9. Une semaine

Эбису, 07:48.

      Письмо пришло рано утром.       Вивьен стояла у кухонной стойки, сжимая в одной руке чашку с кофе, а в другой телефон. Экран светился белым прямоугольником официального уведомления. Парижский офис, мать его, напоминал о себе с той холодной бюрократической вежливостью, на которую способны только французские администраторы, когда хотят сообщить тебе, что твоя жизнь вот-вот перевернётся.       «В связи с завершением программы обмена опытом, ваша командировка в токийском отеле „Парк Хаятт“ подходит к концу. Обратный билет забронирован на 14 августа. Просим подтвердить получение.»       Четырнадцатое августа. Через неделю. — Ну конечно, — пробормотала она вслух, не отрывая глаз от экрана. — «Просим подтвердить получение». Как будто я могу, забыть. Она перечитала письмо трижды, хотя смысл был ясен с первого раза. Кофе остыл, но она этого не заметила. Чашка так и осталась в руке — нетронутая, уже холодная. За окном, выходящим в тёмный двор-колодец, уже шумел утренний Эбису: хлопали двери подъезда, где-то гудел мотор доставщика, старуха с верхнего этажа вывешивала бельё на балкон и что-то напевала себе под нос — одну и ту же мелодию, которую Вивьен слышала каждое утро, но никогда не могла вспомнить. Те же звуки, что и вчера, и неделю назад, и месяц. Но сегодня они казались приглушёнными, будто доносились сквозь слой ваты.       Неделя. Семь дней. Она наконец поставила чашку на стойку, та звякнула о керамическую плитку, и звук показался слишком громким в утренней тишине. Прошла к кровати, села на край, всё ещё в пижаме — старая футболка затёртая до дыр, с выцветшим принтом и растянутым воротом. Она носила её уже шесть лет, и та помнила все её переезды, все её победы и поражения, все ночи, когда она не могла уснуть и сидела у окна, глядя на небо. Сейчас эта футболка казалась ей реликвией из прошлой жизни.       Она откинулась на подушку и уставилась в потолок. На нём была трещина — тонкая, едва заметная, расходящаяся от угла к центру, как паутина.       Мысль была странной, почти абсурдной. Она не была сентиментальной. Она не привязывалась к вещам, к квартирам, к городам. Она была профессионалом, а профессионалы не плачут над трещинами в потолке. Но сейчас, лёжа на спине и глядя вверх, она чувствовала, как внутри что-то сжимается, медленно, неумолимо, как тиски.       Париж.       Она попыталась представить его — свою квартиру в одиннадцатом округе. Крошечную, но уютную. Балкон, выходящий на улицу Сен-Мор, где по утрам пахло круассанами из пекарни на углу, той самой, где старый месье Бертран каждое воскресенье откладывал для неё свежий бриошь, потому что знал: она приходит поздно, после смены. Своих коллег в парижском офисе — Анну, которая вечно жаловалась на мигрени, и Кристофа, который сыпал неприличными шутками на каждой летучке. Дегустационные залы, конференции, клиентов, которые говорили по-французски и не смотрели на неё как на экзотическую диковинку. Метро. Сену. Свинцовое небо, которое висело над городом полгода подряд, но которое она почему-то любила — наверное, потому, что оно было частью дома.       Всё это было её жизнью. Настоящей. Той, которую она строила годами, шаг за шагом, от стажировки на винограднике в Лангедоке до должности сомелье в винотеке Парижа. Она знала там каждый угол, каждое лицо, каждое правило игры.       Так почему же мысль о возвращении не приносила радости?       Она села, спустила ноги на пол. Подошла к окну и посмотрела на серую стену соседнего дома — ту самую, которую видела каждый день. В стекле отражалось её лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами после вчерашней смены, волосы растрёпаны после сна, на щеке след от подушки. — Ну и рожа, — сказала она своему отражению, и уголки губ дрогнули в горькой усмешке.       Она подумала о том, как всё начиналось. Два месяца назад, в июне она ступила на японскую землю с чётким планом в голове и чемоданом, полным надежд. Отработать, завести полезные контакты, вернуться в Париж с блестящим пунктом в резюме. Никаких привязанностей. Никаких сложностей. Она была профессионалом, а профессионалы не позволяют чувствам мешать карьере. Так её учили. Так она жила.       А теперь?       Теперь у неё в сумке лежал дешёвый брелок с Эйфелевой башней, купленный в супермаркете у кассы человеком, который не умеет держать бокал, но учится ради неё. Теперь она знала, как пахнет кожаная куртка, пропитанная табаком и бензином, запах, который она могла бы узнать из тысячи. Знала, каково это, сидеть на заднем сиденье мотоцикла, прижимаясь к чужой спине, и чувствовать себя в безопасности, хотя разум орал: «Ты ебанулась, Вивьен, он же бандит, он же, блядь, опасен».       И самое главное — разум был абсолютно прав.       А ей было плевать.       Она отошла от окна и начала собираться на работу. Движения были механическими, отточенными годами до автоматизма. Горячий душ, почти обжигающий; она стояла под струями воды, упершись руками в кафельную стену, и смотрела, как капли стекают по плитке. Макияж — чуть больше тональника, чем обычно, чтобы скрыть круги под глазами; тушь, которая обещала «объём и длину», но на деле просто склеивала ресницы. Блузка — белая, строгая, та самая, в которой она проводила все важные встречи. Юбка-карандаш. Шпильки — чёрные, классические, на которых она могла ходить часами и не чувствовать усталости. Привычный пучок на затылке — она заколола волосы шпильками, проверила, чтобы ни одна прядь не выбивалась.       Она смотрела на себя в зеркало и думала о том, что эта женщина — сомелье, профессионал, человек с чётким планом на жизнь, безупречная снаружи и собранная внутри, кажется ей теперь почти чужой. Как старая знакомая, с которой давно не виделись и уже не о чем говорить. Как фотография из паспорта: вроде бы ты, но какая-то ненастоящая.

Токио. Отель «Парк Хаятт», 10:15.

      В баре было тихо. Утренние часы самые спокойные: гости завтракали в ресторане на первом этаже, а винный бар открывался только к полудню. Вивьен использовала это время для инвентаризации. Она проверяла бутылки одну за другой: брала в руки, смотрела на этикетку, сверяла с записями в журнале, протирала от пыли и ставила на место. Монотонная работа успокаивала. Руки делали привычное дело, а мысли крутились где-то далеко, не мешая.       Кадзуки работал молча, как всегда. Он стоял у другого конца стойки, протирая бокалы, и время от времени бросал на неё осторожные взгляды. Их отношения за последний месяц изменились — он больше не шарахался от неё, как в первые дни после того самого визита Ханмы, когда Накамура чуть не уволил её, а якудза остался в баре и навёл свои порядки. Кадзуки тогда был бел как полотно и два дня не мог смотреть ей в глаза. Теперь он привык. Почти.       Она знала, что он знает. Или догадывается. Но он никогда не спрашивал, и она была ему благодарна за это молчание.       Около полудня заглянул Накамура. Администратор отеля выглядел как всегда: безупречный костюм, идеально завязанный галстук, начищенные до блеска ботинки. На лице выражение вежливого безразличия, которое он, кажется, тренировал перед зеркалом каждое утро. Он подошёл к стойке и остановился, сложив руки перед собой. — Лефевр-сан, — произнёс он, и это обращение на японский манер, фамилия вместо имени, суффикс «сан», напомнило ей, что она здесь чужая. Что бы ни происходило в этом баре, в этом отеле, в этом городе, она всегда будет иностранкой. — Парижский офис уведомил нас о дате вашего отъезда. Четырнадцатое августа, верно? — Верно. — Отлично. Мы должны подготовить отчёт о вашей работе для руководства. У вас есть ещё две недели, чтобы завершить текущие дела и передать их вашему преемнику. — Преемнику? — она подняла бровь. — Да. Новый сомелье прибудет из Лиона на следующей неделе. Месье Дюпон. Вы, возможно, слышали о нём.       Вивьен не слышала, но кивнула. Месье Дюпон. Вот так просто. Приедет какой-то хрен из Лиона, займёт её место за стойкой, будет наливать вино её клиентам и даже не узнает, что здесь было до него. Её имя постепенно сотрётся из памяти этого места, сначала из графика дежурств, потом из разговоров, потом из журнала инвентаризации. Так устроена индустрия. Она знала это с самого начала.       Но отчего-то это знание сегодня отзывалось глухой, ноющей болью.       Накамура уже собирался уходить, он развернулся и сделал пару шагов к выходу, но вдруг остановился. Повернулся к ней. Его лицо оставалось непроницаемым, но в голосе мелькнуло что-то новое. Не забота, скорее, сухое, почти профессиональное любопытство. Так мог бы говорить врач, сообщающий пациенту, что анализы не очень. — Лефевр-сан, — сказал он. — На вашем месте я бы не затягивал с решением. Она моргнула. — Простите? — Вы слышали. Неделя — это меньше, чем кажется. Люди часто думают, что у них полно времени, а потом оказывается, что они не успели сказать главного. — он поправил галстук, короткий, точный жест. — Удачи. И ушёл, оставив её стоять с открытым ртом. — Вот же ж сухарь, — пробормотала она по-французски. Кадзуки, не понявший ни слова, на всякий случай кивнул и уткнулся в свои бокалы.       Вивьен стояла за стойкой и смотрела на дверь, за которой скрылся Накамура. Потом перевела взгляд на свои руки. Они чуть дрожали. Она сжала их в кулаки и заставила замереть.

«Le Cellier», 20:34.

      После смены Вивьен не пошла домой. Она вышла из отеля, постояла на крыльце, вдыхая прохладный вечерний воздух, пахнущий выхлопными газами и цветами из соседнего парка, и поняла, что не хочет возвращаться в пустую квартиру. Не сегодня.       Она села на метро и доехала до Эбису, не до своей станции, а до той, что была ближе к магазину Лорана. Она не планировала этот визит. Не звонила заранее. Просто ноги сами вынесли её к знакомой двери с облупившейся вывеской «Le Cellier».       Магазин Лорана был из тех мест, которые не меняются годами. Та же узкая дверь, та же деревянная табличка с выцветшими буквами, тот же запах — дерево, пробка, старые книги и лёгкий аромат сыра, который Лоран привозил из Франции раз в месяц. Вивьен толкнула дверь и вошла.       Лоран сидел за прилавком, читая потрёпанный томик «Графа Монте-Кристо» на французском. Очки сползли на кончик носа, лампа под зелёным абажуром освещала страницы мягким светом. Увидев Вивьен, он отложил книгу и расплылся в улыбке: широкой, искренней, с теми самыми морщинками вокруг глаз, которые появляются у людей, проживших долгую и непростую жизнь. — Мадемуазель Вивьен! Какими судьбами в среду вечером? Ты обычно приходишь по выходным. Что-то случилось? — Ничего, — она пожала плечами, пытаясь изобразить беззаботность. — Просто проходила мимо. Решила зайти. — Проходила мимо, — повторил Лоран скептически, снимая очки и протирая их краем свитера. — Ну-ну. У тебя такое лицо, будто ты узнала, что твоя любимая винодельня обанкротилась, а твой любимый сорт винограда поразила филлоксера. Садись давай. Я как раз открыл бургундское, ту самую бутылку, которую ты советовала в прошлый раз. Попробуешь?       Она села за маленький столик в углу, тот самый, где они с Ханмой сидели в тот день, когда она впервые привела его сюда. Воспоминание нахлынуло неожиданно: как он неуклюже держал бокал, как Лоран смотрел на его татуировки, но ничего не сказал, как Ханма впервые за долгое время расслабился и даже почти улыбнулся. Казалось, это было сто лет назад.       Лоран принёс два бокала и бутылку. Этикетка была старой, потёртой. Настоящее бургундское, из тех, что не кричат о себе, но говорят с каждым глотком. Он налил вино медленно, с уважением, как наливают только очень хорошее или очень старое. Вино было тёмно-рубиновым, почти чёрным в тусклом свете лампы, но когда свет упал на бокал, оно заиграло гранатовыми отблесками: глубокими, тёплыми, живыми.       Вивьен взяла бокал. Покрутила, наблюдая, как «ножки» стекают по стеклу. Поднесла к носу, вдохнула медленно, глубоко, закрыв глаза. — Ну? — спросил Лоран, садясь напротив и устраиваясь поудобнее. — Что скажешь? — Вишня, — сказала она, не открывая глаз. — Чёрная смородина. Немного земли, влажной, после дождя. И… кожа. Старая кожа. Как та куртка. Последние слова вырвались сами. Она открыла глаза и увидела, что Лоран смотрит на неё с лёгкой, понимающей улыбкой. — Твой нос всё ещё лучший в Токио, — сказал он. — Может, и в Париже тоже.       Они пили молча. Лоран не торопил её. Он был старым и мудрым, или просто старым и достаточно ленивым, чтобы не лезть в чужие дела без приглашения. Он знал: если человек пришёл без предупреждения вечером, значит, ему нужно выговориться. Нужно только время. И вино. Много вина.       Вивьен заговорила после второго бокала. Алкоголь уже слегка шумел в голове, развязывая язык и размягчая те барьеры, которые она выстраивала весь день. — Я уезжаю, Лоран. Через неделю. Командировка заканчивается. Он не выглядел удивлённым. Просто кивнул и сделал глоток. — Я знал, что это случится. Ты здесь на работе, а не на отдыхе. У всего есть срок годности: у вина, у командировок, у жизни. — он помолчал, потом добавил: — Но ты не хочешь уезжать. Это был не вопрос. Вивьен подняла на него глаза. — Я не знаю, чего я хочу, — сказала она честно. — Раньше знала. У меня был план, чёткий, как карта виноградников Бордо. Я хотела стать лучшим сомелье в Париже. Хотела, чтобы мой погреб считался одним из лучших в Европе. Хотела, чтобы меня уважали. Чтобы ко мне прислушивались. Чтобы моё имя произносили с тем же придыханием, с каким говорят о великих виноделах. У меня были цели, Лоран. Серьёзные, взрослые, выстраданные цели. Я шла к ним шесть лет. Шесть чёртовых лет. А теперь… Она замолчала, глядя в бокал. — А теперь? — мягко подтолкнул он. — А теперь я думаю о том, как пахнет его куртка, — выпалила она, и слова прозвучали горько, почти зло. — Я, сомелье со стажем, выпускница Бордоской школы вина, призёр трёх международных конкурсов, думаю о том, как пахнет кожаная куртка человека, который, скорее всего, убивает людей. Это…. Лоран. Это неправильно. Это противоречит всему, во что я верила. Всему, чему меня учили. Я не должна была… Она снова замолчала, не в силах закончить фразу. Лоран откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было спокойным, но в глазах мелькали искорки — не то смеха, не то чего-то ещё. — Знаешь, что я тебе скажу, маленькая? — произнёс он наконец. — Ты сейчас сидишь и разводишь сопли, как будто твоя жизнь — это дерьмовый французский роман девятнадцатого века, где героиня мучительно выбирает между долгом и страстью, заламывает руки и падает в обморок при виде крови. А на самом деле всё гораздо проще. И гораздо сложнее. Он налил себе ещё вина, сделал глоток, почмокал губами, оценивая послевкусие. — Ты боишься не его, — продолжал он. — Ты боишься, что твоя идеальная картинка — карьера, Париж, уважение коллег, все эти «перспективы», о которых ты твердила себе последние несколько лет пойдут по одному месту. Разлетится вдребезги, как дешёвый бокал. И ты останешься не у разбитого корыта, а у разбитого бокала. С человеком, который, возможно, через год сядет в тюрьму. Или получит пулю. Или просто исчезнет. И что тогда? Кем ты будешь? Не успешным сомелье, не гордостью французского виноделия, а просто женщиной, которая ждала не того мужика. Правильно? Она молчала. Каждое слово попадало в цель — точно, без промаха, как пули в тире. — Но знаешь, в чём суть? — Лоран наклонился вперёд, понизив голос. — Все эти успешные сомелье, которых ты так уважаешь, все эти эксперты с безупречной репутацией и идеальными резюме — они тоже когда-то рисковали. Может, не с бандитами. Может, с деньгами, с карьерой, с переездом в чужую страну, с инвестициями в виноградник, который мог не выстрелить. Но они рисковали. Они ставили на кон всё, что имели, и либо выигрывали, либо проигрывали. А ты хочешь гарантий. Хочешь, чтобы тебе кто-то сказал: «Да, Вивьен, всё будет хорошо, он не умрёт, ты не пожалеешь, твоя карьера не пострадает». Но я тебе этого не скажу. Потому что никто, не знает. Ни я, ни ты, ни твой якудза с татуировками. Он допил вино и поставил бокал на стол. Стекло звякнуло о дерево. — Моя жена, упокой Господь её душу, говорила мне перед свадьбой: «Ты уверен? Я англичанка, ты француз, наши родители против, у нас нет денег, и мы живём в стране, где никто не говорит на моём языке, и я даже не уверена, что люблю тебя по-настоящему». А я ответил: «Нет, не уверен. Но давай попробуем. Если не получится — значит, не судьба. Переживём». Он усмехнулся, качая головой. — И получилось. Тридцать два года. Столько стран вместе повидали. Она фыркнула, неожиданно для самой себя. — А если бы не получилось? — Ну, было бы очень грустно, — пожал плечами Лоран. — Я бы, наверное, запил. Нашёл бы другую женщину. Или не нашёл бы. Кто знает? Но я бы выжил. И она бы выжила. Потому что люди вообще живучие твари, если ты не заметила. Мы не такой хрупкий товар, как нам кажется. Он наклонился вперёд и посмотрел на неё поверх очков, серьёзно, без обычной насмешки. — Так что хватит ныть, Вивьен. Ты не в романе. Ты в реальной жизни. А в реальной жизни нет правильных решений. Есть только те, которые ты принимаешь, и те, с которыми ты потом живёшь. Всё. Остальное — детали. Она смотрела на него, и уголки её губ дрогнули. — Ты такой вдохновляющий, Лоран. Тебе бы мотивационные речи писать. Выступать на корпоративах. — А я и пишу, — он усмехнулся. — Просто никто не покупает. — он взял бутылку и плеснул ей ещё. — Ладно, ещё по одной? — Давай. На посошок. Он налил. Они выпили. Вино было тёплым, мягким, с долгим послевкусием, как хороший совет, который не сразу доходит, но остаётся надолго. — Я не говорю тебе, что делать, — сказал Лоран уже мягче. — Это твоя жизнь. Только твоя. Но не позволяй страху принимать решения за тебя. Страх плохой советчик. Я знаю, о чём говорю. Я боялся всю жизнь: боялся провала, боялся бедности, боялся, что не смогу обеспечить семью. И ничего хорошего из этого страха не вышло. Только язва и седые волосы. А когда переставал бояться, получалось что-то стоящее. Может, и у тебя так. Она кивнула. Потом поднялась. — Спасибо, Лоран. — Всегда пожалуйста, — он тоже встал, обошёл стол и обнял её, крепко, по-отечески, прижав к своей груди, пропахшей табаком и сыром. — Возвращайся до отъезда, ладно? Я открою Шато Марго восемьдесят второго. Ждал особого случая. Твой отъезд достаточно особый случай. А может, и не отъезд. Кто знает.

Эбису, 22:17.

      Дома Вивьен сняла туфли у порога, шпильки полетели в угол, она даже не посмотрела, куда. Стянула юбку, блузку, всё отправилось в кучу на стуле. Надела домашнюю футболку, ту самую, с винной этикеткой, и села на кровать, скрестив ноги.       Телефон лежал рядом на подушке. Она взяла его, открыла список контактов. «Шуджи» — короткое имя, без эмодзи, без фотографии, просто пять букв, которые теперь значили больше, чем весь её парижский ежедневник. Палец завис над кнопкой вызова. Она хотела позвонить ему. Услышать его голос, низкий, с хрипотцой, с этой его манерой отвечать односложно и всё равно говорить больше, чем кто-либо другой. Спросить: «Что между нами?» Услышать хоть что-то, что помогло бы ей принять решение.       Но она не позвонила. Потому что знала: он не скажет. Не потому, что не хочет, а потому, что не умеет. Слова не были его языком. Его языком были действия: приехать среди ночи, дождаться у подъезда, отдать куртку, отвезти к морю, принести дешёвый брелок, который она теперь носила как талисман. Если бы она спросила его сейчас, он, скорее всего, ответил бы что-то вроде «решай сама» или «я не держу тех, кто не хочет». И это было бы честно. И абсолютно, бесполезно.       Она отложила телефон и уставилась в потолок. Трещина была на месте — тонкая, как паутина. Она смотрела на неё и думала.       Итак, «за» возвращение в Париж. Карьера. Повышение, которое ей обещали после успешной командировки. Безопасность — никаких ночных звонков, никаких исчезновений на несколько дней, никакого страха за чужую жизнь. Стабильность — предсказуемая, понятная жизнь, в которой она сама устанавливает правила. Семья — родители, друзья, коллеги, люди, которые говорят на её языке и не заставляют её сердце сжиматься от неизвестности.       «Против». Она будет скучать по Токио. По этому городу, который стал ей почти родным. По запаху жареного мяса из лавки под домом. По золотым рыбкам на фестивалях. По тишине бара после закрытия. По нему.       «За» то, чтобы остаться. Он. Только он. Никакой карьеры, никаких перспектив, никаких гарантий. Просто человек, который приходит по ночам, пьёт вино и смотрит на неё так, будто она единственное, что имеет значение в этой вселенной.       «Против». Всё остальное. Опасность. Неопределённость. Его мир, в который она никогда не сможет войти до конца. Его работа, о которой она ничего не знает, но о которой догадывается. Его исчезновения. Его молчание.       Она закрыла глаза и попыталась представить два варианта будущего — так, как учил её когда-то преподаватель по стратегическому планированию. Всегда просчитывай на два шага вперёд, говорил он. Всегда имей план Б. И план В. И план Г, на всякий случай.       Вариант первый: Париж. Первые недели — эйфория от встреч с друзьями, от привычной еды, от французской речи вокруг. Она идёт в свою любимую пекарню, и месье Бертран радостно всплёскивает руками: «Мадемуазель Вивьен! Вы вернулись!» Она пьёт кофе на балконе и смотрит на улицу Сен-Мор. Потом — работа, конференции, дегустации. Повышение. Через год она возглавляет отдел закупок. Её ценят, её уважают. Она иногда вспоминает Токио, как странный, яркий сон, который приснился однажды и больше не повторился. Вспоминает его — с благодарностью, с лёгкой грустью, но без боли. Встречает кого-то другого. Кого-то проще. Кого-то, кто приходит домой каждый вечер и не исчезает на три дня. Они женятся. Заводят детей. И однажды, лет через десять, она находит в старой сумке дешёвый брелок с Эйфелевой башней и не может вспомнить, откуда он.       Вариант второй: Токио. Она остаётся. Увольняется из парижского офиса — пишет заявление по электронной почте, короткое и сухое, без объяснений. Находит работу здесь, может, у Лорана в магазине, может, в другом отеле, а может, открывает что-то своё. Она остаётся в этой маленькой квартире с видом на серую стену. Она ждёт его по ночам. Иногда он приходит. Иногда нет. Она никогда не знает, где он и что он делает. Она никогда не спрашивает. Однажды он не приходит совсем и она узнаёт из новостей, что его убили в перестрелке. Или арестовали. Или он просто исчез, ушёл в ночь и не вернулся, как умел только он.       Она открыла глаза. По щекам текли слёзы. Она даже не заметила, когда они начались. — Твою мать, — сказала она вслух, и голос прозвучал глухо в пустой комнате.       Оба варианта были ужасны. Оба требовали от неё того, чего она боялась больше всего: отказа от контроля. В первом случае она отказывалась от него. Во втором — от себя. От той Вивьен, которую она строила столько лет.       Она взяла телефон. Открыла сообщения. Написала: «Ты не спишь?». И нажала «отправить».       Прошла минута. Две. Три. Она смотрела на экран, и маленькие циферки времени издевательски сменяли друг друга. Сообщение даже не было прочитано.       Она попыталась убедить себя, что это нормально. Он мог быть занят. Мог не слышать телефон. Мог быть где-то, где нет связи. Мог делать что-то, о чём ей лучше не знать, и, скорее всего, так оно и было. Но вместо успокоения внутри поднималось глухое, тянущее беспокойство. То самое, которое она испытывала каждый раз, когда он исчезал. Которое она научилась прятать за профессиональной улыбкой и занятыми руками. Которое сейчас, в тишине пустой квартиры, нечем было заглушить.       Она встала, прошлась по комнате — три шага от кровати до окна, три обратно. Крошечная квартира не позволяла разгуляться.       Прошло ещё десять минут. Она снова взяла телефон. Ничего.       В 23:08 она не выдержала. Нашла его номер, нажала «вызов». Приложила трубку к уху. Гудки. Длинные, монотонные, протяжные. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Автоответчик — механический женский голос на японском, из которого она разобрала только «о-дэнва ни дэмасэн» — стандартное «абонент недоступен».       Она сбросила вызов и села на кровати, обхватив колени руками. Сердце колотилось быстрее обычного. В висках стучало. Она говорила себе, что глупо паниковать из-за одного пропущенного звонка. Он взрослый мужик, в конце концов. Может, он просто спит. Или забыл телефон в другой комнате. Или занят чем-то, о чём ей лучше не знать.       Но внутри уже разрастался холодный ком. Потому что она знала, нет, не знала, но чувствовала, каким-то животным чутьём, которое просыпается только в моменты настоящей тревоги, что с ним что-то не так. Она набрала ещё раз. Снова гудки. Снова автоответчик. — Чёрт, — выдохнула она и швырнула телефон на подушку.       И в этот момент в дверь постучали.       Не позвонили в звонок, звонок был исправен, она проверяла. Именно постучали. Три коротких, тяжёлых удара костяшками, не кулаком. Такие удары, от которых внутри всё сжимается, потому что нормальные люди не стучат так в одиннадцать часов вечера. Так стучит либо полиция, либо проблемы.       Она замерла. Сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то в желудок. Кто мог прийти в такое время? Лоран? Нет, он бы позвонил. Кадзуки? Исключено, он никогда не приходил к ней домой. Соседи? За всё время она обменялась с ними от силы парой фраз — «здравствуйте» и «извините за шум».       Она подошла к двери на цыпочках, стараясь не шуметь. Задержала дыхание. Посмотрела в глазок. На лестничной клетке, в тусклом жёлтом свете одинокой лампочки, стоял Ханма. Она открыла дверь и слова застряли в горле.       Он выглядел так, как она никогда его не видела. И дело было не в одежде, хотя и в ней тоже: чёрные брюки, рубашка с длинными рукавами, закатанными до локтей, без куртки, несмотря на прохладный августовский вечер. Никакой кожи, никакой привычной футболки, только тёмная ткань, облегающая плечи, и татуировки, выползающие из-под манжет и уходящие вверх, к локтям.       Но главное — лицо. Оно было другим. Жёстким, собранным, чужим. На скуле свежая царапина, тонкая, как след от ногтя или лезвия. В глазах холод, от которого у неё мурашки побежали по спине. Не тот холод, который она видела раньше, не отстранённость, не усталость, а что-то другое. Что-то хищное, острое, направленное вовне. Так смотрит человек, который только что вышел из драки и ещё не перестроился на мирный лад. Костяшки правой руки были сбиты в мясо. Кровь запеклась тёмной коркой на сгибах пальцев и под ногтями, но в центре, на самых выступающих точках, ещё поблёскивала влажным. Его кровь? Чужая? Она не могла определить. От него пахло табаком: густо, терпко, целой пачкой, выкуренной за вечер. Потом: резким, мужским, с примесью адреналина. И чем-то металлическим, что она не могла, или не хотела, опознать. Он стоял в дверном проёме, заполняя его целиком, и смотрел на неё. Молча. — Ты звонила, — сказал он наконец. Голос был ровным, почти без интонаций, но в нём слышалось что-то, чего она не слышала раньше. Не угроза. Не раздражение. Скорее тяжёлая, свинцовая усталость. Как у человека, который пробежал марафон и только что пересёк финишную черту. — Я не… — начала она и осеклась. Потому что поняла: да, звонила. Дважды. И он приехал. Не перезвонил, не написал «занят», не отложил на завтра. Просто сорвался с места и приехал. Потому что она звонила, а он не ответил, и этого было достаточно. Он стоял и ждал. Она поняла, что всё ещё держит дверь полуоткрытой, загораживая проход. — Можно войти? — спросил он.       Она отступила в сторону.       Он вошёл и её крошечная квартира вдруг стала ещё меньше. Два шага и он уже был в центре комнаты. Огляделся быстро, профессионально, отмечая детали, которые она сама давно перестала замечать: открытое окно, чашка на стойке, ноутбук на кровати, её разбросанная одежда на стуле. Его взгляд скользнул по всему этому за пару секунд и вернулся к ней. — Ты не спала, — сказал он. Не вопрос. — Не спала. Он кивнул, скорее себе, чем ей. Потом повернулся к окну, вглядываясь в темноту за стеклом. Она видела его профиль: резкий, жёсткий, с плотно сжатыми губами. Он всё ещё был там, в той реальности, из которой только что вышел. Ему нужно было время, чтобы вернуться. — Что случилось? — спросила она. Голос прозвучал тише, чем она хотела. — Ничего такого, о чём тебе нужно знать. — Шуджи. — Она сделала шаг к нему. — Посмотри на меня. Он повернулся. Их взгляды встретились. В его глазах что-то мелькнуло, тень узнавания. На секунду перед ней оказался тот Ханма, который неуклюже держал бокал и приносил дешёвое вино с замком на этикетке. Но только на секунду. — Я разбирался с одним человеком, — сказал он. — Он задолжал денег. Много. Я должен был напомнить ему о долге. — И ты напомнил? — Да. Она посмотрела на его правую руку, на сбитые костяшки, на кровавую кашу, в которую превратилась кожа. Потом перевела взгляд на лицо: царапина на скуле, тени под глазами, лёгкая припухлость на губе, которую она заметила только сейчас. Он выглядел так, будто пробежал марафон и подрался на финише. Сразу с несколькими противниками. — Это его кровь? — спросила она, кивнув на его руку. — В основном. — В основном? — Немного моей, — он пожал плечами так, будто речь шла о царапине от кошки или о порезе при готовке. — Он попытался сопротивляться. Это было глупо с его стороны. Пришлось объяснять дольше, чем я планировал.       Вивьен смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно переворачивается. Не страх, страх был бы понятен и ожидаем. Не отвращение, она видела достаточно, чтобы не бояться вида крови. Что-то другое. Как будто она смотрела на него через новое стекло: более чёткое, более резкое, без розовых фильтров, которые сама же и навесила.       Вот он. Настоящий. Не ученик, не друг, не мужчина, который краснеет от комплиментов и не умеет выбирать вино. А Ханма Шуджи — тот, кого называют Богом Смерти, правая рука Кисаки Тетты, человек, который только что «напоминал о долге» и, судя по состоянию его кулака, напомнил очень, очень убедительно.       И самое странное — она не испугалась. Не отшатнулась. Не почувствовала желания выгнать его и никогда больше не видеть. Она смотрела на него, на его разбитую руку, на его жёсткое лицо, на его холодные глаза, в которых только что мелькнула тень того, другого Ханмы, и думала: «Вот ты какой. Вот что ты прятал. И я всё ещё здесь. Я всё ещё хочу, чтобы ты был здесь. Что со мной не так?» — Сядь, — сказала она. Он моргнул. — Что? — Сядь, говорю. У тебя уставший вид. И рука разбита. Я принесу аптечку. Он не двинулся с места. Смотрел на неё так, будто она только что предложила ему станцевать вальс голышом посреди комнаты. — Зачем? — спросил он. — Затем, что если не обработать раны, будет заражение. Ты хочешь через неделю ходить с гниющей рукой и объяснять своему боссу, что ты, не умеешь оказывать себе первую помощь? Садись.       Он помолчал. Что-то в его лице дрогнуло, то ли удивление, то ли что-то ещё. Потом он медленно, как будто пробуя воду, прошёл к стулу у окна и сел. Стул жалобно скрипнул под его весом, старый, раздолбанный, явно не рассчитанный на мужчин его габаритов.       Вивьен прошла в ванную. Открыла шкафчик над раковиной. Достала старую аптечку, видавшую виды, с потрёпанной надписью «Pharmacie du Marais» на боку. Она купила её ещё в Париже, перед первой поездкой в Японию, и с тех пор почти не открывала. Вернулась в комнату, опустилась на соседний стул, рядом. Открыла коробку. Внутри был стандартный набор: бинты, пластыри, антисептик в коричневом пузырьке, вата, ножницы с закруглёнными концами. — Дай руку, — сказала она. Он протянул ей правую. Она взяла её осторожно, поддерживая за запястье, и осмотрела. Костяшки указательного и среднего пальцев были разбиты сильнее всего, кожа лопнула, обнажив тёмно-красное мясо, кровь запеклась неровной коркой, но в трещинах ещё поблёскивала свежая. На безымянном пальце глубокий порез, похожий на след от чего-то острого. Может, кольцо на чужой руке. Может, нож. Вся кисть была опухшей, кожа вокруг суставов посинела. — Чем ты его бил? — спросила она, открывая пузырёк с антисептиком. — Кулаками. — Я вижу, что не головой. Обо что ты разбил руку? Он помолчал. — О его лицо. Потом о стену. Потом о стол. Он долго не понимал. Она смочила вату антисептиком и начала обрабатывать раны аккуратно, но без лишних церемоний. Жидкость зашипела, соприкасаясь с открытой плотью, и Ханма чуть напряг руку, но не отдёрнул. Даже не поморщился. — Больно? — спросила она. — Нет. — Врёшь. — Терпимо. Она продолжала обрабатывать раны методично, сантиметр за сантиметром, как учили когда-то на курсах первой помощи, которые она проходила перед стажировкой на винограднике. Там, среди лоз и давильных прессов, травмы были обычным делом. Но она никогда не думала, что эти навыки пригодятся ей для обработки боевых ранений якудза. — Ты часто так делаешь? — спросила Вив, не поднимая глаз. — Что именно? — Приходишь ко мне после… работы. С разбитыми руками. С кровью на одежде. Он помолчал. Она чувствовала его взгляд на своей макушке. — Нет, — сказал Ханма наконец. — Обычно я иду домой. Отмываюсь. Сплю. Или не сплю. Зависит от дел. А сегодня ты позвонила. Я не ответил. И подумал: если она звонит в такое время, значит, что-то случилось. Она подняла на него глаза. — Я просто хотела поговорить. — О чём? — О нас. О Париже. О том, что будет через неделю. Она потянулась за бинтом. Начала накладывать повязку — аккуратно, виток за витком, стараясь не затягивать слишком туго. Он наблюдал за её пальцами с каким-то странным, почти детским вниманием. Как будто никто никогда не делал для него таких простых вещей. — Я не могу обещать тебе ничего, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Ты знаешь это. — Знаю. — И я не тот человек, с которым строят планы на будущее. У меня нет будущего. У меня есть только сегодня. Завтра. Может быть, послезавтра, если повезёт. — Я тоже это знаю, — она закрепила бинт, аккуратно подвернув край. — Готово. Пошевели пальцами. Он пошевелил. Поморщился совсем чуть-чуть. — Нормально. Спасибо. — Пожалуйста. Она не встала со стула. Так и осталась сидеть рядом, глядя на него снизу вверх. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом развороте было что-то неправильное и одновременно правильное. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение, а напряжение требовало слов. — О чём ты хотела говорить? — спросил он. — О том, что я боюсь, — сказала она, и слова полились сами, быстрее, чем она успевала их обдумывать. — Не тебя, Шуджи. Ты меня не пугаешь. Даже вот такой, — она кивнула на его забинтованную руку, — ты меня не пугаешь. Меня пугаю я сама. То, что я готова принять тебя таким. С этим, — снова кивок на руку. — И с тем, что было до. И с тем, что будет после. Я всегда думала, что я хороший человек. Правильный. Что у меня есть моральные принципы. Что я знаю, где добро, а где зло. А теперь я смотрю на тебя и понимаю, что мне плевать. Не на тех людей, с которыми ты делаешь то, что делаешь. А на то, что это делаешь именно ты. Что я всё равно хочу быть с тобой. Это… это пугает меня сильнее, чем всё остальное.       Он слушал молча, не перебивая. Потом протянул здоровую левую руку и коснулся её лица неловко, как всегда, когда дело касалось нежности. Его пальцы были холодными, шершавыми, но прикосновение лёгким, почти невесомым. Он провёл большим пальцем по её скуле, стирая что-то, может быть, слезу, может быть, просто тень. — Ты хороший человек, — сказал он. — Лучше, чем я. Лучше, чем большинство людей, которых я знаю. Но ты не святая. И это нормально. — Нормально? — она горько усмехнулась. — Не очень-то нормально, Шуджи. Нормальные люди не влюбляются в бандитов. — Нормальных людей не существует, — кивнул тот. — Есть только живые. Со своими желаниями. Со своими страхами. Со своим дерьмом. Ты думаешь, что должна быть идеальной. Что у тебя должны быть ответы на все вопросы. Что ты должна точно знать, как правильно. Но так не бывает. Ты просто человек. Живой. Настоящий. И это всё, что имеет значение.       Она смотрела на него, и что-то внутри неё медленно опускалось. Не уходило, но переставало давить с прежней силой. — Я думала, что ты не мастер поддерживать. — Я учусь, — он почти улыбнулся. Уголки губ дрогнули, и на секунду перед ней снова оказался тот Ханма, которого она знала. — У хорошего учителя.       Он убрал руку. Она перехватила её, сжала в своих ладонях. Они сидели так несколько секунд, их руки сплетены, между ними тишина и запах антисептика. — Что будет через неделю? — спросила она наконец. — Ты уедешь, — ответил он. — И это будет правильно. — А если я не хочу уезжать?       Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось всё, что он никогда не говорил. — Тогда ты останешься. Но я не могу просить тебя об этом. Потому что я не могу дать тебе нормальную жизнь. Только это, — он обвёл взглядом комнату, себя, свою забинтованную руку. — Только ожидание. Только страх. И кровь на костяшках. И звонки посреди ночи. И исчезновения. И новости по телевизору, от которых ты будешь вздрагивать. Он замолчал. Потом добавил — тише, почти беззвучно: — Этого недостаточно, чтобы просить кого-то остаться. — Да, — кивнула она. — Этого недостаточно. Она встала с места. Подошла к нему вплотную, так близко, что её колени касались его коленей, а её грудь была на уровне его лица. Взяла его лицо в свои ладони, осторожно, как берут дорогой бокал, который боишься разбить. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах она видела всё. Всё, что он прятал за холодом и жёсткостью. Страх. Желание. Надежду. Всё сразу, сплетённое в тугой узел. — Ты идиот, — сказала она тихо, почти ласково. После наклонилась и поцеловала.       Он ответил сразу, без колебаний, без осторожности, без той сдержанности, которая всегда была между ними. Его здоровая левая рука легла на её талию, пальцы сжали ткань футболки, сминая её. Забинтованная правая легла на её бедро осторожно, но настойчиво. Она почувствовала вкус табака на его губах и железистый привкус, может быть, крови, может быть, просто воображения, и ей было всё равно.       Она углубила поцелуй, запустила пальцы в его волосы, сжала их на затылке. Он застонал ей в рот низко, гортанно, почти по-звериному. Его руки скользнули под её футболку, поднимая ткань вверх. Она отстранилась ровно настолько, чтобы стянуть футболку через голову, и бросила её на пол. — Встань, — сказала она.       Он встал. Она положила ладони на его грудь, чувствуя, как под тканью рубашки бьётся сердце: быстро, тяжело, сильно. Начала расстёгивать пуговицы, одну за другой, не спеша, хотя пальцы подрагивали от нетерпения. Он смотрел на неё, не двигаясь, позволяя ей делать это самой. Когда последняя пуговица была расстёгнута, она потянула рубашку с его плеч, и та соскользнула на пол.       Теперь он стоял перед ней, обнажённый по пояс, в одних чёрных брюках. Татуировки покрывали его плечи, грудь, уходили вниз по рёбрам, сплетаясь в узоры, которые каждый раз производили на неё одно и то же впечатление. Драконы. Карпы. Цветы сакуры. Шрамы: старые, белёсые, и новые, ещё розовые. Карта его жизни, вытатуированная на коже. — Что? — спросил он хрипло. — Ничего, — она провела пальцами по его груди, обводя контуры дракона. — Просто смотрю. Ты красивый. — Я не красивый. — Помолчи, — она снова поцеловала его, на этот раз жёстче, требовательнее, прикусывая его нижнюю губу. — Ты красивый. И ты мне нужен. Прямо сейчас.       Дальше всё смешалось.       Его руки на её бёдрах, сильные, горячие, требовательные. Её пальцы, расстёгивающие его ремень, быстрые, нетерпеливые, чуть подрагивающие. Ремень щёлкнул и упал на пол, за ним брюки. Он стянул с неё шорты, бельё, всё полетело в одну кучу на пол. Они двигались к кровати, не отрываясь друг от друга, спотыкаясь о разбросанные вещи, врезаясь в стойку, опрокинув стул, который с грохотом упал на пол, но ни один из них даже не обернулся.       Она опрокинула его на спину, он упал на кровать, потянув её за собой. Она оказалась сверху, оседлала его бёдра, провела ладонями по его груди медленно, смакуя каждое прикосновение: татуировки, шрамы, мышцы, которые напрягались под её пальцами. Он смотрел на неё снизу вверх и в его глазах не было ни холода, ни жёсткости, ни той пустоты, которая пугала её полчаса назад. Только она. Только желание. Только что-то, чему он сам не знал названия. — Ты уверена? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, сбивчиво. — Помолчи, — повторила она. — Просто заткнись. Я уверена. Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Всего.       Она наклонилась и поцеловала его медленно, глубоко, смакуя каждое движение губ и языка. Его руки сжали её бёдра, притягивая ближе, и она застонала ему в рот: тихо, гортанно, не сдерживаясь.       Она начала двигаться: сначала медленно, почти лениво, привыкая к ритму, к ощущению внутри. Он подхватил её темп, и вскоре медленные движения сменились быстрыми, жаркими, почти отчаянными. Она упёрлась ладонями в его грудь, он держал её за бёдра. Кровать скрипела под ними, но ни один из них этого не замечал. В комнате не было ничего, кроме их дыхания, сбивчивого, частого, и тихих стонов, и влажных звуков их тел. — Блядь, Вив, — выдохнул он. — Я… — Не говори. Просто… Он перевернул её на спину одним быстрым движением, она даже не успела понять, как оказалась снизу. Теперь он был сверху, нависая над ней, упираясь локтями по бокам от её головы. Его глаза были тёмными, дикими, но в них всё ещё был он, не Бог Смерти, не инструмент, не тень Кисаки. Просто Шуджи.       Он вошёл в неё снова, резче, глубже, и она вскрикнула, но не от боли, от наслаждения, которое пронзило её насквозь. Он двигался быстро, сильно, почти грубо, но она отвечала на каждое его движение, встречая его бёдра своими, царапая его спину ногтями, оставляя следы на его татуировках. Они оба были близки, она чувствовала это по тому, как его движения становились всё более рваными, неритмичными, как его дыхание сбивалось, как он шептал её имя, не «Вивьен», а «Вив», коротко, хрипло, как молитву.       А после тот сорвался, с глухим стоном, уткнувшись лицом в её шею. Она почувствовала его спазмы внутри себя, и этого было достаточно, чтобы её собственное удовольствие накрыло её с головой, жаркой волной, которая прокатилась по всему телу, от живота до кончиков пальцев. Она выгнулась дугой, прижимаясь к нему всем телом, и громко застонала, не сдерживаясь, потому что в эту секунду ей было всё равно, слышат ли соседи.       Они лежали на скомканных простынях, тяжело дыша. Пот стекал по их телам, смешиваясь. Его голова лежала на её груди, она перебирала его влажные волосы, чувствуя, как его сердце постепенно замедляется. Он гладил её по бедру неловко, одной левой рукой, потому что правая всё ещё была забинтована и лежала поверх одеяла. — Ты в порядке? — спросил он глухо, не поднимая головы. — В полном, — ответила она. — А ты? — Тоже. Она усмехнулась и поцеловала его в макушку. В комнате пахло сексом, по́том, антисептиком и табаком. За окном шумел ночной Эбису, машины, ветер, далёкие голоса. Но здесь, в этой маленькой квартире, было тихо и странно уютно. — Ты останешься? — спросила она через некоторое время. — До утра. — А потом? Он помолчал, прежде чем ответить: — Потом решим. Если решишь уехать я не буду держать. Если решишь остаться… — он сделал паузу. — Тогда оставайся. — И всё? Просто «оставайся»? — А что ещё я могу сказать? — он приподнял голову и посмотрел на неё. В его глазах не было ни холода, ни жёсткости, только усталая, почти нежная честность. — Я не умею говорить красивых слов. Я не умею обещать. Я умею только быть здесь. Она провела ладонью по его щеке, грубой, с лёгкой щетиной, и улыбнулась. — Этого достаточно, — сказала она. — Правда. Этого более чем достаточно.       Он ничего не ответил. Просто опустил голову обратно ей на грудь и закрыл глаза. Через пятнадцать минут он уже спал. Она слышала его дыхание, ровное, глубокое, спокойное. Его тело, тяжёлое и горячее, прижимало её к матрасу, но ей не хотелось шевелиться. Она лежала, глядя в потолок, и думала о том, что через неделю всё изменится. Так или иначе.       Но сегодня он был здесь. И это было лучшее, что случалось с ней за очень долгое время.