: срез фольги, штопор в пробку, ровное нажатие, выдох. Пробка вышла с тихим «поп». Налила ему, себе крошечную порцию, для контроля качества, как полагается. — Ждём? — спросил он, не прикасаясь к бокалу. — Ждём.       Повисла тишина. В баре играла тихая джазовая музыка, бизнесмены в углу что-то подписывали, пожилая пара пила чай. А они сидели друг напротив друга, разделённые стойкой и тремя минутами. Шуджи смотрел на бокал. Крутил его в руках правильно, за ножку. Вивьен заметила, что он запомнил. — Вы пришли один, — начала девушка чтобы нарушить молчание. — Умеете считать. — Я имею в виду без господина Танаки. — Он не знает, что я здесь. Она не нашла, что ответить. Это была странная информация, слишком личная для случайного знакомства. — А вы? — уже он нарушил молчание. — Что я? — Одна здесь? В Токио. Без мужа, без парня, без… — он повел рукой, подбирая слово, — без своих. Вивьен моргнула. — Я здесь по работе. — Я знаю. Но это не ответ. — А вы задали вопрос? Он посмотрел на неё. В глазах любопытство, смешанное с чем-то еще. Может, уважением. Может, раздражением. Она не могла разобрать. — Ты одна? — повторил он. — Одна. Он кивнул, как будто это был правильный ответ. — Я тоже.       «Я тоже здесь один»? «Я тоже без своих»? «Я тоже по работе»? Вивьен не поняла, что он имел в виду. Но она поняла, что он не шутит. — Можно? — он кивнул на её бокал. — Что? — Пить. Три минуты прошли. Она посмотрела на часы. Действительно прошли. — Да, — кивнула Вив. — Можно.       Они сделали глоток одновременно. Вивьен закрыла глаза, давая вину раскрыться на языке. 2004 год. Она помнила его профиль: дождливое лето, поздний сбор, вино, которое не прощает спешки. Сейчас оно было мягче, чем четыре дня назад. Танины сгладились, появились ноты черной смородины и лёгкий оттенок дыма. Она улыбнулась сама себе. Когда открыла глаза, Шуджи смотрел на неё. Не на вино. Не на бокал. На неё. — Что? — спросила она, смутившись под его взглядом. — Ты улыбаешься, когда пьешь. — Это называется «удовольствие от вина», — ответила та суше, чем хотела. — Нет. Это называется «ты любишь то, что делаешь». Она замолчала. Он снова смотрел на неё, и в его взгляде не было ничего угрожающего. Только внимание. Полное, хищное внимание человека, который привык замечать детали, потому что детали могут убить. — А вы? — спросила брюнетка, чтобы перевести фокус. — Вы чувствуете что-то, когда пьете? Шуджи сделал ещё глоток. Подержал вино во рту дольше, чем нужно. Потом поставил бокал и сказал: — Раньше я пил, чтобы напиться. Быстро, без разницы. А это, — он кивнул на бокал, — это другое. — Что именно? — Я не подберу слов. — Попробуйте. Он нахмурился. Вивьен видела, как тот борется с собой, хочет сказать что-то умное, чтобы не выглядеть дураком, но не может найти правильные слова. — Это как… — он замолчал, потом поднял на неё глаза. — А ты сама какое вино любишь? — Что? — Не то, что надо открывать для клиентов. А то, что ты пьёшь, когда никто не видит. Вопрос застал её врасплох. — Я… — она запнулась. — Я не пью одна. — Почему? — Потому что это… неправильно? Вино — это социальный напиток. Оно для разговоров, для встреч, для… — Ты боишься пить одна, — перебил парень. — Вы… — Шуджи, — перебил тот вновь. — Меня зовут Шуджи. Хватит «выкать». Мы пьём вместе. Это не деловая встреча. — Шуджи, — повторила она. Имя было твердым, коротким, без мягкости, к которой привык французский язык. — Откуда вы… ты… знаешь, что я пью одна? — У тебя лицо человека, который привык быть один в комнате, полной людей. Она не нашла, что ответить. Он налил ей ещё, не дожидаясь разрешения. — Пей, — сказал он. — Я тоже буду. И тогда мы оба не одни.       Это было глупо. Это было непрофессионально. Ей двадцать два, она работает в престижном винном доме, она не должна пить с якудзой за стойкой отеля, где работает.       Но она выпила.       Вино было хорошим. Мягким, округлым, с тем самым оттенком дыма, который она уловила. И почему-то, когда она пила, глядя на его руки с татуировками, обхватившие бокал, она чувствовала себя менее одинокой. — Теперь ты, — сказала брюнетка, отставляя бокал. — Какое вино ты любишь? Ты так и не ответил. Он помолчал, потом сказал: — Я не знаю какое люблю. Я только начал пробовать. — И как тебе? — Пока нравится то, которое ты наливаешь. — Это лесть. — Это правда.       Она не выдержала и улыбнулась. Широкая, открытая улыбка, которую обычно прятала за профессиональной вежливостью. Он заметил её сразу. Его глаза чуть сощурились, и она увидела, что тот тоже улыбается, не губами, а взглядом. — Налей ещё, — кивнул Ханма. — Ты пьёшь слишком быстро. Это вино не любит, когда его торопят. — Знаю. Ты уже говорила. — И что? — И ничего. Налей.       Она налила.

22:48.

      Кадзуки подошел ближе. — Вивьен-сан, — сказал он тихо, косясь на Шуджи. — Администратор скоро придёт. Он будет проверять бар. Сердце Вивьен ухнуло вниз. — Сколько у нас времени? — Десять минут. Может, пятнадцать.       Брюнетка посмотрела на бутылку. Она была наполовину пуста. На стойке две пустые тарелки из-под закусок, которые Шуджи заказал, когда она призналась, что не ужинала. Он сделал это без лишних слов, просто сказал Кадзуки: «Принесите что-нибудь поесть. Для неё». И Кадзуки принес. Потому что, наверное, не рискнул отказать. — Мне нужно закрываться, — сказала Вивьен. — Администратор… — Боишься начальника? — Боюсь потерять работу. Шуджи посмотрел на бутылку. Потом на неё. — Сколько стоит? — Что? — Бутылка. Которая осталась. — Я не могу продать… — Я не покупаю. Я спрашиваю, сколько она стоит. Чтобы знать. Она назвала цену. Он кивнул, как будто она была разумной. — Допивай, — сказал он, пододвигая к ней бокал. — И уходи. Я посижу ещё. — Ты не можешь остаться один. Кадзуки закроет бар, и… — Кадзуки ничего не скажет, — Шуджи бросил взгляд на бармена, и тот вдруг стал очень занят протиркой столешницы. — Иди. Я разберусь.       Она посмотрела на него. В полумраке бара его лицо казалось моложе. Без обычной хищной усмешки, без напряжения, которое она чувствовала в прошлый раз. Он сидел напротив неё, держа в руках бокал с вином, и выглядел нормальным. Парнем, который пришел выпить после работы. Парнем, который не хотел, чтобы у девушки были неприятности. — Спасибо, — кивнула она. — За что? — За вино. — Это ты меня угостила. — Нет, — она покачала головой. — Я говорю не о бутылке. Я говорю о… — она не нашла слова. — О том, что я не одна. Он смотрел на неё. — До завтра, Вивьен.

22:59.

      Вивьен ушла.       Шуджи слышал, как её шаги затихли в коридоре: быстрые, чуть нервные, цок-цок-цок по мраморному полу. Она не обернулась. Это правильно. Если бы она обернулась, ему пришлось бы её остановить. А он хотел, чтобы она ушла.       Ханма остался сидеть за стойкой. Перед ним недопитая бутылка 2004 года, два грязных бокала, тарелка с остатками закуски, которую та почти не тронула. И деньги. Те самые, которые он выложил в начале. Она так и не взяла.       Кадзуки — бармен, замер у противоположного конца стойки. Протирал бокал. Один и тот же. Уже три минуты. Шуджи не смотрел на него. Он смотрел в свой бокал, где на дне осталось полглотка вина. Крутил его за ножку, как учила. Смотрел, как «ноги» стекают по стеклу. Она говорила, что это «слёзы вина». Что-то про глицерин и алкоголь. Он не запомнил объяснение. Запомнил, как она говорила быстро, увлечённо, пальцами показывая на стекле. Ему нравилось, как она двигала руками. Как будто вино было живым, а она единственная, кто умеет с ним говорить.       Он услышал шаги в коридоре. Другие. Тяжелые. Мужские. Один человек, в одиночку, без сопровождения — слышна разница. Каблуки дорогих ботинок, уверенный шаг, никакой спешки. Начальник. Кадзуки услышал тоже. Его рука с бокалом замерла. Лицо стало серым. Шуджи налил себе ещё вина. Не потому, что хотел пить. Потому что нужно было чем-то занять руки.       Дверь открылась. Мужчина, который вошёл, был похож на свой голос: плотный, аккуратный, с лицом, которое привыкло не выражать эмоций. Лет сорок пять, костюм от Armani, галстук завязан идеальным узлом. На лацкане значок администратора ресторана. Шуджи прочитал имя: Накамура.       Накамура остановился на пороге. Его взгляд прошелся по бару: пустые столики, свет приглушен, джаз играет тихо, на стойке открытая бутылка, два бокала, тарелки. И Шуджи. — Кадзуки-сан, — голос администратора был ровным, без интонаций. — Вы закрываетесь? — Да, Накамура-сан. Последний гость. Кадзуки поклонился. Слишком быстро. Слишком нервно. Накамура подошёл к стойке. Встал так, чтобы видеть Шуджи в лицо. И Шуджи наконец поднял взгляд. Они посмотрели друг на друга. Администратор оценивающе, с профессиональной вежливостью, за которой скрывался расчет. Шуджи спокойно, с лёгким любопытством человека, которому нечего доказывать. — Добрый вечер, — сказал Накамура. — Вы гость отеля? — Нет. — Тогда позвольте узнать… — Я друг Вивьен.       Слова вышли сами. Он не планировал их. Они просто появились — «友だち», друг. Не клиент. Не знакомый. Не якудза, который случайно зашёл выпить. Друг. Накамура моргнул. Один раз. Этого было достаточно, чтобы Шуджи понял: он всё понял. Про Вивьен. Про то, что она нарушила правила. Про то, что этот «друг» не тот, кого следует пускать в бар отеля. — Вивьен-сан закончила работу в десять, — сказал Накамура. — Если вы её друг, возможно, вам стоит связаться с ней завтра. — Я жду, когда она вернётся. — Она не вернётся. Бар закрывается. — Я подожду на улице. Накамура сделал паузу. Шуджи видел, как работает его голова: администратор оценивал угрозу, решал, звать ли охрану, решал, стоит ли вообще связываться с человеком, который сидит перед ним в чёрной футболке с открытыми татуировками и смотрит так, будто он здесь главный. — Прошу прощения, — Накамура выбрал вежливость. Это была правильная стратегия. — Но нам нужно закрывать бар. Кадзуки-сан должен закончить смену. — Я допью и уйду. Шуджи поднял бокал. Сделал глоток. Медленно, как она учила. Подержал вино во рту, чувствуя, как оно раскрывается: табак, чёрная смородина, тот самый оттенок дыма, который она уловила. Он не понимал этого вкуса до конца. Но он понимал, что она права: это вино стоило того, чтобы его ждать.       Накамура ждал. — Кадзуки-сан, — сказал администратор, не сводя глаз с Шуджи. — Уберите, пожалуйста, посуду. Кадзуки подошёл к стойке. Руки дрожали, когда он протянул их к тарелкам. — Не трогай, — перебил Шуджи. Голос был тихим. Без угрозы. Но Кадзуки замер, как кролик перед удавом. — Это её бокал, — добавил Шуджи, кивнув на второй тот бокал, из которого пила Вивьен. — Она сама уберет завтра. Накамура сделал шаг вперед. — Послушайте… — Вы хотите уволить её? — резко выдал Шуджи.       Тишина.       В баре не играло ничего, кроме уличного шума за окнами. Джаз закончился, и никто не включил следующий трек. — Я задал вопрос, — сказал Ханма, ставя бокал на стойку. Звук получился тяжелее, чем он хотел. — Вы хотите уволить Вивьен за то, что она обслужила гостя?       Накамура молчал. Его лицо молчало, но Шуджи видел, как дёрнулся кадык. — Вивьен-сан сомелье, — кивнул администратор после паузы. — У неё есть обязанности. Одна из них — не нарушать правила отеля. — Она нарушила? — Она открыла бутылку без разрешения. Она пила с гостем, что не входит в её должностные инструкции. Она… — Она сделала то, за что ей платят? — снова перебил Шуджи. — Она дала клиенту то, что он хотел. Она была вежлива. Она не пролила вино. Какая проблема? — Проблема в том, что вы не гость отеля. — Я клиент. Я пришел пить вино. Я заплатил.       Он вытащил деньги — те самые купюры, которые она не взяла, и положил на стойку. Медленно, одну за другой. Сто тысяч йен, двести, триста. Больше, чем стоила бутылка. — Здесь достаточно?       Накамура посмотрел на деньги. Потом на Шуджи. — Дело не в деньгах, — сказал он. — Дело всегда в деньгах, — Шуджи усмехнулся. Криво, уголком рта. — Или в том, кто их контролирует. Вы боитесь, что ваш начальник узнает, что в баре сидел якудза. Что это повредит репутации отеля.       Накамура побледнел. Только чуть-чуть, но Шуджи заметил. — Я не… — Я не спрашиваю, — Шуджи поднялся. Медленно, во весь рост. Он был выше Накамуры на голову, и в тесном пространстве бара это было заметно. — Я говорю: вы не уволите её. Вы не сделаете выговор. Вы не упомянете этот вечер в её отчете. — Вы не можете… — Могу.       Шуджи шагнул к нему. Не угрожающе, просто приблизился. Теперь между ними было меньше метра. — Вивьен ничего не нарушила. Она открыла бутылку для дегустации. Она провела её профессионально. Она сделала всё, как положено. Я был клиентом. Я заплатил. Всё остальное — ваши фантазии. — У нас есть камеры, — сказал Накамура, пытаясь вернуть контроль. — Я могу проверить запись. — Проверьте. Вы увидите: она открыла вино, налила, поговорила со мной, убрала бутылку и ушла. Всё в рамках её обязанностей.       Он врал, и они оба это знали. Камеры покажут, как она пила с ним. Как улыбалась. Но Шуджи знал, что Накамура не пойдёт проверять записи. Потому что, если он их посмотрит, ему придется «что-то делать». А делать ничего он не хотел. Легче было сделать вид, что ничего не случилось. — Я не хочу проблем, — сказал Накамура после долгой паузы. — И я не хочу, — Шуджи кивнул. — У неё нет проблем. У вас нет проблем. Все довольны. Он взял со стойки бутылку. На дне осталось глотка три, не больше. — Я забираю это, — сказал он. — Я заплатил.       Накамура молчал. Ханма повернулся к Кадзуки. Бармен стоял у стены, вжавшись в неё всем телом. Его лицо было белым, как бумага. — Кадзуки, — кивнул он. Тихо, почти ласково. — Вы ничего не видели. Да? Кадзуки закивал. Быстро, часто, как китайский болванчик. — Ничего, Ханма-сан. Ничего. Шуджи улыбнулся. Шире, чем обычно. Дружелюбно. — Умный человек. Он взял бутылку, сунул в карман куртки. Она торчала нелепо, но ему было плевать.       Накамура остался в баре один. Кадзуки убрал посуду быстро, молча, не поднимая глаз. Теперь он мыл бокалы на кухне, и слышно было только шипение воды и звон стекла. Накамура стоял у стойки, смотрел на пустое место, где сидел тот человек.       Ханма Шуджи.       Он слышал это имя. В новостях. В отчетах службы безопасности отеля. В разговорах с коллегами из других заведений. Человек, который работает на Танаку — старого якудза, который держит несколько ресторанов в Гиндзе и, говорят, половину ночных клубов Роппонги. И этот человек пришёл в его бар. Пил вино. Угрожал. Защищал сомелье.       «Почему?».       Накамура не понимал. Но он понимал другое: у него нет ни желания, ни ресурса связываться с этим. Он достал телефон, нашёл приложение с заметками. Написал сообщение: «Вивьен Лефевр. Командировка. Продлить на месяц. Утвердить дополнительную неделю в Токио».       Потом подумал и добавил: «Предоставить доступ к винному шкафу премиум-класса». Он убрал телефон. Завтра он скажет Вивьен, что её командировка продлена. Скажет, что руководство довольно её работой. Скажет, что она может продолжать. А про сегодняшний вечер он забудет.       Это будет безопаснее.