10. Les Fissures

Эбису. Четверг, 20:42.

      Он пришёл около девяти. Без предупреждения, как делал почти всегда. Просто три коротких удара в дверь, костяшками, не кулаком, и когда она открыла, он уже стоял на пороге с дурацким пакетом из комбини. Белый пластик, синий логотип, прозрачное окошко, через которое виднелись онигири. — Привет, — сказал он, проходя внутрь мимо неё, и она почувствовала знакомый запах: табак, кожа, улица, что-то ещё, его собственный, ни с чем не сравнимый. — Привет. Она закрыла дверь и прислонилась к ней на секунду, наблюдая. Он уже выкладывал еду на стойку: две банки пива «Асахи», холодные, запотевшие, пластиковый контейнер с онигири, какая-то сладость в яркой упаковке, которую он, судя по всему, взял наугад. Движения уверенные, привычные. — Ты чего замерла? — спросил он, не оборачиваясь. — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На тебя.       Он хмыкнул коротко, беззвучно, и продолжил раскладывать еду. Она оттолкнулась от двери и подошла к стойке. Села на высокий табурет, поджав одну ногу под себя. Он сел напротив, открыл пиво и протянул ей банку. Пальцы соприкоснулись, его горячие, её холодные, как всегда. — Как работа? — спросила она, делая глоток. Пиво было ледяным, пузырьки приятно покалывали горло. — Нормально. У тебя? — Тоже. Месье Дюпон прислал уже четвёртое письмо. — Это который из Лиона? — Ага. Ему, видите ли, нужна полная опись погреба с указанием года закупки, поставщика, моих личных заметок по каждому вину и, желательно, прогнозом потенциала к выдержке на ближайшие десять лет. — Серьёзно? — Абсолютно. Я ему пока не ответила. — Почему? Она пожала плечами и откусила кусочек онигири. Рис был холодным, чуть суховатым, но лосось внутри оказался неожиданно свежим. — Потому что он мудак. — легонько усмехнулась девушка. — Нет, на самом деле он просто педантичный зануда с комплексом отличника. Но мне лень. Я лучше с тобой посижу. — Это продуктивнее. — Очень. Я развиваю навыки коммуникации. — С кем? Со мной? — С тобой особенно. Ты сложный клиент. Шуджи фыркнул и отпил пива. Она смотрела на него и улыбалась краешком губ. Вот за эти моменты она и любила его, за это сухое, почти незаметное чувство юмора, которое прорывалось редко, но метко. За то, как он сидел напротив неё на её кухне, в её квартире, и выглядел при этом так, будто всегда здесь был. За то, как его пальцы, грубые, в шрамах и свежих ссадинах, держали банку пива с той же осторожностью, с какой когда-то держали бокал в баре, когда он только учился.       Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы не было ничего, кроме этой кухни, этого пива, этих онигири с лососем и этого мужчины напротив. Но у него зазвонил телефон.       Она увидела, как дёрнулся уголок его рта, едва заметно, микроскопически. Ханма бросил взгляд на экран, и та заметила, как изменилось его лицо. Не сильно. Просто мышцы челюсти чуть сжались. Просто глаза стали острее, холоднее на полтона. Просто плечи чуть расправились, как будто он готовился к удару. Он нажал «ответить» и поднёс трубку к уху. — Да. Голос стал другим. Вив уже знала этот его «рабочий» голос, ниже, жёстче, без той тёплой хрипотцы, которая появлялась, когда он говорил с ней. Без пауз. Без колебаний. Как нож — точный, быстрый, смертоносный.       Вивьен продолжала есть, делая вид, что не слушает. Её палочки подцепили кусочек лосося. Она отправила его в рот и начала жевать, но вкуса не почувствовала. Всё её внимание было приковано к разговору, который та не хотела слышать, но не могла не слушать. — Когда? — короткая пауза. Ханма слушал, что ему говорили, и его лицо не выражало ничего. Просто пустота. Просто маска. — Сколько он должен? Снова пауза. Она услышала, как на том конце провода что-то быстро затараторил сбивчивый, испуганный голос, который даже сквозь трубку звучал жалко. — Нет. Этого недостаточно. Скажи ему, что если к воскресенью не будет всей суммы с процентами, мы не будем звонить и предупреждать. Мы просто приедем.       Слова падали тяжело, как камни в воду. «Мы просто приедем». Она смотрела на свой онигири, на развёрнутую пластиковую упаковку, на рисинки, прилипшие к столу. «Мы просто приедем». Это звучало так буднично, так по-деловому. Как будто он обсуждал доставку мебели. Как будто он говорил о графике встреч.       Она попыталась представить человека на том конце провода. Кто он? Наверное, мелкий должник. Наверное, напуганный до смерти. Наверное, он сейчас сидит где-то в своей квартире и дрожит, понимая, что к воскресенью нужной суммы у него не будет, потому что если бы была, он бы уже заплатил. И тогда — что? Тогда «они приедут». Шуджи и его люди. И что-то будет. Что-то, о чём она не хотела думать.       Она отложила палочки. Есть расхотелось совершенно. — Нет, — сказал он в трубку. — Никаких отсрочек. Он знал, на что шёл, когда брал деньги. Мы не благотворительный фонд. Всё, конец связи. — Шуджи отключился и положил телефон на стол экраном вниз. Повернулся к ней. Лицо снова стало обычным, расслабленным, почти мягким. Он взял пиво, сделал глоток, посмотрел на неё поверх банки. — Прости. Рабочее. Она кивнула. Ничего не сказала. Взяла свою банку и тоже сделала глоток. Пиво уже согрелось и стало горьковатым. Или это у неё просто во рту пересохло.       Вив не стала высказывать ему претензии. Не стала говорить: «Меня тошнит от того, как спокойно ты это произносишь». Не стала спрашивать: «Кто этот человек и что с ним будет в воскресенье?» Потому что ответы ей не понравились бы. Она просто сидела и пила пиво. А внутри что-то медленно, но верно сжималось в тугой, болезненный узел.       Вот так это выглядело. Его работа. Его жизнь. Его реальность. Звонок посреди обычного вечера. Короткий разговор. «Мы просто приедем». И всё — чья-то судьба решена. Чей-то страх умножен в десять раз. Чьи-то кости, возможно, будут сломаны. И он, её Шуджи, вернётся домой, сядет рядом с ней, откроет пиво и скажет: «Прости, рабочее».       Она смотрела на него и пыталась понять, что чувствует. Не гнев, гнев был бы проще, гнев можно было бы выплеснуть, выкричать, выплеснуть ему в лицо. Не страх, страх она уже пережила в первые недели, когда только узнала, кто он такой, и решила для себя, что это неважно. Нет, это было что-то другое. Что-то глухое, вязкое, тянущее. Как будто внутри неё медленно, по капле, вытекала какая-то жизненно важная жидкость. Как будто каждое такое «рабочее» забирало у неё частичку сил.       Она допила пиво и поставила банку на стол. Звук получился глухим, алюминий о дерево. — Я устала, — сказала она. — Наверное, пойду спать пораньше. — Хорошо, — он кивнул. — Я ещё посижу немного, если ты не против. — Как хочешь. Она встала, обошла стойку и наклонилась к нему. Поцеловала в макушку, его волосы пахли табаком и улицей. Он поднял руку и коснулся её запястья, коротко, почти невесомо. — Сладких снов, — кивнул Ханма. — Ага. Вив ушла в ванную, почистила зубы, умылась. Когда та легла в кровать, он всё ещё сидел за стойкой. Она видела его силуэт в полумраке, склонённая голова, широкие плечи, пальцы, обхватившие банку пива. Он смотрел в стену и о чём-то думал. О чём? О том звонке? О должнике? О том, что будет в воскресенье? Она не знала. И, наверное, не хотела знать.       Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но в голове крутились его слова: «Мы просто приедем». И перед внутренним взором вставала картина, нечёткая, размытая, но от этого не менее пугающая: он стоит где-то в тёмном переулке, облокотившись на капот машины, и смотрит, как кого-то избивают. Просто смотрит. С тем самым лицом, пустым, холодным, безучастным. Она вздрогнула и открыла глаза. Нет. Не надо об этом думать. Это его работа. Она не имеет к ней отношения.       Но чем больше она убеждала себя в этом, тем меньше верила.

Эбису. Пятница, 9:34.

      Он ушёл рано утром. Она слышала сквозь сон, как он встал, осторожно, стараясь не шуметь, как прошёл на кухню, как включил чайник. Слышала, как он одевался, шорох ткани, звон ремня. Потом он подошёл к кровати, наклонился и поцеловал её в макушку, легко, почти невесомо, как делал всегда. Она не открыла глаза, но почувствовала его запах: табак, кофе, что-то ещё, и уголки губ сами собой дрогнули в улыбке. — Я ушёл, — прошептал он. — Позвоню. — Угу, — пробормотала она в подушку. Дверь закрылась. Вив перевернулась на другой бок и снова провалилась в сон.       Когда та проснулась, солнце уже заливало комнату. Часы на тумбочке показывали почти десять, она проспала дольше обычного. Потянулась, хрустнула шеей, села. Тело было тяжёлым, но это была приятная тяжесть, та, что бывает после долгого сна. Она обвела комнату взглядом. Чашка из-под кофе на тумбочке. Его подушка смята. Одеяло отброшено. И на спинке стула, рядом с дверью, висела его куртка.       Она замерла.       Куртка. Его старая кожаная куртка, которую он носил с четырнадцати лет, которую восстанавливал по частям, которую не доверял никому. Та самая, в которой он пришёл к ней в первый раз. Та самая, которая пахла бензином, табаком и им. Он забыл её. Первый раз за всё время. Куртка висела небрежно, одним плечом на спинке, рукав свисал до пола. Кожа была старой, потрескавшейся на сгибах, с выцветшими алыми полосами на обтекателе, теми самыми, которые Вив рассматривала, когда они ехали к морю. Она протянула руку и коснулась рукава. Кожа была прохладной, грубой на ощупь. От неё пахло им.       Вивьен хотела просто повесить её на вешалку. Чтобы не валялась. Чтобы дождалась его возвращения в целости. Она уже взялась за воротник, уже приподняла куртку со стула, когда почувствовала тяжесть. Что-то твёрдое. Что-то, что оттягивало внутренний карман вниз. Она замерла. Пальцы застыли на коже. В голове пронеслось: «Не лезь. Положи. Это не твоё». Но она уже знала. Каким-то животным чутьём, тем самым, которое просыпается в моменты настоящей тревоги, она знала, что лежит в этом кармане. И не могла остановиться. Она медленно, очень медленно, расстегнула молнию внутреннего кармана. Сунула руку внутрь. Пальцы коснулись холодного металла. Пистолет.       Девушка вытащила его. Он оказался тяжелее, чем та ожидала. Гораздо тяжелее. Чёрный, матовый, с потёртостями на рукоятке, с мелкими царапинами на стволе, которые были видны только если присмотреться. Настоящий. Не игрушечный. Не бутафорский. От него пахло металлом и маслом, тем самым запахом, который она чувствовала иногда на его руках, но не могла понять. Теперь она знала, что это. Вив стояла посреди комнаты, держа пистолет в правой руке, и не могла пошевелиться. Он лежал в её ладони, чужеродный, опасный, неправильный, а она чувствовала его вес, его холод, его смертоносность. Она никогда не держала в руках оружия. Даже не видела его так близко. Только в кино, только в новостях, только на фотографиях в газетах, где диктор с серьёзным лицом рассказывал о перестрелках и убитых. Теперь она держала его. Настоящий. Его. Шуджи.       Она медленно перевернула пистолет, разглядывая. На рукоятке были потёртости, там, где ложились его пальцы. На стволе мелкие царапины, которые она могла бы принять за следы времени, если бы не знала, откуда они берутся. На предохранителе стёртая краска. А потом она увидела кровь.       На самом краю ствола, у дульного среза, темнело пятно. Маленькое, почти незаметное, если не присматриваться, можно было принять за грязь или ржавчину. Но она присмотрелась. Её работа состояла в том, чтобы различать микроскопические детали, недоступные обычному глазу. И та видела: это не грязь. Это не ржавчина. Это кровь. Запёкшаяся, потемневшая, въевшаяся в металл. Чужая кровь.       Вивьен смотрела на это пятно, и мир вокруг неё сужался до размеров булавочной головки. Звуки исчезли. Улица за окном замолчала. Остался только этот пистолет в её руке и это бурое пятно на стволе. Она представила, как оно появилось. Выстрел. Кровь. Брызги. Чьё-то тело падает на пол. Чьи-то глаза закрываются навсегда. И он, её Шуджи, стоит над этим телом, держа в руке этот самый пистолет, и на его лице то самое выражение. Пустое. Холодное. Безучастное.       К горлу подкатила тошнота. Она сглотнула, подавляя рвотный позыв. Руки начали дрожать, мелко, противно, и она испугалась, что уронит пистолет. Испугалась, что он выстрелит. Хотя предохранитель был на месте. Хотя, она даже не знала, как снять его с предохранителя. Но страх был иррациональным, животным, древним, страх перед оружием, перед смертью, перед тем, что она держала в руках не просто кусок металла, а инструмент, который отнимал жизни.       Вив осторожно, очень осторожно, положила пистолет на стол. Он стукнулся о дерево с глухим, тяжёлым звуком. Она отдёрнула руки, будто обожглась, и отступила на шаг. Ещё на шаг. Упёрлась спиной в стену и медленно сползла вниз, пока не оказалась на корточках. Прижала колени к груди, обхватила их руками и замерла. Дыхание перехватило. Она пыталась вдохнуть медленно, глубоко, как учили когда-то на курсах по управлению стрессом, но воздух застревал в горле, не проходил. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь дом. Перед глазами всё плыло: комната, стол, пистолет, солнечный свет на полу, всё смешалось в одно размытое пятно.       Она зажмурилась. И увидела его лицо. То, что было тогда. Спокойное, расслабленное. Он лежал рядом с ней, положив голову ей на плечо, и его дыхание было ровным и тёплым. Его рука лежала на её животе: тяжёлая, грубая, но такая спокойная. Он говорил: «Всё нормально. Я в порядке». И она верила ему. Она хотела верить. А в его куртке, на спинке стула, в метре от кровати, лежал пистолет. С кровью на столе. Мысли текли медленно, вязко, как смола. Она пыталась разложить их по полочкам, но они рассыпались.       Вот он — её Шуджи. Человек, который приносит ей онигири из комбини и знает, какие сладости она любит. Который научился держать бокал за ножку и различать сорта винограда вслепую. Который спит рядом с ней, уткнувшись лицом в её плечо, и во сне выглядит младше своих лет. Который говорит: «Ты — лучшее, что со мной случилось», и она знает, что это правда.       И вот он — другой. Тот, кто говорит по телефону «мы просто приедем». Тот, кто приходит с разбитыми костяшками и кровью на рубашке. Тот, кто стоит и смотрит, как избивают человека, и его лицо пустое, как у манекена. Тот, кто носит в кармане пистолет со следами чужой крови.       Это один и тот же человек. Он не шизофреник. Он не притворяется. Он цельный. И от этого ещё страшнее. Потому что нельзя полюбить только одну его часть и отвернуться от другой. Он весь такой. Целиком. Со всем, что в нём есть. И она не знала, как с этим жить.       Она не знала, сколько просидела так. Может, пять минут. Может, полчаса. Время текло странно, то растягивалось, как резина, то сжималось в точку. Наконец она заставила себя встать. Ноги затекли, она пошатнулась, схватилась за стену. Подошла к столу. Посмотрела на пистолет. Он лежал там же, где та его оставила. Тяжёлый. Чёрный. Чужой.       Вивьен взяла его двумя пальцами, как ядовитую змею, и отнесла обратно к куртке. Осторожно, стараясь не касаться ствола, засунула во внутренний карман. Застегнула молнию. Повесила куртку на вешалку у двери, туда, где она обычно висела.       Всё. Ничего не было. Она ничего не видела. Она не знает.       После пошла в ванную и включила воду. Горячую, почти кипяток. Налила жидкого мыла на ладони и начала тереть яростно, до красноты, до боли. Хотя на пальцах не было крови. Хотя она не касалась ствола. Но ощущение осталось липкое, грязное, неотмываемое. Как будто она тоже стала частью этого. Как будто, просто прикоснувшись к пистолету, она пересекла невидимую черту и теперь не могла вернуться обратно. Она тёрла руки щёткой, пока кожа не загорела. Потом выключила воду и посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо. Расширенные зрачки. Волосы растрёпаны. На щеке красное пятно, кажется, от подушки. Она выглядела так, будто только что увидела призрака.       Может, так и было.       

Эбису. Пятница, 21:47.

      Он вернулся поздно вечером.       Вивьен уже переоделась в домашнее, старая футболка с винной этикеткой, мягкие шорты, волосы распущены, и сидела на кровати с ноутбуком, пытаясь ответить на очередное письмо месье Дюпона. Тот интересовался, есть ли в погребе бордоские винтажи старше 2005 года и можно ли их декантировать за час до подачи. Она как раз допечатывала фразу «декантировать бордо старше пятнадцати лет — это угробить вино, вы, вообще, учились на сомелье или купили диплом в переходе», когда в дверь постучали. Три удара. Костяшками. Она уже узнавала этот стук из тысячи. По пути к двери бросила взгляд на куртку, висящую на вешалке у двери. На секунду замешкалась. Потом взяла себя в руки и открыла.       Шуджи стоял на пороге уставший, с тенями под глазами, но в целом выглядел нормально. Никаких свежих синяков. Никакой крови. Обычная чёрная футболка, джинсы, ботинки. В одной руке пакет из комбини, на этот раз с какими-то булочками и двумя банками холодного чая. В другой телефон, который он убирал в карман. — Привет, — сказал он. — Я поздно? — Привет. Нет, нормально. Я всё равно не спала. Заходи. Он вошёл, поставил пакет на стойку, снял ботинки аккуратно, поставил их у двери, как делал всегда. Она заметила, что он двигается чуть медленнее обычного. Устал. Сильно. — Ты ел? — спросила она. — Немного. — Это значит «нет». — Это значит «немного». Булочку в обед. — Садись есть. Он хмыкнул, но послушался. Сел за стойку, развернул упаковку с булочками. Она налила ему чай из пакета холодный, черный, и поставила перед ним. Он взял кружку, сделал глоток. — Спасибо. — Пожалуйста. Она села напротив, наблюдая, как он ест. Булочка была с бобами, сладкая, рассыпчатая. Он откусывал большие куски и жевал быстро, почти не глядя на еду. Как будто это была необходимость, а не удовольствие. Как будто он ел только для того, чтобы заткнуть желудок. А Вив смотрела на него и думала: «Вот он сидит передо мной. Живой. Целый. Ест булочку. А пару часов назад или вчера, или неделю назад, он держал в руках пистолет, который теперь лежит в кармане его куртки. И на этом пистолете кровь. Чья? Я не знаю. И никогда не узнаю. Потому что он не скажет. Потому что это его работа. Потому что для него это — норма». Она отогнала эти мысли и заставила себя улыбнуться. — Как день прошёл? — Нормально, — сказал он с набитым ртом. — Много дел. Устал. А у тебя? — Месье Дюпон прислал пятое письмо. Спрашивает, можно ли декантировать бордо старше пятнадцати лет. — А можно? — Нет, если ты не хочешь его угробить. — Ты ему так и написала? — В процессе. Подбираю формулировки, чтобы не звучать как стерва. — А зачем? Пусть звучит как стерва. Он мудак. Она рассмеялась легко, искренне. Он умел её рассмешить, даже когда внутри всё было тяжело. — Ладно, — кивнула та. — Допивай чай и ложись. Ты выглядишь уставшим. — Я нормально выгляжу. — Он допил чай, а она убрала со стола. Когда парень вернулся, она уже лежала в кровати. Он стянул футболку, бросил на стул и забрался под одеяло. Лёг рядом: тяжёлый, горячий, и девушка придвинулась ближе, укладывая голову на его плечо. Его рука легла на её талию. Пальцы рассеянно гладили ткань футболки. — Забыл куртку, — сказал вдруг Ханма. А Вивьен замерла. Всего на секунду. Всего на одно короткое мгновение, которое, как она надеялась, он не заметил. Но он заметил. Она знала, что он заметил, потому что он замечал всё. Он просто ничего не сказал. — Да, — кивнула девушка, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Висит на вешалке. — Угу. Я видел. Пауза. Он продолжал гладить её по спине медленно, ритмично. — Я утром торопился, — добавил тот. — Забылся. — Бывает. — Сердце колотилось где-то в горле. Вив была уверена, что он чувствует его биение, они лежали слишком близко. Но тот ничего не сказал, просто продолжал гладить её спину.       На самом деле, девушка знала, что он понял. Он подошёл к вешалке, когда та отвернулась к стойке. Она не видела этого, но услышала короткий шорох ткани, почти неслышный. Он проверял карман. Молнию. Он понял, что куртку трогали. Что карман застёгнут не так, как оставляет. Что пистолет лежит под другим углом. Но он ничего не сказал. И она ничего не сказала. Они просто лежали в темноте, прижимаясь друг к другу, и молчали. И это молчание было тяжелее любого разговора. Вив думала: «Почему он молчит? Почему не спрашивает? Может, он не хочет знать, видела ли я. Может, он боится моего ответа. А может, ему просто всё равно». Он думал... Она не знала, о чём. Может быть, о том же. Может быть, о чём-то другом. Может быть, он пытался решить, стоит ли поднимать эту тему, и решил, что не стоит. Так или иначе, они оба сделали вид, что ничего не случилось. И это было самое паршивое. Это невысказанное знание теперь лежало между ними, как невидимая стена.       Когда дыхание парня стало ровным и глубоким, он заснул, она открыла глаза и уставилась в потолок. Трещина была на месте.       Она не знала, когда это случится. Но чувствовала: что-то приближается.

Токио. Отель «Парк Хаятт». Суббота, 19:33.

      Вечером, за три дня до □□□ , она столкнулась с его миром лицом к лицу.       Бар уже почти закрывался. Кадзуки ушёл в семь, сославшись на головную боль, она подозревала, что он просто не хотел пересекаться с Ханмой, который в последнее время зачастил в бар. Она осталась одна за стойкой, протирая бокалы и проверяя журнал инвентаризации. Посетителей не было, редкий случай для отеля, гости предпочитали ресторан на первом этаже.       Дверь открылась. Она подняла голову и увидела незнакомца. Это был мужчина лет тридцати, невысокий, коренастый, в тёмном костюме, который сидел на нём неловко, будто он не привык к такой одежде. Галстук был завязан слишком туго, воротник рубашки натирал шею. Лицо открытое, почти добродушное, с лёгкой щетиной и мешками под глазами, которые говорили о бессонных ночах. Но глаза, глаза бегали. Он нервничал. Она видела это сразу, как видел любой бармен с опытом: этот человек не в своей тарелке. Он пришёл не выпить. — Добрый вечер, — сказала та по-японски, откладывая бокал. — Мы уже закрываемся, но я могу налить вам что-нибудь, если вы быстро. Мужчина не ответил на приветствие. Он подошёл к стойке, вцепился в её край пальцами: побелевшими, дрожащими, и сказал: — Вы Лефевр-сан? Вивьен Лефевр? Она насторожилась. — Да. А вы кто? — Моя фамилия Танабэ, — он говорил быстро, сбивчиво, проглатывая окончания слов. — Я… я знаком с Ханмой. То есть не знаком, но… он… вы его знаете, да? Вы с ним… Люди говорят... Я… — он замолчал, перевёл дыхание. На лбу выступили капли пота. — Мне нужна ваша помощь. — Моя помощь? — она нахмурилась. — В чём? — Поговорите с ним. Пожалуйста. Мой брат… он взял деньги у людей Ханмы. Небольшую сумму, он думал, что сможет отдать. Но бизнес прогорел, а проценты выросли, и теперь он не может заплатить. А Ханма… он… — мужчина сглотнул. — Он сказал, что если к воскресенью не будет всей суммы, они приедут. И тогда, вы знаете, что тогда. Она знала. «Мы просто приедем». Она слышала это своими ушами. — И что я должна сделать? — её голос прозвучал холоднее, чем той хотелось бы. — Поговорите с ним. Попросите отсрочку. Хотя бы на неделю. Мой брат найдёт деньги, он клянётся, он просто… ему нужно время. Ханма вас слушает, я знаю. Все говорят, что он… что.. — он осёкся, видимо, испугавшись сказать лишнее.       Вивьен смотрела на него, на его дрожащие руки, на его влажный лоб, на его глаза, полные отчаяния, и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не гнева. Не страха. Чего-то другого. Тяжёлого, липкого, удушающего. Вот он. Его мир. Его клиенты. Его должники. Они приходят к ней в бар и просят заступиться. Как будто она какой-то канал связи с божеством. Как будто она может что-то изменить. Как будто её слово имеет вес в том мире, где решаются вопросы с помощью пистолетов и бейсбольных бит. — Я не могу вам помочь, — повертела головой девушка. Голос прозвучал ровно, но внутри всё дрожало. — Я не имею отношения к его работе. Я просто… я никто в этом смысле. Просто сомелье. — Но вы же… — он осёкся. — Вы же с ним. Все говорят. Пожалуйста, Лефевр-сан. Мой брат хороший человек. Он просто ошибся. Он не заслуживает… — Я не могу, — повторила она твёрже. — Извините. Бар закрывается. Вам лучше уйти. Мужчина смотрел на неё ещё несколько секунд. В его глазах читалась мольба, смешанная с обречённостью. Как будто она была его последней надеждой, и только сейчас понял, что надежды нет. Только потом опустил голову, развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Она осталась одна.       Она стояла за стойкой, сжимая в руках бокал, и чувствовала, как внутри всё дрожит. Не от страха, от чего-то другого. От осознания. Вот так это работает. Его мир вторгается в её жизнь не только через его синяки и звонки. Он вторгается через других людей. Через незнакомцев, которые приходят к ней в бар и просят заступиться. Через их страх, их отчаяние, их трясущиеся руки. И она ничего не может сделать. Она не может помочь. Она не может изменить. Она может только стоять и смотреть, как очередной испуганный человек уходит в ночь, зная, что через несколько дней к нему «приедут». И самое паршивое — она понимала, почему этот Танабэ пришёл к ней. Он был прав. Она действительно была ближе всех к Ханме. Она действительно могла попросить и он, возможно, даже послушал бы. Не изменил бы решение, но дал бы отсрочку. Одну. В виде исключения. Но она не стала его обнадеживать.       Почему? Потому что если она один раз вмешается в его работу, то этот поток никогда не остановится. Завтра придёт ещё один должник. Послезавтра — ещё один. И она станет частью этой машины, не просто женщиной, которая ждёт его дома, а посредником, заступницей, тем человеком, через которого можно попытаться надавить на Бога Смерти.       Она не хотела этого. Она хотела остаться в стороне. Но теперь поняла: остаться в стороне невозможно. Его мир всегда будет просачиваться в её жизнь, как вода сквозь трещины в потолке. И та ничего не может с этим сделать.       Домой она шла пешком. Было уже поздно, но ей не хотелось в метро. Она шагала по вечернему Эбису, мимо закрытых магазинов и редких прохожих, и думала о человеке по фамилии Танабэ. О его брате. О том, что будет с ними в воскресенье. О том, что она могла бы помочь и не помогла.       «Я не имею отношения к его работе», — повторяла та. Но это было неправдой. Она имела отношение. Просто потому, что была с ним. Просто потому, что спала в его объятиях и жила под боком. Просто потому, что знала и молчала. И это молчание, это невмешательство, это «я просто сомелье» — оно тоже было выбором. Тяжёлым, горьким, но выбором.

Эбису. Суббота, 23:52.

      Она не спала. Сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Ноутбук давно погас. Телефон лежал рядом экраном вниз. В комнате было тихо, только холодильник гудел на кухне да ветер шумел за окном.       После ухода Танабэ она не могла найти себе места. Пыталась читать, не получалось. Пыталась отвечать на письма, слова расплывались перед глазами. Она прокручивала в голове этот разговор снова и снова. Его трясущиеся руки. Его бегающие глаза. Его голос, срывающийся на шёпот: «Поговорите с ним. Пожалуйста». И её ответ: «Я не могу вам помочь». Она сказала это, потому что так было правильно. Потому что нельзя вмешиваться в его работу. Потому что если она сделает это один раз, то это станет прецедентом. Но чувствовала Вив себя при этом отвратительно. Как будто захлопнула дверь перед носом утопающего.       В дверь постучали. Три знакомых, коротких удара. Она встала и пошла открывать. По пути бросила взгляд в зеркало — бледная, с кругами под глазами.       Ханма стоял на пороге. Выглядел уставшим, но не измотанным, обычная вечерняя усталость, не та, что после «работы». В руках пакет из комбини: онигири, пиво, какие-то снеки. Он протянул ей пакет: — Держи. Я не знал, ела ли ты. — Спасибо. — Она взяла пакет и отступила в сторону. — Заходи. Тот вошёл, снял ботинки, поставил их у двери, носки к стене, как всегда. Повесил куртку на крючок. Та самая куртка. С тем самым карманом. Она заставила себя не смотреть на неё. — Проходил мимо. Решил взять.— он сел на табурет и открыл банку. — Проходил мимо, — та хмыкнула. — Ты всегда «проходишь мимо» круглосуточного магазина. Это твой талант. — Один из многих.       Вивьен села напротив него, взяла онигири, развернула. Лосось. Он запомнил, что она любит. Или просто брал наугад, и так совпало. Та откусила кусочек и жевала, не чувствуя вкуса. Внутри всё было стянуто в тугой узел. Знала, что должна сказать. Знала, что этот разговор будет тяжёлым. И оттягивала его, как могла.       Оба молча пили пиво. Шуджи смотрел на неё, она чувствовала его взгляд, но ничего не спрашивал. Ждал. Он всегда ждал, когда она была готова заговорить.       Наконец та отложила онигири, вытерла пальцы салфеткой и сказала: — Сегодня в бар приходил человек. Он не изменился в лице. Просто коротко кивнул, едва заметно. Мол, продолжай. — Его фамилия Танабэ. Он сказал, что его брат должен тебе деньги. Что если к воскресенью не будет суммы, вы «приедете». Он просил меня поговорить с тобой. Попросить отсрочку. Она замолчала. Он молчал тоже. Его лицо было спокойным, ни удивления, ни гнева. Просто спокойное ожидание. — Я сказала ему, что не могу помочь, — продолжила девушка. — Что я не имею отношения к твоей работе. Он ушёл. И я… — запнулась, подбирая слова. — Он смотрел на меня как на последнюю надежду. А я его послала. — Ты не послала, — сказал тот спокойнее. — Ты сказала правду. Ты не имеешь отношения к моей работе. — Может быть, ты бы… — Нет, — перебил Ханма её. Голос был ровным, без резкости, но очень твёрдым. Таким тоном не спорят. Таким тоном ставят точку. Она моргнула. — Ты даже не дослушал. — Я дослушал. Ты хочешь, чтобы я дал отсрочку брату Танабэ. Я не дам. — Почему? Шуджи отставил банку пива и посмотрел на неё. В его глазах не было ни холода, ни раздражения, ни желания закрыть тему. Только спокойная, тяжёлая уверенность. — Я объясню, — кивнул тот. — Один раз. Чтобы ты поняла и больше не спрашивала. Брат Танабэ взял деньги три месяца назад. Два миллиона йен. Небольшая сумма, как он сказал. Но он взял их не у банка. Он взял их у меня. Точнее, у людей, которые работают на Кисаки. А мы не банк. Мы не даём деньги под расписку и не ждём, пока нам их вернут с извинениями. Он сделал глоток пива и продолжил. — Мы даём деньги под процент. Большой процент. И каждый, кто берёт, знает условия. Их объясняют. Подробно. Чтобы они понимали, что будет, если не заплатить. Брат Танабэ понимал. Он подписал бумаги и взял деньги. Это был его выбор. Взрослый, осознанный. Никто не приставлял пистолет к его голове. — Но его бизнес прогорел… — Такое бывает. Мне жаль, что у него не получилось. Но это не моя проблема. Она открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку — подожди, мол. — Когда ты берёшь кредит в банке и перестаёшь платить, что делает банк? Он начисляет штраф. Потом ещё штраф. Потом передаёт дело коллекторам. Потом забирает залог: квартиру, машину, бизнес. И никто не приходит к менеджеру банка просить отсрочку через его жену. Потому что все понимают: это бизнес. Условия известны заранее. Не можешь платить — не бери. Он помолчал, давая ей переварить. — У нас то же самое. Только мы не банк. У нас нет юристов, нет судов, нет приставов. У нас есть только репутация. Если я дам отсрочку брату Танабэ, завтра об этом узнают все. И послезавтра ко мне придёт ещё десять человек, которые тоже попросят отсрочку. Потому что «Ханма добрый, он даёт отсрочки, нужно только попросить через его женщину». И что мне делать? Всем давать? Тогда мне перестанут платить вообще. Давать, но не каждому? Тогда начнут говорить, что я непредсказуемый, что со мной нельзя иметь дело. И то, и другое — смерть для бизнеса. Он наклонился вперёд и посмотрел ей прямо в глаза. — Я не добрый, Вив. И не злой. Я — инструмент. Система работает, потому что все знают правила. Если ты берёшь деньги, ты их возвращаешь. В срок. С процентами. Если не возвращаешь — последствия. Всегда. Без исключений. Потому что стоит сделать одно исключение, и система рухнет. А когда система рухнет, начнётся хаос. И в этом хаосе погибнут люди. Не только должники. Те, кто работает на меня. Те, кто работает на Кисаки. Те, кто зависит от стабильности этой системы. Поняла? Она молчала. В голове звенело. Он говорил спокойно, без злости, без пафоса, и от этого его слова звучали ещё более неопровержимо. Как будто он не убеждал её, он просто объяснял, как устроен мир. Его мир. — Но он же просто человек, — начала та тихо. — Обычный человек, который ошибся. — Обычный человек, который взял деньги и не смог отдать. Таких — сотни. И с каждым из них что-то происходит. С кем-то мы договариваемся. Кому-то даём отсрочку, если видим, что он реально может заплатить. Но брат Танабэ не может. Он три месяца скрывался. Не отвечал на звонки. Врал, что деньги вот-вот будут. Тянул время. Он не искал решение — он прятался. А когда понял, что прятаться больше негде, послал брата к тебе. Он откинулся на спинку табурета. — Если бы он пришёл ко мне сам два месяца назад и сказал: «У меня проблемы, бизнес прогорел, дай мне время», я бы, возможно, дал ему отсрочку. Но он не пришёл. Он прятался. А теперь хочет, чтобы я был добрым. Добрым надо было быть три месяца назад, когда брал деньги. Шуджи замолчал. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно оседает. Не обида. Не гнев. Скорее, горькое, тяжёлое понимание. Он был прав. Во всём, что он сказал, была логика. Холодная, железная, неумолимая логика его мира. Где одно исключение может разрушить всю систему. Где люди, которые прячутся от долгов, не получают второго шанса просто потому, что они его не заслужили. И та не могла с этим спорить. Не потому, что боялась. А потому, что ей нечем было возразить. — Ты говоришь об этом так… — девушка замолчала, подбирая слово, — …буднично. Как будто речь о товаре. — Потому что это одно и то же, —кивнул старший — Твой мир и мой, они работают по одним законам. Просто у тебя товар — вино. У меня — деньги. И страх. — Но люди не товар. — А их обязательства — да. Ты же не плачешь над каждой бутылкой, которую продаёшь? Не думаешь о том, что её купит кто-то, кто потом напьётся и попадёт в аварию? Нет. Ты делаешь свою работу. Я делаю свою. Она опустила глаза. Смотрела на свои руки, лежащие на стойке. Они всё ещё дрожали, чуть-чуть, едва заметно. Девушка сжала их в кулаки и заставила замереть. — Я не знаю, как к этому относиться, — начала та. — Я понимаю, что ты говоришь. Понимаю логику. — Я и не жду, что ты будешь относиться к этому как я. Ты — другая. У тебя другое сердце. Другая голова. Ты не можешь просто выключить эмоции. И я не хочу, чтобы ты выключала. — Тогда что мне делать? — Не знаю, — он пожал плечами. — Это решать тебе. Я могу только объяснить, почему я поступаю так, а не иначе. А принимать это или нет — твой выбор. Он допил пиво и поставил банку на стол. Потом протянул руку и накрыл её ладонь своей осторожно, почти невесомо. — Слушай, ты не могла ему помочь. Даже если бы попросила, я бы не дал отсрочку. Не потому, что не уважаю тебя. А потому, что есть правила. И я не могу их нарушать. Даже ради тебя. Он перевернул её руку и переплела свои пальцы с её. Его ладонь была тёплой, сухой, знакомой до боли. — Ты всегда такой… ? — спросила она с горькой усмешкой. — Только когда нужно объяснять очевидное. — Очевидное для тебя. — Да. Для меня. Вив подняла к нему глаза. Ханма смотрел на неё спокойно, без давления, без ожидания. Он не требовал от неё ответа. Не ставил ультиматумов. Просто ждал.

Эбису. Понедельник, 11:47.

      В понедельник утром она решила зайти в магазин за продуктами. Обычный супермаркет в пяти минутах от дома, тот самый, где Ханма покупал онигири и пиво. Она бродила между рядами с корзиной, кидая в неё то, что попадалось под руку: молоко, хлеб, какие-то овощи, готовый салат в пластиковом контейнере. Мысли были далеко. На кассе она стояла в очереди за старушкой, которая очень медленно пересчитывала мелочь, и от нечего делать скользила взглядом по газетной стойке. Яркие обложки журналов, спортивные газеты, какие-то бульварные листки с кричащими заголовками. Она уже хотела отвести взгляд, когда заметила знакомую фамилию. «Танабэ».       Маленькая заметка внизу третьей полосы, в разделе городской хроники. Она не покупала газеты, новости читала в телефоне, но эта фамилия зацепила взгляд, как рыболовный крючок. Она взяла газету с полки. Пробежала глазами по строчкам.       «В воскресенье вечером в районе Кабуки-тё был жестоко избит местный предприниматель Танабэ Хироси, 34 года. По словам очевидцев, на мужчину напали несколько человек в тёмной одежде. Пострадавший госпитализирован с многочисленными переломами рёбер, обеих рук и челюсти. Врачи оценивают его состояние как тяжёлое, но стабильное. Полиция рассматривает версию о конфликте на почве долговых обязательств. Сам пострадавший от дачи показаний отказался.»       Вивьен перечитала заметку трижды. Буквы расплывались перед глазами. Танабэ Хироси. Тридцать четыре года. Переломы рёбер. Обеих рук. Челюсти.       Она стояла посреди супермаркета, сжимая газету в руках, и чувствовала, как кровь отливает от лица. Перед глазами встало лицо того мужчины, Танабэ, который приходил к ней в бар. Его дрожащие руки. Его бегающие глаза. Его голос: «Мой брат взял деньги... Поговорите с ним. Пожалуйста». Брат, который боится за брата. Танабэ.       В воскресенье вечером, именно тогда, когда Ханма сказал ей: «Всё хорошо, обошлось без крови, они отдали деньги», этого человека избивали. В Кабуки-тё. Несколько людей в тёмной одежде. Переломы рёбер. Обе руки. Челюсть. «Обошлось без крови». — Девушка, вы будете платить? — голос кассира вырвал её из оцепенения. — Да, — она машинально положила газету на ленту, расплатилась, схватила пакет и вышла из магазина.       Он соврал ей. Посмотрел в глаза и соврал. Сказал: «Они отдали деньги, никто не пострадал». А на самом деле в это время человека ломали. Били по рёбрам. По рукам. По лицу. До состояния «тяжёлого, но стабильного». А она, она сидела дома, пила с ним чай, слушала его спокойный голос и верила. Как дура. Как последняя дура.

Эбису. Понедельник, 19:23.

      Шуджи пришёл вечером. Без звонка, как обычно. Три удара в дверь, она открыла и молча отступила в сторону, пропуская его внутрь. Он вошёл, снял ботинки, повесил куртку. Всё как всегда. Как будто ничего не случилось. — Привет, — кивнул тот. — Я взял онигири. И пиво. Ты голодная? — Нет.       Парень бросил на неё короткий взгляд: быстрый, оценивающий. Он уже понял, что что-то не так. Она видела это по тому, как он чуть нахмурился, как его плечи стали чуть более напряжёнными. Но тот ничего не спросил. Просто выложил еду на стойку и сел.       Вивьен не села. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на него. Газета лежала на стойке, сложенная так, чтобы была видна заметка. Тот заметил её не сразу. Сначала открыл пиво, отпил. Потом его взгляд упал на газету. На заголовок. На фамилию. Потом поставил банку и поднял глаза на неё. — Ты знаешь, кто такой Танабэ Хироси? — спросила она. Голос прозвучал ровно, но внутри всё клокотало. — Знаю, — кивнул старший. — Это тот человек, который приходил ко мне в бар. Да? — Да. — Не его брат. Он сам. — Да. Она перевела дыхание. Пальцы, скрещенные на груди, сжались в кулаки. — Ты сказал мне в воскресенье, что всё обошлось. Что они отдали деньги. Что никто не пострадал. Ты сидел здесь, на этом самом месте, и врал мне в глаза. Он молчал. Смотрел на неё спокойно, без вызова, без попытки оправдаться. Просто смотрел. — Я не спрашиваю, почему ты это сделал, — продолжала Вив, и голос начал дрожать, как бы та не пыталась его удержать. — Я понимаю почему. Он должен был деньги. Он не отдал. Я всё понимаю, Шуджи. Но почему его брат? Зачем ты соврал мне? Она не закончила. Голос сорвался. — Зачем ты соврал? Почему? Шуджи отвёл взгляд. Посмотрел в окно. На серую стену. Молчал. Потом заговорил тихо, ровно, без эмоций: — Потому что так будет лучше. — Лучше для кого? — Для тебя. — Ты не имел права решать за меня! — Вив почти крикнула, но сдержалась в последний момент, и голос прозвучал сдавленно. — Я не ребёнок. Я не фарфоровая кукла. Я взрослая женщина, которая знает, с кем связалась. И я заслуживаю правды. Всегда. Какой бы хреновой она ни была. Он развернулся к ней резко, всем корпусом. Его лицо стало жёстче, не злым, но закрытым. Как будто он захлопнул внутреннюю дверь. — Хорошо. Ты хочешь правду? Вот правда. Танабэ пришёл в бар и попросил тебя заступиться за него. Он пришёл к тебе. К моей женщине. Он перешёл черту, Вив. Есть вещи, которые нельзя делать. Нельзя использовать тебя как рычаг давления на меня. Он думал, что если ты попросишь, я сломаюсь. И использовал это. Он сделал паузу. Его голос стал жёстче. — За это он поплатился. Не за долг. Долг был бы отработан в любом случае: забрали бы деньги, возможно, наказали бы, но не так. А так, как в газете, это за тебя. За то, что он посмел прийти к тебе. До неё только сейчас начало доходить. — То есть… — она запнулась. — Его избили так жестоко не из-за денег? А из-за меня? — Из-за того, что он пришёл к тебе, — повторил тот раздельно. — Ты — не часть этого мира. Ты — другое. Ты не должна была видеть его, не должна была выслушивать его просьбы. Он не имел права втягивать тебя. И он за это заплатил. Она закрыла рот. Открыла. Закрыла снова. Ей казалось, что пол уходит из-под ног. — То есть если бы он не пришёл ко мне, он бы… отделался легче? — Возможно. — И ты… ты сам это решил? Что его надо наказать за то, что он пришёл ко мне? — Да. Она покачала головой. Внутри всё смешалось: злость, ужас, непонимание, какая-то дикая, иррациональная вина. Она думала, что всё это из-за денег. Из-за долга. Из-за того, что он не заплатил вовремя. А оказывается, из-за неё. — Шуджи, — сказала медленно девушка, пытаясь удержать голос ровным, — ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Ты избил человека за то, что он пришёл ко мне и попросил о помощи. — Я наказал его за то, что он перешёл границу. Он знал, что делает. Он знал, что ты моя женщина. И он всё равно пришёл. — Я не твоя женщина! — она почти выкрикнула. — Я не твоя собственность, чтобы за меня наказывать! Я не часть твоей мафиозной структуры! Я просто… я просто, блядь, сомелье! Я наливаю вино! И я не просила тебя никого наказывать за меня! Он молчал. Его лицо ничего не выражало. — Ты вообще понимаешь, что я сейчас чувствую? — продолжала девушка, и голос срывался. — Я читаю газету и вижу, что человека, который стоял передо мной в баре и умолял о помощи, избили до критического состояния. Я думаю, что это из-за денег, из-за дурацкого долга. А потом ты мне говоришь, что это из-за меня. Что если бы я его послала сразу, если бы я не стала с тобой говорить, если бы я просто… блядь, да что я должна была сделать? — Ты всё сделала правильно, — кивнул парень. — Ты сказала ему, что не можешь помочь. Ты рассказала мне. Это он сделал неправильно. Он пришёл к тебе. И он заплатил за это. — Слишком дорого заплатил! — Это не тебе решать. — А кому? Тебе? Ты судья и палач в одном лице? Ты решаешь, кому жить, кому умирать, кому ломать рёбра? — Да, — кивнул тот спокойно. — Это моя работа. Я тебе говорил. Она замолчала. Воздух в комнате стал тяжёлым, вязким. Она стояла у стены, он сидел на табурете у стойки, и между ними было расстояние в два метра, и пропасть в тысячу километров. — Я не могу так, — промычала наконец брюнетка. Голос был тихим, почти шёпот. — Я не могу жить с мыслью, что кто-то пострадал из-за меня. Что ты кого-то избил, жестоко, до переломов, до больницы, потому что он пришёл ко мне. Потому что я существую. — Это не из-за тебя, — вновь вмешался Шуджи. — Это из-за него. Из-за его выбора. Он выбрал прийти к тебе. — Но наказание выбрал ты. — Да. И я сделал бы это снова. Вивьен посмотрела на него. На его спокойное лицо. На его глаза: тёмные, глубокие, без тени сомнения. Он не сожалел. Он не извинялся. — Ты пытаешься меня изменить, — начал вдруг Ханма, и в его голосе появилась новая нота. Не гнев, скорее, усталость. — Ты, может, сама этого не замечаешь, но ты пытаешься. Ты хочешь, чтобы я был другим. Чтобы я пожалел этого мудака. Чтобы я простил его за то, что он пришёл к тебе. Чтобы я подумал: «Ой, Вив расстроится, давай-ка я буду помягче». Но я не буду помягче. Я не могу. И не хочу. — Я не пытаюсь тебя изменить, — возразила девушка, но голос прозвучал неуверенно. — Пытаешься, — он покачал головой. — Может, не специально. Но ты хочешь, чтобы я был кем-то другим. Тем, кто учится пить вино, кто носит круглые очки, кто ездит с тобой к морю. И я этот человек с тобой. Но я ещё и другой. Тот, кто ломает рёбра должникам, которые перешли черту. Тот, кто носит пистолет в кармане и не моргает, когда нажимает на курок. Это тоже я. И я не разделяюсь. Не могу. Он встал. Подошёл к ней не вплотную, но близко. — Ты либо принимаешь меня целиком, либо нет. Со всем, что я делаю. Со всем, что я из себя представляю. Я не буду меняться. Я не стану мягче. Я не стану добрее. Я — тот, кто я есть. И если тебе это не подходит… — он не закончил. Слова повисли в воздухе. Вивьен смотрела на него. Глаза защипало, но та не плакала, думала, что не плакала. — Это ультиматум? — спросила вдруг. — Нет. Это правда. Ты просила правды — вот она. — И что мне с ней делать? — Не знаю, — он пожал плечами. — Думать. Решать. У тебя есть ещё пара дней до отъезда. Шуджи взял куртку с вешалки, накинул на плечи. — Я пойду, — кивнул тот. — Тебе нужно побыть одной. Подумать. А мне нужно… работать. — Шуджи. Он остановился у двери. Обернулся. — Ты хотя бы понимаешь, что мне больно? — спросила та. — Не из-за того, что ты сделал. А из-за того, что ты считаешь это нормальным. Что ты не видишь в этом проблемы. Что для тебя это просто работа. — Понимаю, — кивнул парень. — И мне жаль. Правда. Но это ничего не меняет       Он вышел. Дверь закрылась.       Она осталась одна. Села на кровать, обхватила голову руками и замерла. Внутри было пусто. Ни злости. Ни слёз. Только глухая, звенящая пустота. Он был прав. Она пыталась его изменить. Не сознательно, нет, но внутри неё жила надежда, что он может стать другим. Что любовь к ней сделает его мягче. Что ради неё он сможет отказаться от самого страшного в своей работе.       Но он не мог. И не хотел.       И теперь перед ней стоял выбор: принять его таким, какой он есть, со всей его жестокостью, с его миром, с его правилами, с его «работой». Или уйти.       Вивьен ещё не знала, что выберет. Но впервые за долгое время она ясно видела: середины не существует. Есть только да или нет. С ним или без него. Третьего не дано.       Она легла на кровать и уставилась в потолок.       Трещина была на месте. Она стала шире.